Светлана Львова (Светлана Михайловна Трунина) родилась в 1951 г. в городе Саратове. Живет в Калуге.

Печаталась в журналах «Волга», «Дружба народов», «Новый мир», «Истина и жизнь». Автор поэтических книг «Сквозь водоросли времени», «Ее имя» и коллективной книги стихов «У четырёх ветров».

Лауреат международной премии «Филантроп» и литературной премии имени Марины Цветаевой. Член Союза российских писателей.

           * * *

Догорать  на  ветру,  словно  осень.  Стоять  на  ветру  —  
и  не  ждать  ничего,  будто  осень:  ни  сна,  ни  ответа...  
Говорят,  смерть  красна  на  ветру,  только  я  не  совру,  
потому  что  не  знаю,  пока  что  не  знаю  об  этом.

А  в  толпе  все  мелькают  слова,  будто  дождь  за  окном:
то  ли  вниз,  то  ли  вверх,  то  ли  вовсе  висят  неподвижно...  
Неуклюжие  звуки  катая  во  рту  языком,
я  пока  не  готова,  и  мне  еще  не  слышно.

Как  краснеет  рябина  во  мне  и  почем  синева  
этой  ветреной  осени,  ясной,  как  голос  младенца,  
где  на  синем,  как  след  или  стыд,  проступает  едва  
чуть  шершавый  румянец  — горячая  роза  Флоренции.

Не  горят  имена,  не  горят  письмена,  времена,  
только  привкус  вина  и  виною  пропахшее  небо.  
Смерть  красна  на  миру,  но  прилежно  уходит  одна  
тварь  любая  —  поскольку  уход  не  прилюдное  дело.

Не  доходное  дело  уход  —  только  я  не  про  то,  
просто  очень  люблю  этот  мир,  этот  миф,  эту  зыбкость  
перевода  с  чужого,  и  дерево  в  красном  пальто.  
Я  на  правильном  белом  живу  речевою  ошибкой.

И  покуда  меня  не  исправили  красной  чертой,  
сладко  верить  в  прекрасную  ложь  нескончаемой  речи,  
презирать  афоризмы,  терять  перстенек  золотой  
и  смеяться,  что  горе  несут  долгожданные  встречи.


           * * *
Потому  ль,  что  смела  быть  любимой,  
оттого  ль,  что  прокляла  родня,  
только  те,  кто  проходили  мимо,  
делали  счастливою  меня.

И  ловлю  сквозь  сети  и  тенёта  
тусклые  вчерашние  лучи,  
провожая  всех  до  поворота  
безо  всяких  видимых  причин.

           * * *
Шла  война.  Был  год  две  тыщщи  первый.  
Невоенный,  в  общем,  мирный  год.  
Белый  Дом  накапливал  резервы.  
Капало.  Ругал  Чечню  народ.

Молодые  гладкие  поэты  
о  тоске  грустили  мировой,  
хаяли  Москву  и  ждали  лета  
по  своей  привычке  деловой.

И,  хватив  по  две-по  три  «Петровской»,  
вдруг  переругались  просто  так,  
гений  иль  не  гений  Исаковский,  
а  народ  дурак  иль  не  дурак.

И  чего  им  смирно  не  сиделось,  
курицы  не  елось,  не  пилось,  
ни  о  чём  не  плакалось,  не  пелось,  
как  в  народе  сроду  повелось...

Расцветали  яблони  и  груши.  
А  пока  орали  у  стола,  
хороша  ль  —  не  хороша  ль  «Катюша»,  
Денисенко  Светка  умерла.

Так  же  просто,  как  они  ругались,  
вроде  понарошке,  без  тоски...  
В  небе  друг  на  друга  натыкались  
ангелы,  огни  и  лепестки.

           * * *
Природы  неловкие  шутки  —  
грачей  неуместный  прилет...  
Там  девочка  в  царственной  шубке  
с  улыбкой  ступила  на  лед.
А  мы,  начитавшись  Шекспира,  
раскланивались  в  дверях  —  
и  пела,  как  вьюга,  как  лира,  
веревка  меж  черных  коряг.
Был  мир  чуть  надтреснут,  как  голос,  
а  мы  выбегали  на  свет,  
снежинку  ловя,  словно  пропуск  
в  театр,  которого  нет.

           * * *
Это  я  говорю  не  тому,  кто  кичлив  и  удачлив,  
это  я  говорю  не  затем,  чтобы  кто-то  услышал.  
Лишь  у  страха  глаза  велики,  а  фортуна  незряча,  
как  и  прочий  чиновник.  По  снегу  разбросаны  лыжи,
будто  тайные  знаки  на  белом  —  китайским  пером,  
иероглифы  финиша,  занавеса  жеманство...  
Только  все  так  ушли,  что  уже  не  покатишь  шаром,  
ибо  жадное  время  до  дна  поглотило  пространство.

Мы  шагаем  по  времени,  мы  по  колено  в  воде  —  
ибо  тает  по  Цельсию,  нашу  лыжню  заливая.  
Мы  всегда  так  брели  —  и  при  Сталине,  и  при  Орде,  
признаваясь  в  любви,  а  беды  в  себе  не  признавая.

           * * *

Калуга.  Снег.  Европа.  Я  жива  
у  подворотни,  где  не  пьют  агдама.  
Как  хорошо,  что  создали  Адама  
и  что  необязательно  дрова  
рубить,  а  можно  просто  наломать  —  
и  будет  много  хвороста  и  пыли.  
Как  хорошо,  когда  тебя  забыли  
и  ничего  не  надо  понимать.

И  никого  не  надо  поминать,  
когда  стоишь,  а  время  на  исходе  
и  холодно,  а  он  все  не  приходит  —  
куда  важнее  ноги  разминать  
и  разменять  монетку  в  два  рубля  
по  одному,  а  то  рассыплешь  мелочь,  
а  он  придет:  не  голубой,  не  белый,  
а  красно-желтый  с  пьяным  у  руля

троллейбус  номер  пять.  Опять  полет,
опять  меня  трясет,  несет,  мотает
со  всеми  вместе,  а  дитя  болтает,
что  все  не  тает  под  дыханьем  лед.
Но  этот  мед  и  лепет,  этот  бред
уж  пресекла  усталая  мамаша
категоричным:  Следующая  наша.  —  
А  все  другие?  —  А  другие  нет.    
—  А  почему?  —  Смятенье,  свет,  мираж  —  
и  звон  монет...  Зачем  я  не  Асадов,
не  Пушкин,  не  Кибиров...  Мерзлым  взглядом
бурю  окно,  как  весь  троллейбус  наш.

           * * *

Как  взгляд  чужой  исподтишка  
насквозь  и  мимо  —  
влечет  короткая  строка  
неотвратимо.

Внезапная,  как  детский  страх  
и  как  спасенье,  
обетованная  страна,  
взахлеб  веселье.

Когда  не  нужно  ничего
вещать-пророчигь  
а  дела  только-то  всего  
начать  да  кончить.

На  жизнь  похожая  слегка,  
слегка  —  на  праздник,  
меня  короткая  строка  
манит  и  дразнит.

Но  не  дается  никогда
чего  не  надо,
а  лишь  нагая  долгота  
строки  и  взгляда.

           * * *

Увы,  по  латыни  я  травы  назвать  не  умею,  
и  птиц  безымянные  очи  глядят  на  меня  свысока.  
Безвестная  бабочка  воздух  высокий  лелеет  —  
и  платьем  Лолиты  срывается  под  облака...

Я  знаю  простые  слова:  ветер,  смерть,  расставанье,  дорога...  
И  капельки  слова  «любовь»  не  обсохнут  на  черствых  губах,  
коль  с  веткой  зеленой  оливы  Овидий  подходит  к  порогу  
и  белым  органом  крыла  осеняет  ликующий  Бах.

Я  Рима  не  знаю  и  путаю  греков  приметы  —  
той  памяти  груз  не  под  силу  усталым  плечам...  
Я  помню  Леандра  да  вот  еще,  кажется,  это:
Минервы  сова  прилетает  всегда  по  ночам,

а  ночью  я  сплю.  Гордо  ходят  античные  боги,  
летят  расписные  рептилии,  рыбы  истошно  ревут  —  
но  пахнут  знакомо  цветы  на  обочине  древней  дороги,  
как  будто  бы  помнят  меня  и  по  имени  тихо  зовут.

           * * *

Не  может  быть,  чтоб  мы  так  постарели,  
что  ты  меня  не  видишь  сквозь  толпу.  
Что  ты  стоишь  в  проёме  многоглазом,
не  чувствуя  заранее  и  сразу,

что  рядом  я.  Куда  б  свою  стопу  
ни  ставила  судьба  —  окаменели  
следы  её.  Есть  раковины  дней  
на  маленьком  клочке  всемирной  суши...

Но  не  желают  слышать  наши  души,
что  нам  дышать  становится  трудней.

           * * *

Чтобы  я  не  сошла  с  ума —  
удержите  меня,  домб,
ненадёжные,  как  слова,  
от  которых  ещё  жива.

Где  умеют  напрасно  ждать  
и  на  скрипе  дверном  гадать,  
где  в  подъездах  не  гасят  свет,  
а  меня  каждый  скрип  всё  нет.

Защитите  меня,  дома,  
из  которых  ушла  сама  
не  за  грошик,  не  за  пятак,  
где  любовь  была  просто  так  —  
не  на  век,  а  на  взгляд,  на  зов,  
без  истерик  и  без  часов.

Неизвестно,  в  какой  стране  
это  снится  под  утро  мне  —  
только  там  моя  родина,  там,  
где  по  силам  мне,  по  летам  
рассмеяться  во  всё  лицо  
и  в  песке  потерять  кольцо.

Не  бросайте  меня,  дома,  
где  до  вечера  кутерьма,  
где  я  плакала  и  жила,  
целовалась,  вино  пила.

Всё  боялась  —  с  пути  собьюсь.  
Всё  не  верила,  как  Фома,  
что  лишь  с  вами  была  сама,  
а  без  вас  —  одна  остаюсь.

           * * *

Мы  с  тобою  похожи,  поскольку  едина  плоть  —  
быстротечного  времени  честные  эмигранты.  
Но,  считая  по-здешнему,  несправедлив  Господь,  
раздавая  не  поровну  смертным  свои  таланты.

Как  еще  нам  считать,  если  слышно:  вдали  поют  
и  кружит  нас  пейзаж,  возвращая  на  место  пусто,  
кузнецы  голосов  железных  не  продают,  
а  цари  никогда  не  слушают  златоустов.

Здесь  всегда  вперед  выступает  частица  НЕ  
и  всегда  норовит  себя  возомнить  глаголом.  
А  в  какой  стороне  живем  и  какой  волне  
суждено  нас  поднять  и  бросить  на  месте  голом  —  

это  вовсе  не  важно:  Калуга,  или  печаль,  
или  просто  сто  третий  Рим  —  кто  не  сбился  со  счета,  
кто  не  спился  с  круга,  от  берега  отчаль  
на  убогом  челне  созвучий.  Или  еще  ты

не  устал,  не  усвоил  по  кольцам  календаря,
что  повсюду  провинция?  Страшно  сказать,  в  Париже
все  твердят,  что  слова  произносят  не  зря,
а  друг  друга  не  слышат,  но  голуби  ходят  по  крыше

в  доказательство  правды  о  том,  каково  на  краю...  
То  есть,  если  задуматься,  в  общем,  мы  все  маргиналы:
звезды  падают,  пьяные  поют  —  
и  как  долго  ни  тянется  жизнь  —  все  окажется  мало.

           * * *

Нет,  не  от  снов,  не  от  слов,  а  от  звуков  бегу,  
в  них  выражая  бессмысленно  важные  вещи:
говор  серебряной  речки  и  медленный  гул  
неотвратимо  и  грозно,  как  лава  из  трещин  
грешной  земли  на  меня  наплывет  иногда,  
коль  суечусь  и  когда,  поживая  неспешно,  
вдруг  приручаю  дичайшие  города,  
в  них  становясь  наугад  неслучайной  и  нежной.  
Бусы  рассыпались  по  небу,  зябнет  роса.  
На  побережье  судьбы  надо  жить  осторожно.  
Это  вблизи  расплываются  голоса,  
а  расставанье  сближает.  Забыть  невозможно,  
то,  что  не  нужно.  Я  к  слову  нелепому  «жизнь» 
точную  рифму  искала,  как  ищут  дорогу  
среди  покляпых  берез  по  колдобинам  из  
крайности  в  крайность,  —  и  старилась  понемногу.  
А  города,  что  когда-то  кормила  с  руки,  
снова,  как  хищники,  узкими  смотрят  глазами,  
точат  булатные  когти  и  скалят  клыки.  
Мне  ли  об  этом  не  знать  —  но  порой  дурачками  
рады  прикинуться  все,  чтоб  проверить  еще,  
может  быть,  что-то  меняется:  ритм  или  власти.  
Снова  меня  накрывают  тяжелым  плащом  
звуки  —  и  некуда  деться  от  этой  напасти.  
Это  гаданье  на  звуках:  болезнь  или  страсть,  
мой  ли  беспечный  каприз  иль  Всевышнего  кара  —  
но  никуда  не  укрыться,  а  только  пропасть,  
чтобы  родиться  опять  с  этим  проклятым  даром.