Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2003, 1

Значит — живем, и, быть может, — не зря

Стихи

Александр Николаевич Радковский родился 16 февраля 1943 года в г. Умань (Украина). Учился в Медицинском институте в Ленинграде — ушел со второго курса.

Первая публикация стихов в журнале “Москва” — 1968 год. В журнале “Литературная Грузия” печатал переводы с грузинского в 70-е годы. Переводы с грузинского также публикова-
лись в 70-е и 80-е годы в журнале “Дружба народов”.

Первый сборник стихов “Шершавая десть” вышел в 1993 году в Москве.

Публиковал стихи в антологиях “Граждане ночи” (1990) и “Строфы века”. Живет в Москве. Член Российского союза писателей.

Друг и ученик Арсения Тарковского. Публиковал воспоминания о Тарковском в книгах и журналах.


    Алексеевские  рощи

«Отечество  смердит.  Эпоха  негодяев…»
Хотел  бы  так  начать,  да,  верно,  не  с  руки.
Отечество  смердит...  Но  я  не  Чаадаев...
Я  молча  постою  с  тобою  у  реки…

Колеблют  чистый  свет  березовые  рощи  —  
владенья  тихие  тишайшего  царя…
По-над  водой  скользя,  дымок  струится  тощий.
Смывают  грязь  с  сапог  псари  и  егеря.

Окончена,  видать,  державная  охота…
Но,  впрочем,  вновь  не  то  я  начал  говорить.
Что  толку  из  того,  что  зычно  крикнет  кто-то:
«Ату  его!  Ату!»  —  здесь  некого  травить.

Здесь  перебито  все…  Ошметками  заката
осенняя  листва  алеет  на  воде  —  
кровавые  следы,  ведущие  куда-то…
Кровавые  следы  —  везде,  везде,  везде…
1988

            * * *

Осень  последняя  тысячелетия.  
Яркая  маркая  голубизна.  
Листьев  срывающихся  междометия.  
Помесь  вселенская  яви  и  сна.

Тишь  и  покой  над  кургузой  державою.
Тишь  и  покой  над  ошметком  страны.  
Встать  бы  с  державинской  лирою  ржавою.  
Властно  коснуться  дрожащей  струны.

И  побрести,  не  пугаясь  безумия.  
Веки  сомкнуть  и  увидеть  вдали:
время,  спеленутое,  словно  мумия,  
коконом  серым  свисает  с  земли.

О,  как  пронзительно  зренье  незрячего!  
Но,  удержав  подступающий  стон,
не  наклоняйся  и  не  разворачивай  
ссохшихся,  кровью  скрепленных  пелен.

Жалкая  участь  адамова  племени  —  
путь  не  пройдя,  возвращаться  назад…  
Не  прикасайся  к  умершему  времени,
не  вызывай  удушающий  смрад.

Скольких  оно  растерзало  и  схавало.  
Всех-то  попробовало  на  зубок...  
Больно  струне...  Так  какого  же  дьявола  
в  бездне  бездонной  парит  голубок?
1999


        Березовая  роща

			I

—  Сделай,  хоть что-нибудь  сделай!  
Время  исчезло  совсем.  
Город  за  рощицей  белой  —  
знать  бы  —  Содом?  Вифлеем?

Старенький  ангел  смеется.  
Юный  грустит  и  грустит.  
Память  со  мной  расстается.
Вечность  костями  хрустит.

Больше  с  вселенною  целой  
не  ощутимо  родство.
—  Сделай,  хоть  что-нибудь  сделай!  
молит  —  но  —  кто?  и  —  кого?

     II

Навеки  это:
горит  звезда  —  
комочек  света  
в  кусочке  льда.

Мерцает  плошка  
сквозь  березняк  —  
огня  немножко,  
чуть-чуть,  пустяк.

Светлее  малость.  
Теплее  чуть.
Но  чутче  жалость.
Но  четче  суть.

Душа  без  плоти —
Наш  ад,  наш  рай.  
На  повороте  
звенит  трамвай.

Свет  бескорыстья  —  
с  бессмертьем  связь.  
Сухие  листья
вминаем  в  грязь.

В  свой  мир  минутный  
сейчас  уйдем.  
В  свой  бесприютный  
вернемся  дом.

И  станем  снова  
тщете  служить.  
Калечить  слово.  
Бояться  жить.

А  где-то,  где-то  
горит  звезда  —  
комочек  света
в  кусочке  льда.
1993


   Мартовская  элегия

Качает  головою  гневно,
		а  взгляд  нисколько  не  сердит.  
Старуха  Марья  Алексевна
		в  арбатском  скверике  сидит.

Зевая,  сто  автомобилей
		сглотнул  и  отрыгнул  тоннель.
Бульварных  девок  изобилье...  
		Базарный  смех,  базарный  хмель.

«Зачем  «О  tempora,  o  mores»  —  
		шептать,  а  главное  —  кому?  
Вновь  от  ума  —  всё  наше  горе,
		когда  и  горя  нет  уму.

Царевой  пенсии  хватает
		на  дырку  бублика...  Так  что  ж?  
Сугробик  тает,  тает,  тает,
		и  весел  воробьев  галдеж.

Иная  жизнь  —  иные  цацки,
		но  та  же,  та  же  суетня.
—  Ба,  Алексадр  Андреич  Чацкий!
		Что  ж  ты  пугаешься  меня?
1999

         * * *
Над  могилой  доктора  Гааза  
небеса  младенчески  чисты.  
Над  могилой  доктора  Гааза  
постоим  с  тобой  до  темноты.

Ни  о  чем  нам  говорить  не  надо.  
Забываем  нищее  —  «почём?».  
Робкое  роптанье  листопада  
раздается  за  твоим  плечом.

Блеклые  сентябрьские  ромашки  
на  гранитный  брошены  валун.  
Что  ты?  О  безумном  старикашке?  
Где  он,  несуразный  хлопотун?

Ночь.  Застава.  Слезы.  Стоны.  Ржанье.  
Где  ты,  где  ты,  старый  эскулап?  
Все  мы,  все  мы,  все  мы  —  каторжане.  
Бесконечный  движется  этап.

Спины,  спины,  сгорбленные  спины.  
В  темь  вступаем  мы  за  рядом  ряд.  
Маленькие  солнца-апельсины  
на  ладонях  наших  не  горят.

Всем  им,  в  безнадежность  уходящим,  
старый  доктор  солнышки  вручал.  
Ничего  мы  ныне  не  обрящем.
Ни  концов  не  помним,  ни  начал.

Так  зачем  же  о  былом,  о  детском  
плакать?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
		Ветер,  свечку  не  гаси  
на  старинном  кладбище  немецком  
посреди  расхристанной  Руси.
1996

      * * *

				Памяти  Б.  Чичибабина

Пусто  место,  хоть  и  свято.
И  горька,  горька  звезда.
Ваше  время,  бесенята,  —  
ваше,  ваше,  господа.

Время  —  ваше,  души  —  наши,
их-то  вам  не  отдадим:
чечевичной  вашей  каши,
извиняйте,  не  хотим.

Извиняйте,  вот  —  поди  же  —  
жить  умеем  только  так:
вам  —  земля,  нам  —  небо  ближе,
вам  —  чертог,  а  нам  —  чердак.

Вам  чертог,  и  он  напрасно
тень  наводит  на  плетень.
Чутко.  Четко.  Чисто.  Ясно.
И  пичуга:
	        Тень!
	      	       Тень!
			     Тень!
          Тень!
	           Тень!
			 Тень!
И  нету  сладу.
И  разлада  тоже  нет.
Ничего,  что  выпьем  яду.
Ничего,  что  меркнет  свет.

Ничего,  что  раскололось
сердце…
Эх,  едрена  мать!
Только  б  голос,  только  б  голос,
только  б  голос  не  сорвать!
    1997

   De  profundis

…Выброшен  из  времени  —  
				вышвырнут  пьяной  
шпаной  из  мчащейся  электрички.

Очнулся  под  насыпью.  Ночь.  Поляна.  
В  кармане  куртки  нашарил  спички.

Росой  подмочены  папиросы.  
Но  мозг  работает.  Но  кости  целы.  
Звезды  раскрываются  или  розы  
надо  мною  красные?..
				Стоп.  Пробелы
в  памяти...  Я  жил...  когда-то...
на  земле  украинской  в  белой  хате.  
Ни  отца,  ни  матери  нет,  ни  брата.  
Только  я  и  бабушка.  На  закате  
все  пространство  тронуто  мягким  светом,  
мягким,  словно  бабушкины  руки.  
Пахнет  пылью  влажною,  очеретом.  
Вздохи,  всплески,  шорохи,  перестуки.  
Скрипочка  сверчковая.  Еж  протопал.  
Бац!  Упало  яблоко  белого  налива  
с  ветки,  с  подоконника,  грузно  —  у  пол.  
Только  я  и  бабушка.  Всё.  Счастливо.

Далее...  Что  далее?..  Снова  в  местность,
где  ни  одного  неоскверненного  храма?
где  слово  главное  НЕИЗВЕСТНОСТЬ,
и  где  у  гипсовых  статуй  Хама
стоят  на  коленях,  и  где  все  реки
вспять  повернуты,  и  где  разрыта
могила  каждая,  и  где  человеки
жужжат  в  паучьих  тенетах  быта,
где  ввысь  не  смотрят,  а  смотрят  «кина»
про  секс  и  гангстеров,  и  где  певички
вопят  неистово  —  Ар-ле-кино!
и  где  из  мчащейся  электрички
я  буду  вышвырнут  шпаною  пьяной?..
...Что  ж!  Благодарствую  за  сердечность!
Сверчками  стрекочущая  поляна.  
Бездомность.  Звезды.  Бездонность.  Вечность.
1998

           * * *
				     В.  Блаженному

Прошла  заплаканная  собака.
Прошла,  роняя  слезинки,  кошка,  
Уткнулся  в  крылья  лицом  галчонок.  
Стонали  камни  земных  дорог.  
И  не  бывало  такого  мрака  
в  июне,  в  полдень...
			    Еще  немножко,  
и  все  поверят  под  всхлип  речонок,  
под  вопль  деревьев,  что  умер  Бог,

А  это  просто  блаженный  мальчик,
покинув  землю,  прибрел  на  небо,
сжимая  посох  одной  рукою,
другой  —  протертый  до  дыр  картуз.
Навек  оставлен  сырой  подвальчик,
где  жил  он,  часто  без  крошки  хлеба,
и  где  мешали  его  покою
то  плач,  то  шепот,  то  ропот  Муз.
июнь  2001


            * * *

Всё  —  по  касательной,  всё  —  по  касательной,  
всё  —  по  поверхности,  всё  —  не  всерьез...
Слабый,  рассеянный,  бездоказательный  
шорох  дождинок,  шепот  берез.

Главное  —   здесь   ничего  не  доказывать,  
так  что,  мой  ангел,  не  обессудь.  
Главное  —   здесь   ничего  не  досказывать,  
в  этом,  мой  ангел,  в  этом-то  суть.

Осень.  Вязкб  под  ногами  обочина.  
Грязь  и  вода.  Грязь  и  вода.  
Небо  сегодня  и  то  заболочено.  
Рыба  всплеснулась  или  звезда?

Как  же  в  Михайловском  все  позапущено!
Ночь.  Девятнадцатое  октября.  
Чу!..  Колокольчик.  Кибиточка  Пущина.  
Значит  —  живем,  и,  быть  может,  —  не  зря.  
1997

Версия для печати