* * *

Никто не спросит: «Ты была любима?»
Как облака, пройдут все судьи мимо.

Никто не спросит: «А сама любила ли?»
Бесстрастно льют благоуханье лилии.

Сама себя земным судом суди,
тихонько приложив ладонь к груди.

Ты слышишь сердце — тайный метроном? 
Сама себя суди земным судом.


              * * *

Утро — жемчужное, тонкое,
дрожащее, как душа
матери над ребенком…
Как земля хороша! 
Цветок-китайчонок наискосок 
раскрыл еще сонный глазок.
Белка прыгает для разминки,
на лету сумев проглотить
две росинки — две витаминки…
Паук свою драгоценную нить
протянул, как в окне приманчивой лавки: 
вот, мол, колье для модниц, для мух…
Тоже мне, ювелир в отставке,
магистр утонченных мук!
Впрочем, каждый промышляет, как может,
и это — никого не тревожит.
Туман клубится, туман…
Река дымится, как чашка
с парным молоком… Букашка
к лешему вползает в карман,
неисповедим ее путь… Бедняжка!
Тут ведь не Лондон, не крикнешь: «Кеб!»
Дорожка  кривая и случай слеп.
А лешему — что? Смешно, да и только…
Но  вот и солнце прожгло  белизну
и лежит — апельсином на столике.
Дай подойду,  поближе взгляну!
Утро! Сказка, только что сочиненная, 
еще  не просохли чернила…
Река стала синей — и, влажно-зеленая,
осина над ней проступила…


              * * *

Может, пятница, может, среда.
Никогда не придешь, никогда.

Может, вторник, а может, четверг.
Все земные дороги — отверг.

Понедельник, суббота — так что ж? 
Никогда, ни за что не придешь.

Невозможно такое понять.
Хоть бы камень холодный обнять! 

Хоть бы дрогнула тень на песке,
как улыбка у губ  в уголке.

Но и нож теперь — не разомкнет
горизонтом сомкнувшийся рот.

Пуст мой ящик почтовый… Но нет: 
в нем белеет рассеянный свет,

ненаписанных писем душа,
ей не нужно карандаша,

адрес временный — ни к чему…
Ненаписанное — пойму.

Может, пятница, может, среда.
Никогда  не придешь, никогда.

Миллионный четверг промелькнет…
Все равно: воскресенье придет.


              * * *

Вдруг припомнила все, зарыдала,
Десять  шпилек на  стол уронив.
Александр Блок

Быт — это Бытие, которое,
как Лир, от царства отреклось.
Играют отсветы истории
на шпильках, в темноте волос.

Что — шпилька? Так — пустяк, безделица,
но ждет касания руки…
А жизнь — одна. Она не делится
на главное и пустяки.


              * * *

Это вечно, незыблемо: полка с книгами,
в сирень распахнутое окно…
Оказалось только счастливыми мигами 
то, что было  навеки дано.

Я бессмертной была и не знала про это.
Первым снегом бумага ложилась на стол…
Как мне нравилась штора зеленого цвета
тем, что отсвет бросала на чистый пол!

Как мне нравился чай  с легким привкусом дыма!
Он весь день кипел на живом огне,
красный уголь в печи, как руины Рима,
открывал величье пурпурное мне.

На закате стрижи с пронзительным свистом
проносились так низко, как только могли…
И казалось счастье не то чтоб близким,
но покорно ждущим на краю земли.

И спешить  туда мне было не надо: 
я и так, без счастья, — счастливой была,
потому что вливалась прохлада из сада
и, казалось, — звонили колокола.

Почему? Откуда? Ведь я же помню: 
храм снесли когда-то на высоком холме…
Но вставало облако, светло и огромно,
и бежала тень от него по земле.


              * * *

Вам кажется, что синий черт,
пожалуй, желтого красивее? 
Но чертовщина не влечет
меня ни желтая, ни синяя.

Хотите душу вы продать,
но думаете, что приличнее  
ее в аренду будет сдать? 
Что ж, это — ваше дело личное!

Сумел же лысый до  седин
дожить — и вы вольны надеяться…
Поможет синий господин 
и желтый — также, разумеется.


              * * *

Не Аввакум был осужден — он сам 
судил царя, что сбился  тот с дороги,
он и в остроге — требовал подмоги,
вздымая грозно посох к небесам.

Мне жаль и Аввакума, и царя…
Как много смертной скуки в смертной муке!
Кликушествуя,  бешено горя,
прожили оба — с истиной в разлуке.

Что — Истина?.. Бог завещал любить.
Но как любить, когда трещат суставы,
когда крушит неправого — неправый? 
Как смертный грех палачества избыть? 

Вы много на земле понять смогли? 
Среди надсады, крови, гнева, глума
ткань мироздания насквозь прожгли
глаза неистового Аввакума.

Вот с той поры, наверно, и пошло: 
озоновые дыры… мир в тревоге…
Да, призадумаешься, и — зело,
какие  выбираем мы  дороги.


              * * *

Я укрывалась голубою шалью,
я грелась возле красного огня…
Печаль глядела на меня с печалью — 
а как еще глядеть ей на меня? 

Нахохленною золотою птицей
она сидела в сумрачном углу…
И сладко было мне  сомкнуть ресницы,
но не хотелось уходить во мглу.

Я поднималась, шевелила угли,
опять садилась около огня…
И золотая птица глазом круглым
внимательно смотрела на меня.

Что в сердце у меня прочесть хотела? 
Когда-то я, любимых не виня,
сама тревожно и светло горела…
А вот теперь — лишь греюсь у огня.


              * * *

Кто говорит  о первородстве,
о том, что Слово было Бог? 
Есть интересное уродство,
есть завлекательный порок.

Собой торгуют, небесами.
Погубят душу — ну и пусть!
Я не встречаюсь под часами
ни с кем — я времени боюсь.

Не привлекает комплекс белки — 
бежать в горящем колесе,
и перестройки, переделки
давно мне надоели все.

Мне нужно знать, что прочно держит
старик Атлант небесный свод,
что хлеб в  сельпо сегодня —  
				      свежий…
А прочее, как дым, пройдет.


              * * *

Чтоб написать о «серебре
и сонном колыханье», 
конечно, надобен талант,
но также — и ручей,
который вечен, чист
и хочет стать стихами…
Фет не предвидел ад
чернобыльских ночей.
Не в меру «прогрессивные» его
за «эстетизм» клеймили неустанно…
Но Фет воспел Природу до того,
как начали ее губить по плану.
Где обрести, по этакой поре,
теперь второе, третье ли дыханье — 
чтоб написать опять о «серебре
и сонном колыханье»?


              * * *

Кто там?.. Никто. Тишина
ходит, бесшумнее кошки.
Белый цветок, как луна,
вслед ей качнулся на ножке.

Кто там?.. Сказали: никто!
Это туман наползает,
кутается в пальто,
смотрит пустыми глазами.

Кто там?.. Никто, говорят.
Тихо, пустынно за дверью.
Выйду — в пустыню ли, в сад.
В то, что одна, — не поверю.

С юности до седин: 
«Кто там?..» Уймешь ли тревогу?
Знаю, что кто-то — один — 
вышел опять на дорогу…