Гутов Александр Геннадиевич родился в Москве в 1963 г. в семье учителя физики (отец) и инженера химического предприятия (мать). В 1980 г. закончил среднюю школу в Кузьминках и поступил в МГПИ им. Ленина на филологический факультет. К этому времени уже писал стихи. Закончил институт в 1985 г.

С 1986 г. преподает в школе № 1143 литературу и русский язык. Дважды становился победителем конкурса «Учитель года» Юго-Восточного округа, занимал призовое место в московском конкурсе. Участвовал в разработке новой программы литературного образования, выпустил методические пособия. В 1995 г. стал лауреатом премии московского мэра в области образования, в 2002 г. присвоено звание «Заслуженный учитель России», получил премию правительства Москвы в области образовательных технологий.

С 1997 г. выступает с чтением своих стихотворений в рок-кабаре Алексея Дидурова..

              * * *

Сын земли городской 
От макушки до пят, 
Заоконной тоской 
Насыщающий взгляд,

Человек из толпы, 
Где локтем под ребро, 
Я рисунок судьбы 
Вижу в схеме метро.

Мы в дороге молчим, 
Наши жесты скупы. 
Кто из нас отличим?
Кто из нас вне толпы?

Униформе под стать 
Мой потертый кожан, 
Трехэтажная «мать» — 
Не бомонд парижан.

Я со всеми бегу 
В ежедневном броске. 
Я — иголка в стогу, 
Я — крупинка в песке.

Я тепла хоть микрон 
Схороню в глубине, 
Как последний патрон 
Берегут на войне.

И вагонную пядь — 
Свой короткий покой —  
Завоюю опять 
В плотной кладке людской.

   Отбой

Сомкнувшись в шесть тугих колонн, 
О плац бьем сапоги. 
Идешь, зажат со всех сторон, 
Орешь какой-то гимн.
Про то, что ветры веют с гор 
И кто-то на посту, 
Ревет в сто глоток страшный хор, 
Аж слышно за версту.
Сержант — гармошкой сапоги,
Снежок воротничка. 
«Не слышу, вашу мать, шаги,
Хреновые войска!»
Аллея, как назло, узка. 
«Сомкнуться и терпеть! 
Живей, еще я добр пока,
И громче песню петь!»

Допели — рад воротничок. 
Вот и кирпич казарм. 
«Минута — всем занять толчок!» — 
Кричит наш командарм.

И вот шесть взмыленных колонн 
Одну штурмуют дверь. 
Сопенье, мат со всех сторон 
И несколько потерь.

В сортир ворвался, как прибой, 
Саперный батальон. 
«Минута кончилась — отбой!» — 
Орет Наполеон.

Тут и секунды не блажи. 
Сержант могущ, как Бог. 
Все по-уставному сложи:
Портянки на сапог

И в койку, разом, поскорей 
Уйти в короткий сон. 
И вдруг последний у дверей.
Нет, не успеет он.

Сержант осклабился слегка:
«Подъем!» — и все в проход, 
Портянки, раструб сапога. 
Стоит понтонный взвод.

Из-под пилотки на глаза 
Соленый льется пот. 
«Отбой!» — ну пронеслась гроза. 
Момент — и в койках взвод.

«Подъем!» — не думай, ты — кремень, 
Все вытвержено в лоск:
Хэбешка, сапоги, ремень. 
«Успел!» — подскажет мозг.

«Отбой!» — портянки на сапог, 
Хэбе с пилоткой прочь, 
Последний в койку марш-бросок — 
И провалиться в ночь.

Нам повезло, и наш сержант 
Нам не испортил дня. 
Я слышал, что какой-то Дант 
Служил здесь до меня.

5 апреля 1997 г.

              * * * 
Оскопленная роща средь камня и пыли, 
Суетливая площадь, где полгорода в мыле;
Лишь один неподвижен и в роли мессии 
Вознесен и приближен к стеклянной «России». 
Пару жестов скупых, хоть при жизни раскован, 
От забав голубых высотой застрахован. 
В этом городе странном, бывшем красным когда-то, 
Словно рваная рана или алая дата, 
Я родился и выжил, эпохой дышал. 
Диаматы мурыжил, по стройкам шуршал. 
Я носил кирзачи, я видал города, 
Кое-что заучил, кое-что навсегда. 
Как чугунно тяжки были прежние годы, 
Где пытались в пески двинуть с Севера воды, 
Где старик, свой финал всем являя с экрана, 
Моих сверстников гнал в злое пекло Афгана,  
Где остригли тайгу, как у дома аллейку, 
Эпохальную выстроив узкоколейку.

Но эпоха пришла необычной окраски:
Обнажились тела и посыпались маски. 
Превращенья просты и предсказаны даже:
Обернулись мечты ослепительной лажей, 
Превращенье в нахала юнца нахаленка, 
В золотого тельца — золотого теленка. 
Что ни год — то в итоге считай високосным, 
За афганский поход муки приняли в Грозном. 
Стали Крезы богаче, как обрушилась хата. 
Не усвоить иначе урок диамата.
Декабрь 1997 г. — январь 2002 г. 

              * * * 
			  
В этом странном вертепе 
Все идет невпопад. 
Перелески и степи 
Меньше чьих-то палат. 
Промерзает до хруста 
В черных лужах вода, 
И в почете капуста, 
А рубли — как когда.
В этом странном вертепе 
Барыши — с авантюр, 
На пророках не цепи — 
Пиджаки «От кутюр». 
Но волнуются Крезы, 
Хоть везде КПП, 
Первых нот «Марсельезы» 
Слыша звуки в толпе.

А в моем Вавилоне, 
Где пространства — в обрез,
Косяки, как в затоне, 
Пропускает Совбез. 
Тянет школьницу к травке, 
Прет охранник добро. 
Вот бы памятник Кафке 
Где-нибудь у метро.
В этом странном Содоме 
Все реформы — в пике. 
Часть страны — сразу в коме, 
Часть страны — в столбняке. 
Что ни праздник — ни к месту, 
Что ни дом —Ќбез ворот. 
Вольно Русту и Весту 
Среди наших широт.


Тридцать первое декабря 2002 года

Этой ночью святитель Никола 
По заснеженным тропам 
От Камчатки дойдет до Оскола 
И своротит к Европам.
Вырвет нас из трясины мертвящей, 
Хватки буден бульдожьей, 
Запах хвои напомнит пьянящий, 
Шум волненья в прихожей.
В сердце, может быть, тронет такое, 
Добираясь до сути, 
Тридцать девять прожитых с лихвою 
Очищая от мути.

В нимбе искр, избавляясь от плена, 
Память — лучшее средство — 
Мне закатит, проворная, в вены 
Пару кубиков детства.

Пусть еще позади перегонец, 
Что на счастье был скуден, 
Этот день, словно старый червонец, 
Среди мелочи буден.

Нынче ночью, таинственно-длинной, 
Черт-те что обещая, 
Выйдет кто-то под маской козлиной, 
Стрелки на год смещая.

Декабрь 2002 г.


              * * * 
			А.А. Дидурову

Ты — стареющий гид 
По московскому дну. 
За стеной твой Аид 
Точит зуб на струну. 
Бывший мальчик, хитрец, 
Что жевал лебеду, 
Ты — джинсовый скворец 
В коммунальном аду. 
Чай остыл на столе, 
Взгляд соседи косят:
Обречен на сто лет — 
Отмотал пятьдесят. 
Не девятый ли круг, 
Не повторный ли срок? 
Стих жесток и упруг, 
Как взведенный курок.

              * * *
			   
Неловко новый день встречая 
В седьмом часу, 
Иду в сопровожденьи лая 
Каких-то сук.

Меня обнюхав понемногу,
Решили — свой, 
И Цербер уступил дорогу
И снял конвой.

Тропинка вьется средь подобных 
Двух гаражей,
Как в древности средь монстров злобных 
Шел путь мужей,

Что плыли по волнам пролива 
В какой-то край. 
А надо мной без перерыва 
Вороний грай.

Краснеют острой буквы грани. 
Взгляд — на ходу:
Орфей с гитарой об Афгане 
Поет в аду.

Торговли мелочной авгуры 
Сулят товар, 
Мелькают тени, лица хмуры 
И слаб навар.

И здесь же — быстрая работа, 
Взяв документ, 
С моей персоной сверит фото 
Мальчишка — мент.

Он козырнет мне — знак, сулящий:
Свободен путь. 
И это жизни настоящей 
Простая суть.

Ноябрь 2002 г.

              * * * 
			  
Горизонты сужая, 
Выплывают дома. 
Не своя, не чужая, 
В город вторглась зима. 
Не пейзаж после битвы — 
Прежний мир на юру. 
Как по лезвию бритвы, 
Ты идешь по двору. 
Горожанин со стажем 
И к тому ж пешеход, 
В муравейнике нашем 
Знаю: сутки — за год, 
Серый камень асфальта, 
Ветер бьет наугад, 
Как иконная смальта, 
На рекламе оклад. 
Здесь не рай, не пророки, 
В наши кущи — без виз, 
И покатость дороги 
Чуть заметная вниз. 
Но какие поэты 
И какая печаль, 
Но какие рассветы 
На Оке я встречал! 
Как в отчаянных спорах 
Мысль прорваться спешит, 
Листьев выцветших ворох 
Как под ветром шуршит. 
Чьи-то лица навстречу, 
С теплым светом из глаз. 
Мимоходом замечу:
Жизни ход не угас. 
Бит и ветром, и градом 
(Хоть на ключ запирай) 
Мир, что кажется адом, — 
Наш единственный рай.

Ноябрь 2002 г.

              * * * 
			  
Все переменится:
Время, пейзаж, 
Деньги, азы. 
Старые козыри выйдут в тираж 
Или в тузы.
Вырастет девица. 
Грудью тугой
Станет пленять.
Все перемелется.
Словно мукой,
Выбелит прядь.
Карты тасуются. 
Кто-нибудь сдаст — 
Выкрикну: «Вист». 
Годы спрессуются 
В тоненький пласт,
Текста — на лист.
Все перемелется:
Мысли, слова, 
Шрамы, рубцы. 
Вырастет деревце, 
Брызнет листва, 
Крикнут птенцы.