В поэтический мир Владимира Салимона войти нелегко. На первый взгляд все просто: бодрая интонация, энергичный ритм, зримые образы, живой язык. Импонируют резкость, неуспокоенность.

Изнеженный аристократ.

Но в то же время —

не вражье семя —

духовный пролетариат.

Рабочий класс по существу.

По сути дела,

дичает тело без души, душа без тела.

Тем паче — не во сне, а наяву.

Тем более обидно до соплей,

что, между прочим,

печально стать чернорабочим,

быть белоручкой веселей.

Хоть с трибуны читай. Актуально, иронично. Крупный план — без всяких метафорических причуд и тонкостей. Да и герои все — выходцы из народа: бомжи, электрики, стряпухи и т.д.

Подобных стихотворений в сборнике Владимира Салимона “Раз и навсегда” довольно много. Особенно в книге “Брильянтовый и золотой”. Напор, уверенность в собственной правоте сквозят в каждой строке. Это не вдумчивый диалог с собою или с чутким читателем, а открыто полемическое обращение во сне, вызов всем, кто способен его принять.

Однако Салимона-поэта, на мой взгляд, нужно искать гораздо глубже. В тихой, не крикливой гражданской лирике, без обличительного пафоса голос автора звучит искреннее и убедительнее.

Хлебопашество и скотоводство.

Отчий край.

Не хочу мирового господства —

так и знай.

Либо поле под паром.

Либо лес над рекой.

Со своим самоваром

долгожданный покой.

Стихи о Родине писать трудно. Слишком много было спекуляций на эту тему. Выхолостилось в современном сознании само понятие. Настороженно и недоверчиво впускает в себя читатель такие стихи, прислушивается — нет ли фальши. Салимон не боится заново открывать в себе чувство любви к Отечеству, пробовать на вкус давно забытые слова:

Довольно для начала

скрипучего причала,

плакучих ив по сторонам,

чтоб тайный смысл открылся нам

таких давно забытых слов,

как отчий край,

родимый кров,

Отечество,

которое едва ли

мы чаще славили с тобой, чем проклинали.

Переживания, ведущие к глубокому, метафизаическому вчувстввованию в окружающий мир, требуют более тонкой словесной ткани. Салимон умеет гармонично сочетать форму и содержание — хрупкий лирический импульс не ускользает, а, как клубок, разматывается в пространстве стиха, в едином эмоционально-смысловом напоре:

Наутро солнце не взошло.

Напротив, как мне показалось,

корнями в землю проросло

и там осталось.

Это из книги “Колючая вода”. Вот еще, оттуда же:

Воды колодезной глоток,

как сумеречный холодок:

хотя ничуть не больно,

поморщишься, поежишься невольно.

Слегка плечами поведешь —

вода в реке колючая, как рожь.

“Колючую воду” невозможно увидеть, пощупать; но передано это ощущение очень точно. Здесь нет отстраненности, вялой философичности; связь с внешним миром сохранена: “ничуть не больно” — ощущение вполне телесное и реально существующее. И именно в таком, подлинно поэтическом состоянии возможно целостное слияние с миром, возникновение доверия к нему. Рассудок молчит, поэт начинает видеть сердцем:

Свет Истина на землю пролила,

и сделалась белым-бела

земля, казавшаяся черной мне.

А небо — голубей вдвойне.

Зима картину прояснить спешит.

Рисунок изредка небрежностью грешит,

но чувствуется твердая рука.

Высокий холм.

Глубокая река.

К сожалению, таких стихов в книге не много.

Возможно, это обусловлено темпераментом автора, возможно — творческим методом: от внешнего к внутреннему, а не наоборот. Слишком громкая словесно-интонационная оркестровка часто уводит — по касательной к смыслу, не давая возможности проникнуть в него. Размашистые мазки скрывают хрупкий смыслообразующий контур; появляются рассудительность, жесткость:

Чем больше в небе голубей,

тем небо кажется грубей.

Аляповатей даже.

Вот как деталь работает в пейзаже,

и мелочь всякая подчас свое берет.

Бить голубей предпочитаю влет.

Над головой моей взмывая ежечасно,

чтоб взор художнику не застили напрасно.

Если голуби здесь “деталь в пейзаже”, то что значит “бить влет”? Избавляться от деталей? Сохранять чистоту небесного листа? Допустим, хотя выглядит это не слишком убедительно. Но стоит ли писать стихотворение лишь для того, чтобы посвятить читателя в свой художественный метод?.. (Вообще в этой книге Владимира Салимона, на мой взгляд, немало случайных и небрежных — возможно, нарочито небрежных — строк.)

Поэтическое слово Владимира Салимона не обязательно слово метафоричное или символичное, идущее по пути отказа от своего прямого смысла посредством приобретения контекстуальной многозначности; многозначность может достигаться нарочито грубым вторжением прозы, и образ может создаваться на основе контраста — проза как бы прошивает тонкую поэтическую ткань крепкими стежками. Здесь важна интонационная спайка, делающая швы почти незаметными:

Присутствие дождя

нисколько неуместно.

И так в квартире тесно.

Хотя —

он хлещет за окном

и стулу со столом

дождь — не помеха.

Ну разве что для смеха

на подоконник вскочит —

запляшет, затопочет.

Обрызжет с горем пополам

водой живою мертвый хлам.

Лирический герой Салимона многолик. То он язвителен, насмешлив и зол и вносит в стихи обличительный пафос:

Из окна

полоса отчужденья видна

между мусорной свалкой и девственным

лесом —

эволюцией и прогрессом.

То прорывается прикрытое иронией подлинное чувство:

От счастья или от обиды,

что жизнь проходит стороной,

заплачешь, брызжа ядовитой

ликероводочной слюной.

Кстати, ирония у Салимона тоже “многолика” и всецело зависит от настроения лирического героя. Она может быть злой, добродушной, усталой, задиристой, грустной и т.д. Главное — она не разрушает, а преодолевает, не просто уничтожает старое, но и пытается создавать новое мироощущение. Именно эмоциональная гамма иронии, ценностные сдвиги, рождаемые ею, дают ключ к пониманию этого поэта.

Но, случается, лирический герой забывает, что он должен быть мужественным и сильным, и тогда проступает сокровенное и беззащитное:

Когда мы в поле рвем цветы,

едва ли замечаем,

как перед ними я и ты

колени преклоняем.

Растерянность перед привычными вещами:

Старик, пожав мне руку,

обрек меня на муку:

никак не мог понять я,

в чем смысл рукопожатья.

Несмотря на патетичность и броскость стихов, претендующих на некое абсолютно достоверное знание, автор ни в чем не уверен; поэт как бы ощупывает мир, не переставая ему удивляться, и выстраивает его в стихах заново, зная, что ни один из вариантов не даст окончательного ответа, завершенного образа. Между верой и неверием вырастает пространство смутное, темное, полное тяжелых предчувствий, где два полюса — отчаяния и надежды — почти неразличимы:

Кем бы ни был мир затеян

и с какой замышлен целью,

изначальный смысл потерян.

Тьма клубится над купелью.

Надеяться не на что. Но вот из другого стихотворения:

Одного желанья мало.

Чтоб заполнить пустоту,

словно лампу вполнакала,

в небе Бог зажег звезду.

Темно. Но не беспросветно — все-таки “Бог зажег звезду”.

На сорок сороков

церквей и колоколен

садится снег и оседает пыль.

Но если мир настолько болен,

что впору сдать его в утиль,

я верю —

из небытия

для новой жизни возродится,

на радость нам — из вторсырья —

золотоглавая столица.

Нужно верить и ощущать в себе силу противостоять слепой энергии разрушения, отважно смиряя пафос иронией:

Не прослезимся ни за что.

Дождь проливной, мороз трескучий —

все нипочем — собьемся в кучу.

На нем тулуп. На мне пальто.

Владимир Салимон. Раз и навсегда. Избранные стихотворения. — М.: МК-Периодика, 2002.