Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2002, 6

Сердца избыточный груз...

Стихи

		* * *

Ослепительный вид из окна. 
Ослепляет глухая стена 
До небес вознесенного крова 
Коммунального. Желто-багрово 
Исподлобья взирает она. 
На дворовом катке детвора. 
Мат и щелканье клюшек с утра.

Раньше тополь меж нами шумел. 
Плыл, вороньим гнездом помавая.
Но начальник жилищного рая, 
То бишь РЭУ, спилить повелел 
Древо жизни... Стараюсь туда я 
Не смотреть — в  болевой беспредел.

Но зато над столом предо мной 
Простирается Брейгель родной 
Тем пейзажем умиротворенным, 
Вечность остановившим на миг... 
Карта звездного неба, и лик 
Меня, не совместимый с каноном.

Там, в бессмертном пейзаже, каток 
Тоже... Выпавший снег неглубок... 
Детвора, горлопаня, резвится. 
И гармонии зримый залог — 
Над холмами парящая птица.

Оба мира в пространстве земном 
И в душе, созревающей поздно. 
То они замыкаются розно, 
То один утопает в другом.


		* * *

Крепка, как смерть, любовь.
Песнь песней. 8,6

Как в отрочестве о любви 
Мечталось тайно... 
Неотступный зов 
Я слышал ночью — 
              чувственный и властный.

Как юношу пленила Афродита 
Праксителя — извечный идеал 
Плотских желаний и небесных форм... 
Она, единственная, мной владела.

Как в отрочестве о любви,
Так я сегодня думаю о смерти —
Таинственной и неотступной.


      Мама в больнице

		«Плохая ночь на плохом постоялом дворе». —
		Кажется, так определила эту жизнь св. Тереза. 
		Метко, правда?
                             Бл. Эскрива

1

Гнилую ночь на гнилом постоялом дворе 
В советской или постсоветской дыре, 
С одинаковым рвением пережидаем
В чаяниях о лучшей поре…

«Скорая помощь». Врач под балдой, невменяем… 
И санитар лыка но вяжет. Что за народ, 
Алчущий гражданских свобод, 
За которыми все скопом ныряем.

Двор проходной... Можно бы переждать... 
Но как в эту арку провальную маму отдать! 
Смотрит уже затуманенным взором... 
Незащищенная, милая, милая плоть, -
С младенчества до увядания вплоть, 
Отданная пинкам и поборам.

2

В тучи сбиваются, мчат вереницей.
Кружатся, кружатся над горбольницей
Галок стада.
Печально кричат, как осколками ранят. 
Что их сюда, потревоженных, манит — 
Пища, беда?

Что-то да значат их позывные. 
Вслушиваются аборигены больные 
В трепетный мрак, 
Густо который осел на березах 
Комьями неразрешимых вопросов
У бедолаг.

Здесь, возле кромки бесчувственной Леты, 
Тычутся детские страхи, приметы 
Со всех сторон.
Не утолить очистительной жажды
В этом холодном потоке, где каждый
Лекарь — Харон.

3

Лучше мне эту страшную муку 
Мыкать вместо нее. Лучше мне... 
Точно малый ребенок за руку 
Крепко держится. Стонет во сне.

Как когда-то меня пеленала, 
Я — теперь. Я запомнил урок. 
Со спины подоткну одеяло. 
Поцелую в висок.

Как сказать ей, уснувшей 
			   мгновенно, 
Что дурное предчувствие врет! 
В океане вселенского тлена 
Наша с нею любовь не умрет.

Как сказать ей!.. На лбу полотенце. 
За окном леденящий закат. 
Спит калачиком в позе младенца, 
Как они до рождения спят.


		* * *

Жизнь пронеслась — на бегу, на лету, на скаку. 
И каменеет навязчивой болью в боку.

Переберу, сокровенные папки раскрыв, 
Письма, рисунки, наивные вирши — архив

Так называемый... Сердца избыточный груз. 
Коим, особо не мешкая, распоряжусь

Лично. В огонь. Пожалею заветных две-три 
Толстых тетради. И, может быть, письма твои.

Надо успеть самому, не успела пока 
Это же самое сделать чужая рука.



    Март за окном

В соседстве с деревьями мир неогляден. 
Как школьник, любому я рад пустяку. 
Любому из мартовских огненных пятен. 
Горят разноцветно, подтоплены за день, 
Вкруг каждого дерева лунки в снегу.

А в сумерках долгих стволы дерзновенно 
Возносятся в вечность — отсюда, со дна. 
Я в комнате свет погашу, не до сна…

Холодный сиреневый сумрак Дерена 
Стоит не шелохнется в раме окна.



		* * *

Он пил, утверждая свободу 
под спудом, лелея обиду. 
Он спился. Немного народу 
пришло на его панихиду.

Священник, вздымая кадило, 
у аналоя маячит. 
Мать голову в гроб уронила —
единственная, кто плачет.

Увы, не завален цветами. 
Речами обставлен не очень. 
При жизни бывал ли он в храме? 
Какое значение, впрочем, 
имеет теперь?.. Суетится 
мысль скудная, скорбная с виду… 
Приметив знакомые лица, 
гадаю — а много ль проститься 
придет на мою панихиду?..


            Разговор по мобильнику

— Казя-базя, крутые ребята, все на золотах, веточки-ниточки, 
казя-базя. Квартиры, бля, грабят. За половиной ментура гоняется.
Олежка уже на Матросской тусуется. Они с Васьком мента метелили, 
не могли отлипнуть. А мой был не при делах, отмотался. Сегодня
уезжает в Базель, в Швейцарию. У меня одна тройка выходит, по 
физике. Я вылазию только на списывании. Ниччё не знаю. Твой 
не бухает? Мой тоже вовсю. Инн, хочешь расскажу прикол?!.


		* * *

Теряюсь, сраженный без чувств 
акафистом или молебном.
И все ж воскресаю под пеплом,
на подиуме великолепном 
Музея изящных искусств.

Воздвигнутый, аки кумир, 
шатер многоглавый — затмил 
окрестности важным плацдармом 
и блеском своим самоварным.

Но голосу свыше сердца 
по-разному внемлют упрямо. 
По-разному славят Творца
два рядом стоящие храма.

Пусть  благовест  благословляет 
похвальный избыток даров. 
Избыточность не восполняет
аскезы больших мастеров. 
Когда месяцами, бывает,
не вижу их — мало мне слов... 

Как будто бы на сердце груз 
ношу я, на выводы скорый,
готов исповедать который
под сенью взыскательных муз.

Версия для печати