Автобус карабкался в гору.
— А чего его сажать, оно всё одно не растёт:
картошка не растёт, моркошка не растёт...

«Митька не растёт», — подумала я, 
спускаясь с подножки автобуса и глядя на Митьку,
стоящего на крыльце дома,
дома у дороги, — 
такой же, что и год назад:
вытянутые на коленях колготки, будёновка на рыжей голове.
Рыжий, рыжий, конопатый
убил дедушку лопатой... 
— Ничего я не убил — он сам удавился.
Вот тута... — Митька влезает на табурет
и показывает большой гвоздь, вбитый насмерть:
на смерть, -
всё как год тому, когда здесь жили мы.
Мы уехали из деревни поздней осенью, вдруг,
оставив кучу вещей,
и только через год я выбралась за ними.

...Трехколесный велосипед, 
игрушечный телефон, 
набор «Сделай сам»,
часы с кукушкой...

На часах было пять.

— А молока у вашей соседки купить можно? —
спрашиваю я у Митькиной бабушки. 
— Не-е. У ней корова утонула. 
— Господи! Где это она, у вас же и речки нет? 
— А в грязи. 
— В грязи?! 
— Ну. За домом.
— …
А где ваш Яша?
— Зарезали. Поминки по деду зимой делали — 
и зарезали... Хороший был. Да ты попробуй!

Митькина бабушка режет сало, 
наливает в чашку самогонки, ещё тёплой...
— Я всё хотела спросить, почему вы его Яшей назвали?
— А как? У нас и дед, Царствие ему Небесное, был Яша.
Митькина бабушка пьет, закусывает Яшей. 
Митька — левой рукой — ест привезенный мной йогурт.
— Левша он у нас. И папка его был левшой.
— Мой папка был танкистом! —
Митька тянет меня в комнату. 
Я знаю: там, над вечно-не-работающим телевизором, висит фотография: 
жених и невеста с цветами возле танка на постаменте.

«...Папка приехал с войны на танке.
Подъехал к забору, а танк в калитку не проходит, тогда он вылез из люка и свистнул. 
А мамка дома была, полы мыла: платье подоткнула и моет.
Услышала она свист, выглянула в окно да как закричит: «Живой!»
Платье выткнула, фату перед зеркалом прицепила — и бегом к папке.
А он ей цветами из танка машет.
Залезла она к нему в кабину, и поехали они жениться...»

— Да ты не смейся, — говорит мне Митькина бабушка. — 
Мой сын, Митькин отец, правда, был в Чечне... 
Поехали они с его матерью, — 
она кивает на Митьку, — 
после свадьбы на море. 
Через месяц возвращаются. 
Я спрашиваю: «Ну как там на море, сынок?» 
А он улыбнулся и говорит: «Как в танке...»

...Они сбежали с собственной свадьбы. 
Сели в танк, потому что на поезде было слишком дорого, 
и поехали на море. 
Но до моря не доехали:
остановились за деревней, у леса, 
и так, не выходя из танка, 
провели медовый месяц.
А меньше чем через год родился Митька.

Митька спит: наелся и уснул.
— Иди спать на печку, — говорит ему бабушка.
Митька встает и с закрытыми глазами — спя — лезет на печку.

Печку не топят: в доме газ, — 
но и не ломают:
газ — вещь государственная, а стало быть, ненадежная:
сегодня есть, а завтра отключат за долги,
а лес — куда он денется...
К тому же — в любом случае — на печке можно спать.
Ну а телевизор?
Он же не показывает:
ни Митька, ни Митькина бабушка не помнят, чтобы он когда-нибудь работал.
— Да выбросьте вы этот телевизор! Зачем он вам?
— А герань ставить?

...Все вещи здесь были навсегда, и потому я не могла найти себе места.
И начинала писать.
А Митькина бабушка, стоя у плиты, рассказывала:
— Я за хлебом ходила. Возвращаюсь — дома запах валерьянки, в пузырьках такая, 
сын лежит на полу, а рядом осколки: сердце лопнуло... 
Я — уже после похорон — спрашиваю деда...
— Это который удавился? 
— Так это он через полгода, а тогда я его спрашиваю:
«Как же это? С войны живой пришел, а дома помер?»

А дед говорит: «На войне у него танк был...»

— Митька плакал?
— Да нет...Вышли мы с ним за калитку, уже темно было, хотя и не поздно, 
часов пять, он посмотрел на небо, прищурился и спрашивает:
«Как ты думаешь, бабушка, прошел папка в Ворота Вечности?» 
«Конечно, говорю, он же воин, танкист...» — 
а у самой ком в горле. 
А Митька усмехнулся, грустно так, как, бывало, отец, и говорит:
«А если они не шире нашей калитки?..»

...Когда я уезжала, Митька крепко спал.

— До свидания!
— Приезжай.
— Приеду... как-нибудь.
— Смотри, не застанешь... —
Митькина бабушка вздыхает и указывает глазами на печку,
откуда виднеется рыжая голова. — 
Мать-то в город подалась. Не могу, — говорит, — здесь... Оно понятно:
муж умер. Свекор повесился...
Только там-то кому она нужна? Мотается с горя по мужикам... 
А тут приехала, напилась и давай:
«Продам я этот проклятый дом. Сейчас новые русские кругом участки под свои коттеджи скупают...»
«А нас куда?» — спрашиваю. 
«А с вами вместе», — орёт. 
А Митька ей:
«Ты тогда будешь невеста без места». 
А она вскочила:
«Это ты у меня сейчас будешь без места!..» — 
хвать веник и ну лупить ребенка ниже пояса. 
А он...

Я зажимаю уши.
Но уже в следующее мгновение решительно достаю из сумки набор
«Сделай сам» и направляюсь к печке.
...Я верю, что левша Митька сам сделает то, что нужно:
космический корабль.
И улетит. Вместе с бабушкой.
И в своем космическом корабле начнет расти: не по дням, а по часам.
А когда корабль опустится на Марсе,
откроет иллюминатор и выйдет вон,
так что, включив телевизор с геранью,
я увижу его на экране.
— Митька-а!..— закричу я в трубку игрушечного телефона. — 
Ну как там на Марсе? Есть жизнь?
Высокий, стройный, золотоволосый Митька улыбнется 
грустной отцовской улыбкой и ответит:
«Тоже нет...» 
И тогда я скажу:
«А можно, я возьму вас с бабушкой в литературу? Надо же вам где-нибудь жить...» 
И Митька подумает и спросит:
«А там — как?»
И я с легким сердцем отвечу:
«Как в танке».

2002. Москва