Часть вторая

Страсти по России

Письмо Алексея Варваре
(январь 2001 года)

Сыт я духовной снедью нашей Москвы престольной:
крупной тут ловят сетью, крупною солят солью. 

Пьеса прошла здесь вяло — еле партер заполнен
(ты меня уломала, я как дурак исполнил).

Но бенефис Аглашки — бешеный, против правил!

Тихо и без огласки был арестован Павел.
Не было в прессе травли (этот народ — наушкан!).

Что же я понял в Павле — мальчике на побегушках?

Страстная кровь семита, трезвая — армянина...

Но она для него — Лолита и Виардо Полина.
Если заглянешь в недра: любит от сих — доколе? — 
она для него и Федра (в смысле заглавной роли).
Словно не видел краше (вот уж чего — навалом!),
лет на десяток младше, а с ней — как с ребенком малым.

Был бы судья под знаком этой любви — да где там! — 
будет судить по бумагам или скорей — по дискетам.

Было уже однажды — он налетел на пули,
яростный, бесшабашный, явный — мертвец в отгуле!

К новым властям, пожалуй, не перенес притирки.
Грузят товар лежалый для биржевой Бутырки...

Северный ветер сучий бьет по последним листьям!

Ты же с тебе присущей благостью — помолись там...

Четвертый комментарий
(январь 2001 года)

Как много красоты в заброшенной аллее,
и снежные цветы, и вьюжные лилеи,
молочные стога, вся в белых перья липа:
глубокие снега, любимые до всхлипа...

И негу, как нугу, тянуть. Как конь телегу,
сквозь мир тащить тугу: свою тоску по снегу.

Мочалить бечеву страданий до момента,
когда влетишь в Москву — из захолустья Кента.

Во все концы видна (и Гоголю из Рима)
страна, как купина, стоит — неопалима.

В заиндевевший дом войдешь (следы погрома),
любовию ведом (как Пушкин из Арзрума).

Смирись и не базарь: живешь, не в гроб положен,
хоть и один, как царь (и как в Крыму — Волошин).

Количество пропаж спиши на Божью милость.
Вокруг иной пейзаж — все видоизменилось:

от Спаса-на-крови и до владельцев новых
на Спасско-Лутови — новых лугах медовых.


Письмо Варвары Джону
(из Москвы)

От рассвета до ранней крещенской тьмы
кто расставит силок, кто подставит ботинок...

«Никогда не путешествуйте с неверующими людьми», — 
сказал мне однажды смиренный инок.

Замосковье в глубоких лежит снегах,
утопает в сугробах аглаин терем,
мы не можем с нею найти никак
общий язык, хоть и мягко стелем.

Молчит ли, честит ли весь мир до утра,
проглянет ли нежности рваная кромка,
но втягивает в себя, как черная дыра,
пустая космическая воронка.

Боюсь, что детали весьма далеки
от оксфордских малобюджетных дискуссий...
Компьютер изъяли, пишу от руки.
Где ложь и где правда — судить не берусь и

съезжаю в гостиницу завтра — дела:
в Москве все бегут (на пожар ли, оттуда ль).
Не знаю, насколько я ей помогла...

Целую. До встречи,
мой аглицкий сударь.
P.S.
А сны под утро — скользкая стезя:
ты снился так, что вслух сказать нельзя!


Письмо Аглаи
(19 января 2001 года)

Поглажу котенку пушистую шерсть,
он прильнет ко мне — без опаски:
тридцать шесть и шесть — 
температура ласки!

Это приют от дурных вестей,
если ласкать умеем...
Что же мы варим смолу страстей,
огонь под котлом лелеем?!

Зачем я все это пишу вдогон,
все выше стремлю стропила?
Ты так утишала свой пастырский
                                          тон!
(Но в сердце своем — осудила.)

Оставила в спальне свою Псалтирь,
значит, вернешься для
того ль, чтоб сказать мне: иди
                          в монастырь
или замуж за короля...

Но я не играю в эту игру — 
тавро на судьбу не ставлю,
и то, что предназначалось Петру,
не может достаться Павлу.

Спиши это все на актерскую звень,
на паненский мой норов лютый:
я тоже швырялась в свою же тень
чернильницею, как Лютер!

С ангелом тоже боролась, ан глядь — 
порвалась становая жила...
Павла вчера отпустили. В пять
привезла его, ублажила.

Нет, как ты знаешь, на мне креста,
что ни день, то живу безбожнее.
И ты мне сказала, что я — пуста,
гремлю, как ведро порожнее.

Может, я просто надорвалась
в гору тащить салазки...
«Съисть то он съисть, да кто ж ему
                                     дасть!» — 
это я снова о ласке.

Письмо Алеши Н.

Она письмо открыла отрешенно
и вздрогнула: на нем приписка Джона!

«...Я всякий раз, идя к амвону,
сворачиваю шею мобайлфону
(как надоедливый петух — 
шумит и возмущает дух!).
Но дома я его включаю.
Звони, любимая! Скучаю.

...По русски, как это, депеша(?)
пришла сегодня от Алеши...
С оказией передаю...

Ты — в Пюхтице?
Твой Джон.
Люблю...»

Само письмо — в нем разобрался кто б:
мозолили глаза все фразы разом...
Как-будто отправитель был «под газом»,
хоть и терзал услужливый «лаптоп».

..................................
...посыл я убираю волевой...
Когда мы жили с ней на Беговой
в занюханной огромной коммуналке
(все страсти — от пальбы до перепалки!),
ей и тогда претило быть одной:
Петра любила, а жила со мной...

Она мне письма пишет, как в бреду:
рождественское длит колядованье
у вас под дверью, в розовом саду...

...Я на своей премьере, на Тайване,
в парную окунулся духоту...

...Войти в поток, не замутнив истока?
Пиеса не вошла в свои пазы:
ее перетолмачили (премного)
на мандаринский (неземной!) язык.
Да и актеры — странноватой масти...

А все ж — мои «Абстракции и Страсти»
и премией, и грантом увенчали 
(восполнил московитские печали).

...Представь, здесь был А.М. (!) 
(как сам сказал мне, кстати,
все десять дней торчал, как пень, на складе!).
Я с ним столкнулся — толстый стал, как овощ —
в музее императорских сокровищ,
где есть чем любопытство утолить...

Ну сколько можно эту пытку длить!
Есть пракитайский сказ, с подтекстом и поддоном,
о рыбе-карп, желавшей стать драконом...

...Премьерный высылаю вам буклет — 
богат, цветист, но — видишь ли? — букв нет!
Бес самохвальства остается в силе — 
зри иероглиф: «Страсти по России»...
Реклама беспардонная весьма...

Аглая бьет фарфор? И бьет по нервам...
И ей и нам бы не сойти с ума
в году — от Рождества — две тыщи первом.

Я здесь российский ветер не посею...

Пиши:cumir.(собака)aleks.(ею)

P.S.
«Знатная дама, читающая любовное письмо»,
в руке японский веер теребя...
...да знала ль ты? что я? любил тебя...
...я не хотел, но молвилось само...

Пятый (возвратный) комментарий 
(в ночь на 18 декабря 2000 года)

Упрятать в стол, оставить на потом
их письма (словно записи в альбоме)...

Бесчинствует невиданный потоп
в давно уж не туманном Альбионе.

Вскипели горемычные моря,
шатается кумирня мушки шпанской,
и носит без ветрил и без руля
по миру — остов церкви англиканской.

Крушит, бушует и стрижет под ноль
природа не без веского резона...
Джон резко повернул тяжелый руль,
дабы не сбить роскошного фазана.

Циклон ли наводнением накрыл
фазаньи и звериные угодья,
он в свете фар забился и застыл:
нечаянная жертва непогодья.

Ночь Саввы и Варвары — лишь чуть-чуть
длиннее прежних, но черна, как деготь.
Похоже, что фазан лишился чувств,
поскольку даже дал себя потрогать!

Варвариных не счисля именин,
быв в Оксфорде (и вдалеке от дома),
Джон в «Общество» заехал «имени
Албания и Сергия (святого)».1

Посеяли тут русское зерно
лет семьдесят тому, пожалуй, с гаком
философы-изгнанники — Зернов,
Бердяев и отец Сергей Булгаков.

На чужине сумели не пропасть,
и основали «Общество», на равных
людей окрестных окормляя всласть
(приветливых и все же — инославных).

Ходить ли по дрова в заморский лес,
в парламенте ль «голосовать ногами»,2
чтоб голосов случился перевес...
Или потрафить чуду в Ноттингаме?3

Так думал Джон... И бурею влеком,
ополоумев от небесной качки,
покрытый водами едва ль не целиком,
метался остров, как больной в горячке.

Доехать бы до света и тепла,
«до хаты» их, которая — не с краю...
Он знает, что Варвара не легла,
что завтра ей встречать свою Аглаю.

...Она в родне потрафила не всем:
весьма сильна славянская начинка.
Судили:  «То  ли  Джон  с  ней  обрусел...
То ли колдунья — эта полтавчанка...

От злых ли тут упряталась годин,
зачем-то не меняет русский паспорт...»

Страна другая — только Бог един.
Не помню, кто сказал, возможно — Вордсворт4.

Таиться за замками за семью,
любить, не удостаивать ответом...

Еще одну фазанову семью
Джон обогнул, зависнув над кюветом.

2—14 декабря 2000 года
Лондон
Конец второй части

---

¹ Экуменическое «Общество св. Албания и св.Сергия Радонежского» основано в Англии русскими философами-богословами Н.Зерновым, Н.Бердяевым, отцом С.Булгаковым и др. в двадцатые годы прошлого уже века. Несколько лет тому назад по экономическим причинам переместилось из Лондона в Оксфорд, где давно существует многочисленная православная община. Именно в Оксфорде в 1946 году начинал свою пастырскую деятельность Митрополит Антоний Сурожский.

² В английском парламенте голосуют совсем не так, как принято во многих gарламентах мира, где раньше голосовали поднятием рук, сейчас нажатием электронной кнопки. В Англии, начиная с 1836 года и по сю пору, действительно «голосуют ногами». То есть — те, кто «за» — выходят в западную дверь. А те, кто «против» — выходят в восточную. Вся процедура занимает не более шести минут и называется не голосованием, а разделением мнений. Но к этой процедуре прибегают только в том случае, если становится очевидной разница во мнениях. А до этого те, кто «за», громко кричат ЙЕЕ, а те, кто против, — НООУ. И если становится ясным, что хор парламентариев слишком разноголосый — тогда и прибегают к голосованию «ногами».

³ В середине девяностых годов прошлого столетия (1995г.) в городе Ноттингаме (Nottingham) прихожане одной из англиканских общин вместе со своим викарием перешли в лоно Русской православной церкви.

⁴ Вордсворт (Wordsworth) (1770—1850) — английский поэт.

---

Часть третья

Варвара в снегах

Действующие лица:

ВАРВАРА СУХОВЕЙ-СУПЕРСТОУН, АГЛАЯ ПОТОЦКАЯ, ДЖОН СУПЕРСТОУН, АЛЕКСЕЙ НАСЫРОВ, ПАВЕЛ ЭДОЯН, ПЕТР ПОНОМАРЕВ (упоминаемый посмертно).

Новые герои:

ВЕНИАМИН ЛУЗГИН — театральный деятель всероссийского масштаба. Родом с Алтая. Субтильного сложения, подразумевающего хорошо развитую мускулатуру. Узкоглаз, длинноволос. Завоевав в Москве блестящую актерскую репутацию, неожиданно для всех на пике славы (начало 90-х), ушел работать в алтайское лесничество. Вернувшись в театральный мир, основал частный передвижной (всероссийский) театр «Гамаюн», кочующий по городам и весям. Его труд был замечен и увенчан многими российскими и международными наградами. Честолюбив. Агрессивен. Склонен к запойным депрессиям. Влюбчив. Раним и бессемеен. Опекает двоих внебрачных детей (в Москве и Омске), помогает им материально и забирает их на каникулы, несмотря на кочевой, неустроенный театральный быт.

РИТА КИМ — начинающая актриса, бывшая цирковая гимнастка, влюбленная в Вениамина и Варвару. Играет заглавную роль в пьесе Алексея Насырова «Ябло- ко — tree¹ — раздора», которую, по личному приглашению Лузгина, должна ставить в их театре Варвара Суховей.

---

¹ Tree — дерево (англ.) — по-русски произносится «три».

---

Письмо Варвары Алексею
(февраль 2001 года)

В России все еще зима.
А у меня ума нема!
Меня ведет стезя незрима:
все — в Рим, а я бреду из Рима...

Такой порок — неизлечим:
до Омска поездом — зачем?! 

Сидеть в купе своем, как в танке,
чтоб на сибирском полустанке
соленых рыжиков купить?

...Но воз сомнений с рук не сбыть,
не расплескать тоску сквозную...

Люблю я печку поездную, 
вагонную ночную гарь.
Листать судеб людских букварь,
купаться в речке русской речи...

Я так заехала далече,
изрыв пространство, будто крот,
чтоб разглядеть судьбу с испода.

От недостатка кислорода
зевота раздирает рот,
в снегах, в пелёнах зимней дрёмы...

Не я коснулась этой темы — 
сама в дороге догнала!

Тут совпаденья — высшей пробы...

В снегах раздеться догола — 
хоть ради куража! Попробуй
инкогнито и безмятежно
погрязнуть в сладостных грехах! 

Проснулись — тьма вокруг кромешна,
стоим в снегах по самый пах — 
на станции какой-то энской:
железный поезд президентский 
мы пропускали — якобы...

Опять порасшибали лбы,
гнобясь, российские чинуши...

Снега взошли — по наши души:
вне графиков и расписаний 
ползем по снежной целине...

Мы не в свои подсели сани!
И, кажется, не мы одне...

Из Третьего отъехав Рима,
пишу в вагоне, от руки...

В пути печаль неодолима.
Повсюду свищут сквозняки.

Ты где?! Плечистый и причастный...
Тебе к лицу театрик частный,
а не скитальца рваный плащ!

Уже не вырваться — хоть плачь! — 
из снежной залежной чащобы...

Ты на Тайване (ли)? Еще бы!
Под сенью отческих кулис
твои дела не задались...

Но не дай Бог, чтоб окаянны
бумаг исписанных Монбланы
обрушились и погребли 
тебя от родины вдали...

В окне вагонном — хвост метели.

Я буду в Омске три недели
в театре «Гамаюн» (нуво) — 
и не спроста, и делово...

Прощай, перчёный и речистый!
В странноприимный дом Отчизны
нагрянешь скоро ли — Бог весть...
( А мог бы денег перевесть,
хоть далеко не олигарх!)

Варвара — 
(в шелковых снегах...)

Письмо Варвары Джону
(из Омска в графство Кент)

Ты слишком хорошего обо мне мнения,
дорогой мой, заморский, чудесный, везучий...
Я не поехала в монастырь на моления:
словно карта у шулера из рукава, 
выпал иной и нечаянный случай.

Железной дорогой, пространство кроша,
путь проторив столбовой и санный,
от безумной столицы до степенного Иртыша
в смертном саване льда...
Словом, в сердце сибирской саванны

въехав на старом стальном коне,
износившем гриву свою и копыта,
лисью горжетку надежды на плечи накинув, зане
предполагая, что главная песня еще не спета,

с головою увязнув в роскошных больших снегах,
я себе устроила беспросып и просых.
Ну и что с того, что давно истоптала в прах
свои башмаки железные, истончила волшебный посох...

Всласть поплутала когда-то моя стезя
в дебрях родных и прельстительно непролазных.
По гололеду русскому вниз скользя,
вновь погрязая в забытых мирских соблазнах,

только тебе, мой далекий, могу сказать 
накануе поста и Господнего Воскресенья:
я не знаю, как с лицевых счетов списать
прелесть и сласть житейскую: нет спасенья... 

Мглою страстей помрачаемся... Разве нет?
(Я о себе, ты — молитвенник и предстоятель.)
Как отрешиться от мира и дать обет?!
(Лучше б обед, как сказал бы хмельной приятель.) 

Мне бы сейчас промолчать, посмотреть в окно:
вьюжное кружево, выйдешь — снега по пояс...
Кто ничего не терял, тому не было и дано:
я догнала свою жизнь — заскочила в ушедший поезд.

На театральной сцене, мощным покрытой льдом,
ставлю спектакль по пьесе: « Яблоко — три раздора».
Здешнее закулисье, как и везде, — содом:
гонора и гордынь каторжная гоморра.

Я не считаю ночи, не исчисляю дня — 
ты ведь не знал меня ни решительной, ни речистой.
Как поживает в Уэльсе наша с тобой родня?

Буду молиться. Авось отойдет нечистый...


Неотправленное письмо
(из Омска) 

В гостиничные окна дует,
метель пружинит и пуржит,
и местная Элиза Дулитл
в соседнем номере блажит.

Мне пожалеть ее — в натяжку:
сквозь стенку видно, как она
с себя срывает комбинашку,
хоть суть давно обнажена...

Гостиничная антреприза:
уже повержен и раздет
телесного ревнитель низа,
его сторонник и адепт — 

как бы за ширмою стеклянной,
а не за каменной стеной...

Все дело в пьесе — окаянной,
и, очевидно, заказной!

То искажая, то корежа,
живописуя жизнь с колес,
кто сочинил ее, Алеша?! 

А мне вот ставить довелось — 
в актерской ветреной артели...

Мир, друг мой, Божий зоосад...

Влетела на хвосте метели
сюда недели две назад,
на прикупе, на интересе 
дурацкой карточной игры!

Бело в окне от снежной взвеси.
Роятся, множатся миры.
Буран таранит стены люто.

В плену привычных схем и схим
терзаю ночью свой компьютер...

Стучат... Возможно, Рита... Ким... 

Варвара С. — В. Лузгину
Записка 1-я

Вы пригласили — каким-никаким — 
сторонним меня консультантом.
Позвольте заметить, что Рита Ким
отмечена Божьим талантом.

Для роли, полной любовных грез, 
ей хватит и тяги, и пара. 

Но я заплутала в лесу словес...
Настаиваю. Варвара.


Варвара С. — В. Лузгину
Записка 2-я

Воздух хватая ртом у края последней бездны,
я Вас обвиняю в том, что Вы со мной — нелюбезны!

За дровами не видно леса, зато видно лицо Ваше злое.
В конце концов эта пьеса предложена Вам — мною!

Вы даже Шекспира речи — режете по живому!
А что я скажу при встрече автору? Но — живому...


В. Лузгин — Варваре С.
Записка 3-я 

Сполна извели и словес, и чернил
на анафемы плоти и блуду!
Это еще Кант говорил 
и я повторять — не буду.

Ваши претензии я учту,
(актеры за вас — горою),
и срам прикрою, и наготу
задрапирую героям.

Козырь телесный не Вами побит,
а некою вышнею силой...

Но ваш монашеский постный вид...
Ей-богу, невыносимо!

Письмо Вениамина Лузгина
(адресат неизвестен)

Лишь только занавес опустится,
на волю голь свою отпустишь — 
такая на душе распутица,
такая пасмурная пустошь!

Такое крошево и варево,
такой тягучий сахар жженый...

Во сне лицо увижу Варино 
и просыпаюсь, пристыжённый.

На койку, что ли, лечь больничную,
под капельницей распластаться, 
чтоб с этой теткой заграничною
за неудачу расквитаться?!

Звень давнего письма любовного,
напрасно вызвонилась  снова... 

Она меня и не запомнила — 
стажера  рваного,  дрянного!

Конечно, юность — лишь заглавие
к страстям житейским многотомным...
Любовь и нищета бесславия — 
я занедужил не о том ли?!

Уязвлена душа, измаяна
тоской не лучшего пошиба:
она опять недосягаема,
она опять — непостижима!

Жаль, память у меня отменная
и театральная — по духу...

Еще одна любовь нетленная — 
не много на одну житуху?!

Из кожи вылезти! Прославиться!
Или затихнуть покаянно.

Прощай, иду на плаху: ставится
спектакль — на деньги Эдояна...


Письмо Аглаи В. Лузгину
(из Москвы в Омск)

Морок любовный читать с листа:
жалко чтеца и чтицу...
Что же ты выманил из гнезда
эту заморскую птицу?

Свистнул (от Темзы до Иртыша!) 
чуть ли не с брачного ложа.
Или забыл, что она — ханжа,
выспренняя святоша?! 

Ишь ты, обижен... его забыли...
Рухлядь чердачная в бражной пыли — 
старомосковские наши были!

Были — да сплыли, быльем поросли...

Восьмидесятые: в полуподвале 
бред перестроечный в строчках промеж 
всякого лыка... Перелакали
брагу хмельную напрасных надежд.

Перемешали досаду и соду
от социальной изжоги. Ага?..

Можно ли дважды ступить в ту же воду,
тем паче — в подтаявшие снега?

Только приникнешь к старым 
криницам — 
плюнут в колодец, и вся недолга!

Выплыл Тевтонский: по заграницам
модный гуру «Станиславский и К »...

Варю ты звал не для пущего весу: 
конь театральный (иным не чета) 
тянет-потянет — и вытянет пьесу.

Так что спиши ей долги и счета. 

P.S.
Нам тут звонили из высших сфер:
все утряслось и промылось...

В банке узнай, как прошел трансферт.
С Павлом — договорилась.

P.P.S 
Помнишь, дебютный (московский)
 спектакль,
сбрызнутый завистью низкой?
Ты мог бы меня задушить (за так!)
с яростью венецийской!
Но отступился, не захотел.
Я к той поре (и ныне)
перевидала таких Отелл!
А ты был вполне невинен...

Записка Риты Ким — В. Лузгину

Я из последних сил
ласковая тихоня...
Как ты меня поносил
на последнем прогоне!

И все-таки я не злюсь,
и даже ни в чем не каюсь,
ведь я пред тобой стелюсь,
если не пресмыкаюсь...


Записка Риты Ким
Варваре С.

Как жертва чужих повелений,
листаю Ваш мрачный задачник:
мой Веня — непризнанный гений
или признанный неудачник?

До Вас — он сворачивал горы:
матёр, энергичен, балетен...
А Вы с ним вступаете в споры.
Он разве не авторитетен?

А Ваше словесное жало?!

...Я ранку ему зализала,
добавила в чай дибазола,
чтоб не было больше разора...


Записка Варвары
Рите Ким

Сколько ни зарекайся — 
конец наступает девству...
Рита, не отвлекайся!
Играй, играй! Лицедействуй!

Горячий металл монолога 
извергнется в зал — лавиной!

И это в тебе — от Бога.
А не — от Вениамина.

Записка В. Лузгина
Рите Ким

Не мне нужна эта встряска!

(Смотрела, глазами лупала,
маленькая гимнастка,
упавшая из-под купола.)

Твой голос гремел, как жесть,
у жеста — жестка растяжка:
ты с роли состригла шерсть — 
замариновала барашка!

Искренна, безобманна, 
в этом нелепом гриме...

Ты раньше была — безымянна,
теперь обрела — имя.

26/09/01

Омский комментарий
(февраль-март 2001 года)

Солома, кажется, едома,
когда ты дома всем под стать...

Наследство «Оперного дома»1
умножить, а не промотать
пытаются в театре омском,
на частных выросшем паях.

Играют с блеском или лоском
на новых, впрочем, скоростях. 

Тут невротические вскрики,
привычка — враз и налегке,
когда успех на самом пике,
срываться в жуткое пике                                                  

Во власти авитаминоза,
который в марте бьет под дых,
в тисках морозного наркоза
в снегах домашних, пуховых,

какая может быть премьера
со спячкой зимней пополам?
Какой кураж, кульбит, карьера
и театральный тарарам? 

Но тем не менее, судача
у театрального фойе,
народ (и пар) валит. Удача
непротокольная вдвойне.

Укрыта белою порошей
подмостков скользкая стезя.
Трезвон звонка. Мороз по коже.

И снежный занавес — взвился.

1 «Оперный дом» — первый омский театр, основанный в 1765 г. Иваном Андреевым, инженером-строителем острогов и крепостных укреплений.


Записка 4-я

(Берег Ла-Манша. Кент. Запись Джона на конверте 
Варвариного письма из Омска.) 

Горло булыжника, голыша,
сжать в руке — до предела...

Господи, где находится моя душа,
когда я вхожу в ее тело?

Скользкое после отлива гольё
дико и неказисто.

Что я тут делаю без нее?
Экзамен сдаю на приста?1

Где же теперь нахожусь я сам,
если она — в Сибири?

Или священнический мой сан — 
или...

Письмо Варвары Рите Ким

Cлава Те, Господи, не зачах,
не выродился народец
в этих краях, где спивался Колчак — 
мореплаватель, первопроходец...

Знаешь: не вечно пурге пуржить,
а все же — то жмет, то колется...

Как бы наладиться — просто жить
и перестать беспокоиться?

Словно бы лезвием ледяным
да — по яремной вене...

С Вениамином (твоим) Лузгиным
на древнеримской арене — 
ежевечерний смертельный бой
творческих самовластий.

Рита, ты стала его рабой
неразличимой масти! 

Неуправляем, силён, остёр,
не мракобес, не ирод.
Но из-под него ни один актер
не выпростается — на вырост!

Да что кукарекать, когда я сама
едва под него не прогнулась...
Видимо, омская эта зима 
слишком подзатянулась.

Занавес снежный с небес навис. 
В тело ввинтилась вьюга... 
Главное — сделан спектакль «на бис».
И это его заслуга.

Эту записку пишу впопыхах,
ночью передотъездной,
в пышных и душных больших снегах, 
с нежностью неуместной...

От автора:

Гостиничный бедлам: клочки счетов, записок...
Путь, мягко говоря, опять весьма не близок.
Темна под снегом талая вода...

Варвара едет.
Но куда?...

Конец
Март-сентябрь 2001 года
1 Прист — священник (англ.).

Первая часть опубликована в «ДН» № 12, 2001 г.