Ирина Ермакова
Ирина Александровна Ермакова родилась 7 марта 1951г. в Керченском проливе — между Черным и Азовским морями (г. Керчь). В 1974 году окончила МИИТ по специальности «Мосты и тоннели». Первая публикация — в многотиражке «За Родину!» в 1987г. Печаталась в Литературной газете, а также в журналах «Арион», «Октябрь», «Дружба народов». Автор поэтических книг «Провинция» (М., 1991), «Виноградник» (М., 1994), «Стеклянный шарик» (М., 1998). Живет в Москве.

Жизнь засвечена словно в обратном кино…

* * *

Бликующей изнанки шельмовство,
игра в исчезновенье, брызги Леты.
Заглянешь невпопад и — никого,
лишь пыльной блеск, размытые предметы.

Дыши в стекло, одергивай мундир,
парадное сверяя отраженье:
железный век, изношенный до дыр,
до черни серебрящейся, до жженья
под языком, себя изъевшим так,
что спасу нет от сказанного слова.
Просвечивает форма на локтях,
посверкивает зеркало ледово,
густеет по углам соленый лед.

Восьмерку опрокинул чиж пролетный.
В не по сезону легком платье лет
всегда мне было, в общем-то, свободно.
И зеркало смеялось и росло.

Теснится пустота в зеленой мути -
вольно пенять на подлое стекло,
а люди — что? Они всего лишь люди.
И каждого язвит своя змея,
и жуть неотразимости своя,
и собственная мания приличья.
И все — всерьез. Да что б им так жилось:
насквозь, без комментариев, по-птичьи,
как зеркало, протертое до слез.

* * *

Я тебе напою этот дом на краю
Лунный круг и дорожку к недвижной реке
Блеск разбитой бутылки в прожженном песке
И вином заживляющим память твою
Я тебя напою

Это мы (вспомнил где?) по горящей черте
Ты уходишь за мной так легко словно пьешь
Остается неловкость в лопатках и дрожь
От вечерних прогулок по черной воде
Словно нет нас нигде

У тебя на губах не обсохло вино
Мелко лунные волны качают права
Остаются за краем сухие слова
Жизнь засвечена словно в обратном кино
И обломки — на дно

Но шипит и манит сковородка луны
Без оглядки — на слух — заступая за край
Мы прошли этот огненный круг (дальше рай)
Этот взорванный век этот дом без стены —
Только дым
                   и следы на воде

* * *

Как этот лист, подвешенный над нами.
Когда-нибудь. Конечно. Хорошо.
Ты у меня почти уже прошел,
хотя побаливаешь вечерами.

Как этот лист отдельный карий узкий
спланирует на мокрое крыльцо,
ты мог бы не узнать его в лицо,
и он бы не задел тебя при спуске.

Он точно ляжет остриём на юг,
копируя тепло и незаметно
несуществующую тень мою.
Зачем. Спасибо. Я и так бессмертна.

А этот лист, заплывший под навес,
он ляжет между нами, будь покоен.
Ты повторяешься, мне скучно, бес,
пора придумать что-нибудь другое.

Керчь

Месяц трехдневный бел. Еще не вечер.
Море молчит рядом — за краем речи.
На сковородке вьются морские черти.
Сеть на стене сохнет. Кличут вечерять.
Бриз раздувает смех. Все мальчишки — звери.
Я каталась на А и на Б — посмотреть, кто скорее,
докатилась до Я. Путалась второпях,
хвасталась, что умру лучше всех и — никто не верил.

Двор в чешуе, ржавой гальке, рыбьих кишках.
Под крылечком барака скромно живет страх.
Я ношу ему хлебные крошки и молоко:
Ты не прячься, Василий, живи себе широко,
все мальчишки — трусы, просто трусы и жадины,
все воспитаны при дворе — за один страх —
отобьют крошки, задразнят ужа гадиной,
но уже — в трех шагах — море.

Море бухает в трех шагах от вечерних драк.
Я люблю уплывать от всех, я люблю страх,
как рыбачий ужин контрабандную любит икру,
как нас любит жизнь-пиранья, летучая рыбка:
Кто скорее, ну?
Тяжелея во сне, море тянется ко двору,
и по маслу, по лунному черная ходит зыбка.

Ласточка

Парки такое сплетут — не распутать авгурам:
Тропки клубок и аллеи лоснящийся щебень,
Жажда отвесная, жаркий отчаянный щебет,
Пристальный луч сквозь кустарник, следящий с прищуром.

Пот проступает на горлышке бисерным бесом.
Не по полету, загадано, птичка, по гуще
Тени кофейной, по нити трофейной секущей,
Трещине в глине, прилепленной под навесом.

Прыснет ли перепел, мелкая славка зальется,
Выскочит чертик и в небо отверстое рогом
Грозно упрется, очертит возвышенным слогом,
Пафоса не опасаясь, а так, как придется.

Ласточка, пой, не страшись — по неловкостям, перлам,
Петлям живым и обмолвкам веревочка вьется —
Пить! — это алчная медь раскалилась на солнце,
вечность трубит пересохшим прожорливым жерлом.

* * *

Сквозь темную длинную ночь на закрытый норд-вест
плывет обрастая легендами солнечный жест
так желтый подфарник облипнет поземкой витой
и днище затопленной баржи ракушкой густой
по ней пробегают стеклянные пальцы медуз
и баржа качается в грузной воде и не спит
и сдавленно-ржавый над степью разносится хруст
и светятся мертвые пули в приморской степи.

И степь обрастает заснеженной речью чужой
как ветка огнем как душа обрастает душой —
на память о солнце
и все покрывающий снег
похож на молитву за тех и за этих. За всех.

Верлен

Я дряхлый диссидент империи распада,
и орды варваров проходят сквозь меня,
но золотым пером, пока идет резня,
я правлю акростих бессильного заката.

В душе — сплошная сушь, ленивая досада,
слабеет под окном кровавая возня.
Как долго тлеет жизнь, не оживить огня,
и не о чем жалеть, и ничего не надо.

И нечего желать, и скучно помирать.
Все выпито... Бафилл, ты кончишь хохотать?
Все сказано — один! Все съедено — довольно!

Один — и пошлый текст, который сжечь пора.
Один — и подлый раб, надравшийся с утра.
Один — и пустота. И ничего не больно.

Баллада

Дмитрию Пилищуку

Когда явился мастер Нель
великий менестрель
ему веселая тоска
качала колыбель

Сентиментальный как сурок
язвительный как змей
по самой лучшей из дорог
он двинулся за ней

Она вела его вперед
гоняла ленивых муз
и был хмелен как царский мед
прозрачный их союз

Когда же был пущен с молотка
весь мир и — никого
лишь благородная тоска
не кинула его

Когда померкли небеса
взывая к немоте
ее зеленые глаза
светились в темноте

И он шагал на зеленый свет
и пел все жарче злей
и ничего на свете нет
тех песен веселей

Он пел что не был одинок

И шла за гробом дружка
приплясывая между строк
бессмертная тоска

Герметика

Это лифт на небо — в мокрые провода.
Есть у нас всякие сердобольные средства:
ржавый левый гвоздь в груди (именины сердца)
и слова, слова, слова, например, — никогда.

Вниз летят города, лица, лета, детали,
вспоминай скорей, что там еще осталось,
есть слова крылатые, например, — сандалии.
Есть слова забытые, типа, — жалость.

зацветает Нил
                   по жилам плывет жара
         и бензин радужный
                   кольцами
                             и запястье
         жадно тикает
                   золотой шар и гора
Есть же еще слова, например, — счастье.

Выше, выше, чужая уже голова,
бело-халатный Гермес в госпитальном лифте,
клацнет дверь и сразу вспомнятся все слова.
Я всегда была счастливее всех в Египте.