Паломник

Торчу на краю платформы, 
под словом «Джанкой», 
газетные крылья проворны 
и мусорный бак под щекой.

Июльский противень, 
пышущая плита, — 
мир без чужбин и родин 
за спиной у мента.

Меня словами не пичкай — 
спокойней без всех свобод. 
Вижу: за той электричкой 
кончается небосвод.

      Воин

я не помню теперь, и навряд ли узнаю, впредь
доброта это или способность терпеть
принимать дары и удары1
эту радость я выведал у гитары
и у жасминового куста
все смеялись «невидаль: струны треплет»
но из этого получался трепет
а все остальное был только треп
а у каждого столько прерывистых троп
уходящих от школы и дома
их мелодия поначалу ясна и чиста
а потом наступает беспокойная дрема
и мы только граждане пациенты зятья
а над всеми клокочет колокол ярости и удачи
и даже возлюбленные требуют силы и сдачи
и с животными та же статья
и какая бы ни вершилась карьера
освоение гравийного карьера
преподавание страхование бокс
все равно из тебя не выходит босс
и ты не годишься ни для богемы ни для семьи

Господи уличной гарью меня осени
благослови эти мусорные пирамиды и свалочные низины
эти чахлые городские зимы
когда из коллекторных люков выкатывается пар
и загаженный парк
и зловоние боен
их чахоточный перистый пористый снег

потому что я воин

я могу проиграть и погибнуть за всех 
а победить не волен

   Потому что

Спрашиваешь: почему не ревную? 
Потому что рифмую.

Почему ничего не достиг? 
Потому что меня переламывал
и перемалывал стих.

Почему не сказал ничего?
Потому что нутро мое начинено
словами,
которые мимо меня сновали,
а губам ни одно не далось.

Потому ничего и не удалось, 
кроме, дрожи, которой не, выполоть, не перемолоть.

Теплота — в этом звуке и тело, и плоть. 

Нагота — в этом вечное «на, я готова».

Получается, я апостол 
случайного слова.

Вот и жил, от любой обязательности отпрянув. 

Ну и что же я создал?

Ничего.
Просто я помогал смягчению нравов.


*  *  *
в те ночи
мы только пили трахались
и трепались

вот бы вернуть опять их

а теперь мы всё одиноче
у тебя по любому поводу мнение
ты и в объятиях
трезво оцениваешь реальность
ты пристрастна и бдительна

тем не менее

   Молча

Довелось-таки
увидать еще раз эти вербы.
В нежном воздухе
привкус прохлады и спермы.
Распутица
так бесстыдна и безутешна,
что, видимо, сбудется
какая-нибудь надежда.

Петь и мучиться 
еще почему-то хочется — 
но без имущества, 
без отечества, отчества. 
Друг и спутница 
мне помашут из окон. 
И распутница 
задумается о высоком.

Предприниматели 
позабудут о низком, 
к матери
все отправятся с феминизмом. 
Главное: молча. 
И тогда послышатся степи. 
А моя комсомолочка 
трудится при Госдепе.

Слепцы и политики 
в души вдевают дратву, 
в кровопролитии 
ищут закон и правду;
к тому же стремится 
пыточная наука. 
А моя экстремистка 
в Палестине лелеет внука.

Скопцы и монахини 
пахнут ванилью и бредом. 
Я предан анафеме 
и вольности предан. 
Окраина месяца, 
световая излучина. 
А моя изменница 
и тут со мной неразлучна

   Все мои моленья
   (колыбельная)

Лиственные сети
рвущий соловей,
все слова на свете —
о любви моей.

Время и преданья
мудрости земной,
все мои рыданья —
о тебе одной.

Всё великолепье
песен и морей,
даже звезды в небе —
о любви моей.

Тучи небосвода
ветер проливной,
вся моя свобода —
о тебе одной.

Судорога страсти,
дым поверх полей,
горе и ненастье —
о любви моей.

Жажда утоленья
и последний зной, 
все мои моленья —
о тебе одной.

    Поэзия

вечно велит заикам не запинаться
и высекает слезы даже из наших глаз
а главное обязана запоминаться
иначе она пересказ
дыхания и сияния наста
список непоправимых примет
но тогда ей прощения и оправдания нет

   Все святые
   
Поделом
и не про меня

у тебя на ладони залитый воском наперсток
с коротеньким фитилем

мох на зернистых плитах

поначалу ни зги
ни души
а потом глаза привыкают к смерти
во всех ее видах

и уже
отражается небо в толпах
безликих и все-таки пестрых

и тогда из кладбищенской глины
из персти
востекает горючий выдох
а ему отвечают печальные бесплотные пламена
перистые немотные клинья

все виновны и неповинны

и до первого горького ливня
в стеклянных колбах
волнуются лунные языки

  Балтийский путь

Во время очередного путча 
под Вильнюсом, в августе, возле
                                   пяти 
я ехал проселком, а сизая туча 
сопровождала меня в пути.

Поздно: у самого переезда 
на фоне больших полевых работ 
стоит распахнутый «Форд-фиеста» 
и двое уложены на капот.

Прапорщик приступил к осмотру 
и, видимо, закусил удила, — 
парню уже надавали в морду, 
а девушка только слезы лила.

Путана, ундина или гитана, — 
ее вовсю колотила дрожь, 
а пряжка на ремне капитана 
так сияла, как ломаный грош.

Я вежливо пристроился рядом, 
губы скосил в улыбке: «Не дрейфь!» — 
и, получив по спине прикладом, 
остался невозмутим, как Фрейд.

Мы парились в кровяном тумане, 
вдруг пролетел вороненый «Додж», 
а туча устала висеть над нами 
и пролила полновесный дождь.

Вояки уехали в БТРе, 
под радиоскрежет: «Срочно 
                            в район!» 
А мы добрели до какой-то двери 
и целую ночь провели втроем.

Она гитана или ундина, 
а я не видел подобных ласк, 
и туча, огромна и нелюдима, 
молчала и не отводила глаз.

И дальше ни камешка, ни заноса:
туча, душа, нагота, вранье, 
необыкновение — как заноза. 
Просто. А мертвенно без нее.

Такого ни в матери, ни в отце нет, 
a я сберегу ее среди смут, 
даже если меня оценят 
или если поймут.

          XX
		  
Не жалей, 
что застрял в этом веке, как в смрадной пробке.

Ничего.

Сколько их уже было обречено:
а остались лунные валуны,
млечные голыши,
океанские раковины — их створки
словно огромные скобки,
из которых не выберутся ничьи голоса.

Их надгробия собраны под Шяуляй
на Крестовой горке.
Их янтарная линза хранит, их засаливает слеза,
и над ними — деревце белены,
и по дымной дороге бредет звезда,
и звери идут,
и черные дроги едут.

А тут... 
А этот —
вход в него с двух концов застолбили противотанковые ежи, 
и сожженные кости шуршат: лежи.

И внутри лучевая нейтронная пустота:
ушел — и на нем поставили два креста. 

¹Выражение Аркадия Белинкова.