Голова лежала на плече

Голова лежала на плече,
как чугунное ядро на палубе эсминца.
Что ему, ядру, под утро снится? —
Черный Роджер на ветру,
три пробоины в борту —
или сколько там пробоин?
Бедный, храбрый мой Аника-воин!..
Тяжела твоя мне голова,
словно горя сто пудов ношу я.
Разбужу тебя, растормошу я…

Шевельнутся серые глаза —
скрипнут бешеные тормоза.


    Отблески
	
          * * *

Ищу тебя вечерами,
иду от огня к огню:
шумят, веселятся, пляшут.
Я знаю, ты где-то тут,
но подхожу к костру —
смятенье, шепот, испуг,
какая-то перебежка,
и вновь тебя прячет ночь:
так прячут девушек юных
от захмелевших солдат
в захваченной деревушке.
Проклятье! Иду на берег,
валюсь на холодный песок,
и море мне дышит в лицо
своею солью и гнилью.
О Зимнее Небо! О Ночь!
О Золотые Созвездья!
Ужели я не смогу
смесить из вас, как Господь,
свою светлокудрую Еву?
И вспыхивает мое сердце,
озаряя на миг темноту, —
и гаснет на ветру,
как отсыревший факел.
 

              * * *
прозрачная
еще не помутнела
еще не заросла ты ряской жизни
я вижу
как сильно сердце плавает в тебе
как поворачивает резко и упруго
хвостом размахивая золотым
могу часами за тобой следить
как кошка

               * * *

Крестьянин режет хлеб и режет сыр
Не торопясь. А рядом на инжир
Щегол садится: клюнул воровато,
Порх! — и умчался ввысь. Полу халата
От крошек отряхнув, старик встает,
Подходит к дереву, срывает плод
Поклеванный, кусает и глотает…
И вскрикивает вдруг — и улетает…


               * * *

У тебя в глазах живет снежинка —
Отраженье лампы или люстры —
Вроде грошика с арабской вязью
Или буквицы в ирландской книге
Или кольцевого лабиринта
На странице детского журнала:
Вход он — вот он, отыщи-ка выход.
…Выхода пока не отыскалось.


     
Говорит дерево

Дерево
было 
задумчивое, с дуплом,
оно часто жужжало по вечерам,
вызывая повышенный интерес.
Но когда Чернокожий туда залез
и, рискуя башкой, выкурил пчел,
дупло оказалось совсем пустым.
…А потом, когда выветрился дым,
в нем устроились гномы, и они сперва
жили тихо, — но через неделю устроили вдруг
свадьбу и так разошлись, что жених
выпал — и тогда отменили бал
и назначили поминки. А потом там был склад
шишек. А потом там держал шпион
чертежи самострела (его почти
поймали, но он все же успел удрать).
О прекрасный мой Дровосек, присядь
на пенек. Не спеши. Послушай, о чем
шелестят вершины — там, наверху…
Знаю, чую:
ты крепко 
 рубишь меня,
никогда не 
разрубишь. 
Верю тебе.
Потому что 
коре моей — 
тыща лет.
А листва –
ровесница
мотыльку.


        Гамлет 2001

Гертруда, вливающая в уши сыну отраву; 
Офелия, путающаяся с королем, его сыном и братом, 
с кузеном и дядей, со стражниками на стене и 
могильщиками в яме;
Гамлет, крадущий у отца шкатулку с письмами, чтобы 
их подменить;
Череп Йорика, вспоминающий, как он тешил и веселил 
неблагодарного принца;
Лаэрт, не желающий поднимать выбитую у него шпагу;
Три Горацио, беспрерывно удивляющихся.

 «Сменка», глобус и перепутанные шнурки

Я представил тебя ребенком, 
зашнуровывающим ботинки,
перепутывающим все дырки,
зашнуровывающим опять;
у тебя на лице гримаска,
у тебя в букваре картинки,
и допить свою чашку чая
ты опаздываешь опять.

Я представил тебя ребенком,
ожидающим свой автобус,
научившимся в свой автобус
переполненный залезать,
у тебя в одной руке — «сменка»,
а в другой руке твоей — глобус,
и в свою специальную школу
ты опаздываешь опять.

И вглядевшись в эту картинку,
неожиданно понимаешь —
то, чем мучился так упорно,
что так долго не мог понять:
почему ты владеешь миром,
почему ему изменяешь
и в каких невозможных соснах
ты запутываешься опять.

Ты опять исчезаешь рано,
как прилежная ученица,
оставляя, словно улику,
на столе недопитый чай.
Раскрути на прощанье глобус,
и пока он будет кружиться,
и пока он будет кружиться,
убегай… и не отвечай.


Баллада о капустном пироге

Плыл королевич грустный
	По матушке реке,
Он вез пирог капустный
	В протянутой руке.

А в пироге капустном
	Была заключена
Волшебником искусным
	Принцесса кочана.

Он ехал мимо леса,
	Кусочек откусил,
Тут пленная принцесса
	Вскричала что есть сил:

«— Ах, осторожней, витязь!
	Вглядитесь в пирожок!
Вы очень удивитесь,
	Какой вам будет шок».

Вгляделся королевич
	В то, что он ел в руке,
И видит — облик девич
	В печали и в тоске.
. . . . . . . . . . .
А той порой на грядке
	Капустный Царь не спит,
На лбу — раздумий складки,
	В глазу слеза блестит.

И все вокруг морковки,
	И редька, и салат,
Склонив к земле головки,
	С Царем своим скорбят.

Вдруг видит: королевич
	Плывет к ним по реке
И держит образ девич
	В протянутой руке. 

Царь очи протирает,
	Не верит счастью — ах! —
И вот уже сжимает
	Малютку дочь в руках.

«— Премила Кочерыжка,
	Ужели ты со мной?
Как по тебе, малышка,
	Скучал родитель твой!

Теперь устроим пляски,
	Веселый маскарад,
Ликуйте без опаски
	И редька, и салат!

Тебе же, храбрый воин,
	Я все вручить готов!
Ты будешь удостоен
	Капустных орденов.

Сей миг, без передышки,
	Тебе я отдаю
И руку Кочерыжки,
	И всю гряду мою!»
. . . . . . . . . . .

Все было — небо в звездах
	И тысячи свечей!
А утром — мирный роздых,
	Тарелка свежих щей…

Внемлите этой были,
	Глубокий в ней урок;
И если где купили
	С капустой вы пирог,

Котлетку или зразу,
	Иль просто голубец, 
То не глотайте сразу,
	Как дикий жеребец,

Но надкусите с краю,
	Слегка, без суеты,
И я вас уверяю,
	Что отдохнешь и ты!


Все изменяется, кроме палочки от эскимо

Все изменяется, кроме палочки от эскимо.
Юные парочки молча бредут из кино.
Там, в бельэтаже, смуглая штора дрожит.
Старая дама смотрит на снимок Брижит.

Лучше не думать о том, где ее муженек:
Там, где лежит он, лежит лишь его стерженек.
Лучше не трогать скрипящие створки трюмо.
Все изменяется, кроме палочки от эскимо.

Это ль картуш, заключавший в себе божество?
Время слизало царское имя с него.
Тонкая палочка, высветленная добела.
Где ты, русалочка, ночью сегодня была?

Спят динозаврихи на пустыре городском.
На птицефабрике пляшут петух с петухом.
Тонкого тления реет в ночи аромат.
Спят вожделения, воспоминания спят.

Старая дама обшаривает пиджаки.
Чьи это в комнате тихие веют шаги?
Даже дракон одряхлел на ее кимоно. 
Все изменяется, кроме палочки от эскимо.


	С ирландского

Улитка знает секрет,
но никому не откроет,
ежику лишь откроет
секрет, который невидим.

— Ежик, скажи секрет свой, 
смело пред нами откройся:
поверь, мы тебя любим
и никогда не обидим.

Но ежик не выдаст секрета,
он крепко в себе его держит.
— Неужто ты нас боишься, 
таких родных и хороших?

Так спрашиваем, забывая
о Боге в венце терновом,
с тех пор кто поверит миру,
какой простоватый божик?


              * * *

Есть старый анекдот:
о том, как еврей из местечка,
впервые увидев жирафа,
воскликнул: «Не может быть!»

Господи, я тот самый еврей,
а ты — сама невозможность;
ты явился мне, Господи,
и говорил со мной;
и все же, уставившись на тебя,
как приезжий Ицик из далеких Бродчан
на жирафа в зоопарке,
я не верю своим глазам
и бормочу:
— Не может быть, не может быть...

Господи, помоги нам обоим –
Ицику и мне.


               * * *
Черных прутий и вздутий и почек на ивах
	Сумасшедшая вязь…
Он любил этот почерк, любил этот вывих —
	И весеннюю грязь.

Потому что должна же раздаться и треснуть
	Сердца злая броня, —
Потому что вся жизнь — лишь усилье воскреснуть,
	Три томительных дня.

Ничего мы не знаем о том, что случится,
	И о том, что прошло;
Ничего мы не знаем, лишь в сердце стучится
	Золотое крыло.


		Под шарманку дождя

Нынче день какой-то нервный,
За окошком — кап да кап.
Заходи погреться, Германн,
Ты ж в мундирчике озяб.

Вот и рюмки. Выпьем с ходу —
По-английски: айн, цвай, драй!
Доставай свою колоду,
Распечатывай давай.

Что ты будешь ставить на кон? — 
У тебя ведь денег нет.
Слово чести? Булку с маком?
Лизу? Шляпу? Пистолет?

Мокро, сыро — сыро, мокро…
Где же, Германн, твой бокал?
Под окном угрюмый доктор
На пролетке проскакал.

Что ты шепчешь, друг любезный,
Что бормочешь ты тайком,
Как павлин, расклад чудесный
Раздвигая веерком?

«Все на свете — только карта,
От шестерки до туза,
От инфаркта миокарда
До медяшки на глаза…»


	 Черноморский бульвар

Желтоголовых чуд рассыпано по скверу…
Довольно ли их чтут? — С усердием, но в меру.

Вишневый ветерок осыпал цвет на блузки,
Где с видом недотрог гуляют трясогузки.

Березка шелестит, и расцветает тополь…
Но саваном укрыт геройский Севастополь.

Обида — на душе, и на глазах — обида;
Колхида, ты уже сокрылася из вида!

Везде чужая речь звучит — и очень кстати
Проносится навстречь мурза на самокате.

В кудряшках пацаны в грудь россов целят стрелы;
В тумане не видны Босфор и Дарданеллы.


	Тишина

На железных на воротах
Буквы крупные видны:
«Производятся работы
По устройству тишины».

То и дело подъезжают
Самосвалы к воротам,
Что-то с грохотом сгружают,
Что-то разгружают там.

Над забором двухсаженным
Вспышки света, свист и крик:
То ли режут автогеном,
То ли сваривают встык.

Что-то там куют, наверно,
В бубен бьют или в набат,
Выражаются прескверно,
Плачут, караул кричат.

Даже ночью — нету мочи! —
Врубят все прожектора —
И как с утречка до ночи,
Так с полночи до утра —

Гром и скрежет, стон и пенье,
И аврал, и фейерверк…
Будет ли успокоенье 
После дождичка в четверг?

Надоело? Надоело!
Только жаловаться грех:
Тишина — такое дело,
Очень нужное для всех.


	Пушкин в 1999 году

Пушкин идет по вагонам электрички,
Появившись в дверях, без предисловий
Объявляет: — Граждане,
Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты.

Хлопает дверями тамбура,
Переходит в следующий вагон
И снова: — Граждане,
Я помню чудное мгновенье.
Когда он проходит между скамьями,

Граждане пытаются сунуть ему в карман
Мелочь, но не находят кармана
В строгом сюртуке, ни шляпы
В смуглой руке. А Пушкин
Входит в следующий вагон

И говорит: — Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты!
Граждане, кто заинтересовался:
Не забывайте моих произведений, 
У меня много произведений.