Полина Иванова

He ищите человека...
У природы - перекур*

Три стихотворения

1

Свое отчаянье отважно
вверяя прихоти пера,
пиши - а что - уже неважно.
Черкни: пора, мой друг, пора!

Ожгись о ледяное ложе
и взвизгни, как бензопила:
Онегин, я тогда моложе,
я лучше, кажется, была!

Прошелести, как рощи голы,
пока, галдя наперебой,
уже готовые глаголы
в тебе тусуются гурьбой,

и немота в душе поет,
и та, попыхивая "Примой",
в петле болтается незримой
и быстрой ножкой ножку бьет,

и скрип пера - как наказанье...
Все дело в том, что дело в том,
что эта жизнь - иносказанье
о той, которая потом.

И длить молчание несложно,
пока в крови, как алкоголь,
не перебродит эта ложь, но
пока глаголется - глаголь!

2

Февраль. И всюду - белизна,
как упаковочная вата.
Но далеко до плагиата,
хоть и блистательна блесна.

Ледком окована и ленью
велеречивая река.
И оттепели, к сожаленью,
не намечается пока.

Мертва сговорчивая рыбка.
И сам сюжет уже сугуб.
И идиотская улыбка
который год не сходит с губ.

Любви все возрасты покорны.
И, подтверждая правоту,
подобно горсточке попкорна,
глаголы курвятся во рту.

3

Как ни верти - зима, по всему.
Плюс ко всему - темно.
Можно маяться на дому,
можно - пойти в кино.
Можно вчуже пойти на риск
и грабануть Госбанк.
Можно даже в подборе рифм
смело пойти ва-банк.

Уши ватою заложить.
И, не вникая в них,
основательно заложить
в сквере за воротник.
Умозрительно закусить.
Красочно закосеть.
Но с натурою совладать -
и петуха не дать.

И даже уже не пуская в ход
фомку и дымоход,
напрямую, а не в обход,
через парадный вход

в кухню паузника войти
около девяти...
Ибо отсюда, как ни верти,
выхода - не найти.

* * *

Господня заповедь вовек
жива, вовек не устареть ей.
И безусловно, каждый третий
благоразумный человек

отца и мать своих оставит,
и собутыльников турнёт,
и факс-модем себе поставит,
и круто въедет в Интернет.

И будут марочные вина,
и будет смокинг от Кардена,
и поцелуй под Мендельсона,
и аква-фреш, и боди-спрей.

И кока-кола, и бандана.
И "Голден-леди", и "Рексона".
И будут двое - плоть едина:
его затылок и дисплей.

Нам с Анютой

1

Он нас любил. А мы с Анютой
любили тонкие духи.
Белье ажурное. Верлэна.
А не стихии от сохи.

Всего-то, чтоб была свеча.
Свеча простая, восковая.
Без позы - по столу стуча,
"Гоп-стоп" истошно завывая.

Словцо сюрное "Эльсинор".
Гитару. Сумерки с камином.
И Иоганна Себастьяна
токкату с фугой ре минор.

Павлинье в зеркале перо,
и книгу Иова, и выпить
"Роше", шампанского бутылку
в связи с женитьбой Фигаро.

А не чего-то не тае,
где хали-гали-пара-трупов,
плюс никакое выраженье
лица в салате Оливье.

И чтоб не пальцем колупали,
а нарезали ананас
спецьяльным ножиком. И чтобы -
любили мы - любили нас.

Он ж нас любил. Еще, быть может,
оно угасло не совсем,
но пусть он больше не приходит
сюда печалить нас ничем.

2

Он нас любил. Еще, быть может,
оно угасло не совсем,
но пусть он больше не приходит,
а то мы с голоду помрем.

Любви все возрасты покорны.
Но право слово, господа,
ведь это что ж это такое -
омлет из десяти яиц?!

Как тут не вспомнить с тонкой грустью
о пользе бденья и поста,
и что покоя сердце просит,
и что не те уже лета,

и как ни жми сцепленье-тормоз -
не напасешься колбасы,
и все идут без перебоев
неумолимые часы,

и вот обеденное время
уж надвигается, грозя
так круто вдарить по карману,
что, ну, никак уже нельзя

не возопить: "Еще не вечер!
Взойдет она! Товарищ, верь!" -
и симпатичного соседа,
любя, не выставить за дверь.

Дочери

Прости, дитя телеэкрана,
где - от амброзии до "фанты" -
стезя бездушия пространна,
легки беспечности пуанты, -

но в этой обуви Ниобе
не по себе, ища опору.
Пускай она потомству впору
да маме жмет (причем на обе).

Зимние строфы

1

Натурально, морозильник.
С неба сыплет бакалея,
в силу заповедей зимних
ободряюще белея.

Мельтеша над Белым домом
и над Белыми Столбами,
над отечественным дымом
и народными толпами.

Чья задача основная -
срезать крылышки эпохе,
под шумок напоминая
о смирительной рубахе,

с хитрецой больничной прачки
демонстрируя с изнанки
срамоту тотальной спячки,
коллективной бессознанки,

где теперь ее прелаты -
кто событья торопили -
обитатели палаты
интенсивной терапии.

2

Что до автора хорея -
после бала никакая,
где-то там, как птаха, рея,
в остальное не вникая,

к этой борзости снаружи
расположена спиною,
отгорожена от стужи
капитальною стеною,

лепотою архетипа
сражена не в бровь, а в око,
говоря короче, тупо,
безобразно одинока,

как урвать кусочек мяса
у мистического змея
без облома - ни бельмеса
с бодуна не разумея,

нехотя блюдя седьмую
заповедь десятислова
Моисеева, зимую,
говоря короче, клёво.

* * *

Замордована рутиной,
эпатируя эфир,
тая тушкою утиной
в верхотуре горних сфер,

от стряпни да постирушки
(сверхзапарочки - короч.)
опосля ударной кружки
улепетывая прочь,

норовя обосноваться -
где ракита да река,
чтоб ловчее - бесноваться,
ладить замки из песка, -

жаль, душа, в разгаре гребли
(будто было - что терять),
по пути все те же грабли
проглядела вдругорядь.

Вот и зрит в речныя воды
раскуроченным челом
вместо Статуи Свободы -
дева старая с веслом.

И торчит на видном месте,
и себя же материт,
вся пунцовая от злости,
а во лбу фингал горит.

Чтоб, уймя в груди пожары,
дали деру втихаря
разбитные ухажеры,
тридцать три богатыря,

и скипнул под сенью зонта,
позабыв про ferre I amour,
в направленьи горизонта
с ними дядька Черномор.

И, на время заглянувши,
все нутро перевернувши,
ну а трахнуться - струхнувши,
чтоб отчалил, наконец,

телом - чуть не потонувши,
но душою - отдохнувши,
мушьим крылышком махнувши,
насекомый сорванец.

Себе, из зазеркалья

Кто до дыр ободрана как липка,
кто судьбой обобрана, - vivat! -
чей "Плейбой" от измороси слипся,
чей плезир простудою чреват,

что, как сыч, таращишься в пространство,
без надежды что-то углядеть, -
возликуй! Ты выглядишь прекрасно!
Экстерьер - ну, просто - обалдеть!

Но пускай наперсницы - толпою,
и отбоя нет от упырей,
и дитя, любимое тобою,
вроде бы глядит уже добрей,

и вокруг - лихая мясорубка, -
мне ты тем не менее поверь:
Это - о д и н о ч е с т в о, голубка.
И оно - единственная дверь.

* * *

1

Не ищите человека.
Не палите керосина.
Не тяните канители.
Отдохните, Диоген.
С виду - святости образчик.
Остальное - черный ящик.
И бессильны в этом деле
хирургия и рентген.

Рафаэль с Буонарроти -
ни черта на обороте, -
как шифровкою из Рима
сообщил еще вчера,
со счетов эпоху сбросив,
наблюдательный Иосиф.
И сие неоспоримо.
Все же прочее - мура.

И не грех - определиться,
то ли в бочке поселиться,
в сердце вражеской столицы,
на тридцатом этаже,
то ли дать тому, с афиши,
кто тусуется на крыше,
и пристроиться повыше,
памятуя о душе.

И хотя, само собою,
оборона круговая
хороша как таковая,
при атаке лобовой
проще сдать ее без бою,
но себе не наливая.
Может, вывезет кривая
и останешься живой.

Не ищите человека.
Отложите пассатижи.
Канцелярия закрыта.
У природы - перекур.
Не датирую: все те же
два икса в итоге века.
Шлю разбитое корыто.
Вечно Ваша - Эпикур.

2

Человек - это тот, кто причастен счастью -
частью сущего быть, и не худшей частью.
Отчего же, Господи, отчего же
сочтены лета его и его же

несуразны дни и никчемны ночи,
и мертвы уста, и незрячи очи,
и теченье участи неминуче,
и вот это так и никак иначе!

И скупою слезой небеса сочатся,
и туда отчаявшись достучаться,
втихаря подсевшая на колеса
и сама мольба его безголоса!

И почто братва у него ворует,
а молва на тризне его жирует,
и на что ему эти счета, купюры,
на шута - шелка, на черта - гипюры!

Человече, вскую права качаешь!
Наг исшел из чрева и наг отчалишь.
И нема в обороте у них, в нирванах,
ни валюты вроде, ни деревянных.

И тебе не помогут, прошу окститься,
сколь хитро, форсируя воды Стикса,
рулевому ни золоти руки ты,
ни твои понты, ни твои прикиды.

И тебя не скрасит в прямом эфире,
если верить ручной и стенной цифири,
где зарыта хроносова химера,
плутовство гримера и костюмера.

Ибо как во гробе с любого бока -
то ни зги - по обе, то тьма глубока.
И с торца - все то же, что и с фасада:
позади - пальба, впереди - засада.

Ибо пешим в ферзи не пройдешься ходом.
Ибо в этой связи, с таковым исподом,
ни гроша, сколь ты ни рисуйся фатом,
не возьмет на лапу премудрый фатум.

И поэтому зри, человече, в корень.
И, великой воле его покорен,
делай ноги, а именно - шествуй мимо,
памятуя падшего херувима.

Трепеща на тропах витиеватых.
Не ища ни правых, ни виноватых.
Не меняя фабулы, эпилога.
Чтоб легла стезя и была полога.

__________________________________

Тексты взяты из недавно вышедшей книги Полины Ивановой "Ода улице" (М.: АРГО-РИСК, Тверь: KOLONNA Publications, 2000).
Полина Иванова родилась в 1965 году. Москвичка. Окончила Литературный институт. Первая публикация в журнале "Новый мир" - 1988, в подборке молодых авторов новой волны. Печаталась в "Арионе".