— Какая горечь эта ваша горилка? — 
сморщился Виктор Белаш,
и Лева Задов с Алешей Чубенко как по команде 
закричали:
— Горько! Горько!
И жених и невеста на секунду замешкались,
а потом со смехом поцеловались,
и сын невесты,
пятилетний мальчик,
завопил:
— Ура! Ура!
Пойдем мы на врага 
За матушку Галину, 
За батька Махна!

И все засмеялись, а Махно спросил:
— Кто это тебя научил?
И мальчик не задумываясь ответил:
— Все!
И Лева Задов подхватил,
что сумел ты стать батькой для всех,
сумей и для одного,
а может, и не одного, — 
подмигнул он невесте
и, налив по второй,
закончил:
— За батьку — в прямом смысле этого слова! 
И Махно подхватил мальчика на руки
и пошел плясать гопака, 
и Звезда героя на его груди сияла, 
а невеста улыбалась... 
И Махно вприсядку подскочил к столу 
и взял кружку — 
Виктор Белаш тут же налил по третьей, 
и батько, отдышавшись, объявил, 
что я тоже хочу сказать стихи:

За плечами Бутырська тюрма, 
поперед — Земля и воля,
на свiтi щастя нема,
но э Гуляйполе. 

И все захлопали,
а «матушка» Галина лукаво заметила, 
что Махно мне муж, 
но это где-то было. 
И тут вбежал штабной работник и доложил:
— Командующий фронтом!
И в комнату быстрыми шагами вошел Антонов-Овсеенко 
и, оглядев присутствующих с кружками в руках, 
строго спросил:
— А что это вы здесь делаете?
— На свадьбе моей гуляем, — 
спокойно ответил Махно
и протянул главнокомандующему кружку.
Но тот заявил,
что мне нужно кое в чем разобраться
на трезвую голову и — 
в свою очередь — 
протянул Махно газету.
— А-а… — протянул Махно, 
мельком глянув на заголовок, —
«Поскобли махновца — найдешь григорьевца», 
сочинение Льва Троцкого. 
Знаем — читали.
— И что скажете?
— Что товарищ Троцкий — он большой писатель.
— И всё?
— Нет, — ответил Махно, — 
Я предлагаю другое название:
«Вскрой Махно — найдешь Бутырки»,
потому что, судите сами,
могу ли я, потерявший одно легкое в царской тюрьме,
быть заодно с атаманом Григорьевым,
желающим восстановления царского режима, — 
и заключил:
— Нельзя быть с одним легким и с атаманом Григорьевым. 
Одно из двух.
И Махно подошел к столу 
и, вытащив из ящика рентгеновский снимок, 
подал Антонову-Овсеенко. 
И тот,
внимательно посмотрев снимок на просвет, 
изрек:
— Одно из двух.
— Та ото ж, — засмеялся Махно
и налил Антонову-Овсеенко горилки. 
И тот уже поднёс кружку к губам, 
как дверь распахнулась 
и на пороге появился Григорьев. 
Увидев главнокомандующего с кружкой, 
он остановился и, закурив папиросу, 
развязно спросил:
— А что это вы здесь делаете? 
И Махно,
стараясь быть спокойным, ответил:
— На свадьбе моей гуляем... 
А  Антонов-Овсеенко вскипел, 
что ну уж, видно, 
у вас своя свадьба, 
а у нас своя, — 
и, плеснув горилку в лицо Махно, 
вышел за дверь. 
И Махно утёрся и, 
задыхаясь от гнева, 
крикнул Григорьеву:
— Я же предупреждал,
когда ты, кинув Петлюру,
сперва соединился со мной,
а потом отказался выступать против Деникина...
Но Григорьев перебил,
что когда это было
и читал ли ты вчера,
как нас обложил твой свадебный комиссар...
А Махно огрызнулся,
что это Троцкий, — 
а Григорьев рассмеялся,
что поскобли комиссара — найдешь Льва Давидовича — 
и, потушив окурок, продолжал,
что а сегодня моя бригада попала к ним в окружение,
так что,
хоть ты и анархист,
что, извини за каламбур,
значит крайний ан-тимон-архист,
помоги мне прорваться,
потому что у тебя и у меня сейчас один враг...
Но Махно холодно заметил,
что ты ошибаешься,
что у тебя ОДИН враг, — 
и, выхватив из кобуры револьвер,
разрядил его в Григорьева.
И невеста вскрикнула
и спрятала голову ребенка в подол.
А в комнату вбежал штабист
и, задыхаясь, доложил:
— Телеграмма из Синельникова! 
И Махно побледнел 
и, схватив телеграмму, 
прочитал:
«На станцию Синельниково 
прибыл чрезвычайный трибунал». — 
Он поднял глаза от листка:
«Лев Давидович знает своё дело туго...»
И Алеша Чубенко взволнованно проговорил,
что надо уходить,
потому что теперь никому ничего не докажешь…
И Махно сказал:
— Хлопцы, уйдите на минутку... 
И Виктор Белаш с Левой Задовым 
поволокли труп во двор, 
а Алёша Чубенко плотно закрыл дверь. 
И мальчик спросил Махно в упор:
— Он белый?
И Махно резко ответил,
что он перекати-поле
и ему лучше всего быть мертвым,
потому что мертвые цвета не имут...
А мать подтолкнула мальчика к двери в соседнюю комнату:
— Побудь там.
И Махно, застёгивая кобуру, сказал,
что я чувствовал, что рано или поздно 
мне станет не по пути и с красными,
потому что, когда кипит их разум возмущенный,
а у тебя одно легкое,
становится невозможно дышать...
— И что теперь? — чуть слышно спросила Галина. 
И батько усмехнулся,
что у Антонова-Овсеенко не хватает воображения представить, 
что у человека может быть нечто,
не фиксируемое рентгеновским аппаратом. — 
Махно посмотрел Галине в глаза:
«Крылья, например», — 
и, открыв дверь в штаб, крикнул:
— Каретниковых ко мне!
На пороге появились Семен и Пантелеймон Каретниковы.
— Помните, как вы закладывали динамит 
в стены екатеринославской тюрьмы? — 
с места в карьер спросил Махно. 
Братья молча кивнули, 
а Махно продолжал:
— Точно так же заложите вот сюда, — 
и, вытащив из внутреннего кармана френча карту,
ткнул пальцем.
Братья склонились над картой.
— Так це ж Гуляйполе!.. — 
воскликнул Семен.
— Исполнять, — рявкнул Махно,
и братья бросились во двор.
Галина посмотрела на Махно с ужасом:
— Ты хочешь взорвать Гуляйполе?!. 
Махно резко повернулся:
— Я хочу взять его с собой.
— Куда? — попятилась Галина. 
И Махно, помолчав, сказал:
— Однажды я случайно услыхал, 
как мои хлопцы поют:
С Гуляйполя до Полог
Махно — царь, Махно — бог, — 
и поймал себя на том, 
что, как истинный революционер, 
хочу, чтобы вся Земля стала Гуляйполем, 
а я был царем
(а не ЗА или ПРОТИВ царя, 
как подозревали все эти придурки), 
ну а теперь, — 
он прошелся по комнате, — 
пробил час стать богом,
то есть сделать из Гуляйполя новую Землю. 
Звезду.
Чтобы, когда ЭТА кончится, 
моим хлопцам было куда пойти. — 
Махно остановился перед Галиной и добавил, — 
Звезда — сама себе «куда», 
а я сам себе бог, 
не потому что я атеист,
а потому что из песни слова не выкинешь... 
Ты со мной? 
Галина вздрогнула 
и пожала плечами,
что ты, наверное, забыл, 
что я не одна, — 
а Махно нетерпеливо ответил, 
что ничего я не забыл, 
просто вы с сыном для меня ОДНО, — 
а Галина возразила,
что это пока он маленький,
а когда вырастет, ему будут нужны все...
Махно опять зашагал по комнате...
— А может, ты его оставишь? — 
и, не давая ей ответить, 
быстро заговорил, — 
Чубенко переправит его за границу:
Там у него будут ВСЕ,
потому что, поскольку Россия — это место, где жить нельзя,
все там будут.
Но Галина покачала головой:
— Ребёнку нужны не только ВСЕ, но и... ВСЁ.
Понимаешь? — 
она помолчала, подыскивая слова — 
Не только ад,
который он видит каждый день,
но и сказка,
которую ему сочиняют каждую ночь,
потому что, может быть, кроме сказки,
никакого другого рая нет...
Махно стрельнул на неё глазами:
— Мне казалось, ты веришь в Бога...
И Галина закивала,
что, конечно, верю,
а это на тот случай,
если НА САМОМ ДЕЛЕ Его нет...
И в эту минуту на пороге появились братья Каретниковы
и доложили, что всё готово,
а следом вбежал Алексей Чубенко
и выпалил,
что промедление смерти подобно,
потому что трибунал будет здесь через четверть часа...
И батько приказал,
что передай хлопцам — 
пускай летят куда хотят,
но место встречи — Гуляйполе, — 
и, кивнув на Галину с сыном,
добавил:
— Переправь их...
Но тут из соседней комнаты выбежал мальчик
и закричал:
— На звезду!
И Махно на мгновенье замер,
а потом сорвал с груди свою Звезду
и протянул мальчику:
— На звезду?
И тот — с мокрыми щеками и сияющими глазами — 
зажал звезду в кулачок.
А Махно подмигнул Галине,
что мы с тобой одного Гуляйполя ягоды, — 
и побежал во двор,
к тачанке.
И все высыпали на крыльцо.
...Батькина тройка прилетела на главную площадь Гуляйполя
и стала как вкопанная.
Махно что-то крикнул
и махнул рукой — 
старший Каретников нажал на пульт дистанционного управления.

Раздался взрыв.
И все увидели,
как, вывернув, точно пробку из бутылки,
гуляйпольскую площадь,
батько Махно на своей тачанке взлетел вверх...
И мальчик громко заплакал,
а Алексей Чубенко втолкнул их с матерью
в стоящую у крыльца тачанку
и крикнул ездовому:
— Париж!
И мальчик — сквозь слезы — спросил,
что это такое, — 
и мать не моргнув глазом ответила,
что «паришь» — 
это когда летишь высоко над Землёй, — 
и ребёнок тут же успокоился,
что значит, скоро у меня опять будет батько, — 
а мать подумала,
что для того чтобы у ребёнка было всё,
нужно сказкой делать быль.

Даже если Бог есть.

ст. Удельная
Июнь — июль 2001