Борис Викторов

Плач сентябрей, клич неба, грохот поезда...

* * *

Неисполнимое желанье
как лань бегущая открытых
холмов затоптанных еланей

оно забыто (не забыто)
и пыткой будущей чревато
и откровениями сыто

но ты ни в чем не виновата
но ты вовек неумолима
но ты была моей когда-то

и знаешь: только месть сравнима
с разлукой с бездной совокупна —
и ты любима
ты недоступна.

Дерево

I

Пространство, освещенное листвой
нагое дерево несет перед собой.

«Забудь! вернись!» — порукою, что есть
нагое дерево, недрогнувшая честь.

Жест помощи, улыбка, локоток —
нагое дерево, забвения глоток.

Потери и прозрения в пути —
нагое дерево, уже не обойти,

и человек, блуждая до зари,
нагое дерево берет в поводыри.

II

Скажу: «Ступай! Нагая ветвь жива,
а я не сторож твой, ты не права,
до третьих петухов врата открою!»
И словно море красное, листва
расступится, — ступай! Перед тобою
прошедшее, как берег в час прибоя,
ворочается, движется, кипит!
Но иногда (предзимнею порою
и чаще по ночам) душа болит,
болит…

* * *

Белый конь за январской речкой
мерзнет, в снегах угадывается
ждет, позванивает уздечкой
радуется

существам неземным
жениху и невесте
— Хоть в Нарым!
только б вместе

— Эй!

быстро проносятся сани
солнце в березах
как на ходулях

сколько друзей
тверезых
сутулых
с нами!

в тесных объятьях
воспоминаний счастливых
раздираю ресницы
скованные морозом

и опять:
шубы, смех, а в прибрежных ивах
белый конь угадывается, синицы
следуют за обозом

спешилась у ворот
Николы Перервинского родня
птицы угомонились

поцеловав коня
солнце к реке склонилось

шапку снимаю в церковь вхожу
умирать не хочу.

Ипостась

1

В толчее, на платформе дощатой,
чиркнешь спичкой — исчезнет знакомый
город в трех ипостасях: глашатай,
поводырь и ведомый.

Я его согревал папиросой,
губы жег, и на площади шумной
возникал по утрам, безголосый,
безлошадный, безумный.

А теперь в предрассветный
час, покинутый пьяной оравой,
ухожу навсегда, безответный,
обреченный, неправый.

Я тебе благодарен особо,
милый край, и в любой ипостаси,
ты хорош, как настойка иссопа!
Ухожу восвояси...

В темь отпрянули сад и заезжий
двор, заваленный сеном.
Горизонт вагонеточный брезжит
синим, режущим мозг автогеном.

Затерялись в российских просторах
сеновал и конюшня, и давний
зябкий свет, застревающий в шорах
на ночь сомкнутых ставней,

затеряется голос певучий
рощ оставленных, просьб потаенных,
рвутся тонкие нити созвучий
в снеговых веретенах,

и уже не понять из-за крика,
колготни и свистков паровозных,
что хрипит репродуктор-заика,
прячась в кронах венозных
обескровленных вязов морозных.

2

Послежизнь, как ослепшая лошадь,
переходит вселенную вброд,
и выводит опять же на площадь,
где базар и толпится народ.

Не горюй, что жестокость и ропот,
окружая, сплотились в одно,
лучших дней переменчивый опыт,
греет душу, как в стужу вино.

Добиваясь всего в рукопашной,
согласись: у любви в кабале
не бывает убийц бесшабашней,
веселее, чем жизнь на земле.

По заре — позарез долгожданной
путь лежит переулком глухим,
и сугробы молчат — первозданно
по утрам — по утратам твоим.

3

«Беломором» гортань обжигая,
я вернусь, чтобы вжиться
в этот мир, да сурова нагая
память-речь-зимовщица.

Слышу: «Будь в толчее осторожней,
ведь из трех ипостасей
суждена тебе та, что тревожней,
тяжелей и опасней,

репродукторный бред оголтелый
навсегда твою нишу
разорит, разорвет черно-белый
полусон, как афишу,

рассветет — и залают овчарки
на задворках казенных,
и поднимут хрустальные чарки
глаз, к луне обращенных!

… И когда восвояси отвалишь —
в синеве автогенной
повстречаются снова — товарищ,
собутыльник и гений,

обернутся, узнают знакомый
двор, заваленный сеном,
маневровый состав, невесомый
свет, бегущий по стенам,

сад церковный, где после причастья
воровали ранетки,
вспомня paй, и увидят, как мчатся
по мосту вагонетки,

и поймут: в неизменно везучей
череде новоселий
послежизнь — те же нити созвучий
снеговых каруселей!..

1997

* * *

Остыла купина неопалимая...
А ты, моя вина необоримая,
металась в проводах, паслась в холодных
просветах неба, как гнездарь голодный, —
и я хочу быть понятым, любимая!

И я хочу понять, зачем так поздно
я зрение обрел, зачем так боязно
я вслушивался в мир, где посвист вьюги
прост и безумен, как порыв подруги,
плач сентябрей, клич неба, грохот поезда...