Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2001, 2

Третья возможность

Рубрику ведет Лев Аннинский

Рубрику ведет Лев Аннинский

"Так это книга о Сталине?"

К 90-летию Анатолия Рыбакова

Почему это государство оставляет ей два стула,
если она одновременно может сидеть только на одном?
Яан Кросс. Полет на месте

Третий десяток лет читаю Кросса, пишу о Кроссе, пытаюсь разгадать секрет его прозы, полной мощи и обаяния. Мощь - художественная, интеллектуальная - налегает, напирает, почти нависает. А вот - не подавляет, не обрушивается на тебя, не "давит", а как-то неуловимо облегает душу и даже врачует ее. Непонятно, как это сочетается. Читаешь про времена Смуты - на новую Смуту должны навернуться аллюзии, - а ничего подобного нет. Читаешь про времена Александра Благословенного - вроде бы сплошное безумие, но нет ужаса: что-то прочно держит душу изнутри.
И еще: это мемуарное мерцание. Последние свои вещи Кросс строит явно и открыто - как мемуары (разве что имя меняет на Яака и фамилию на Сиркеля - это так прозрачно), однако мемуары читаются как эпос, в котором типы и страны, империи и народы взывают к Богу… хотя при этом и говорится, что "бога нет", или ничего "вообще" вроде бы на общие темы не говорится, или почти не говорится, а речь идет все время о конкретностях, и даже о мелочах, припоминаемых дотошным мемуаристом.
Фактурная точность письма - уже край разгадки, нить в Лабиринт. Это всегда у Кросса: и в "Трех поветриях", и в "Императорском безумце", и в любом рассказе. Артистичное просеивание фактов - пересыпание свидетельств - перекличка источников. И теперь, в "Полете на месте", то же самое. Для того чтобы Яак Сиркель мог ответить учителю Шварцу, что именно написал "этот тип с французским именем Адальберт Шамиссо", вроде бы не обязательно читать Яаку подробную лекцию о "всех пятерых братьях Коцебу", с одним из которых вышеозначенный тип ходил в кругосветку, другой был русским послом в Швейцарии, жил в Эстонии, написал 216 пьес и был зарезан немецким студентом. Однако Улло Паэранд все это детально излагает Яаку Сиркелю, а Яак Сиркель - нам.
Точно так же вышеозначенный Улло Паэранд, чтобы произвести впечатление на папского нунция (следствием чего было приглашение в Ватикан), мог бы припомнить одного-двух итальянцев, побывавших в Эстонии во времена оны, но стараниями Кросса Улло выдает полную энциклопедическую справку об итальяно-эстонских контактах за несколько веков. Есть шарм в этой избыточности. Страницы словно закапаны воском ночных свечей от бдения над фолиантами. И над старинными хрониками. И над подшивками "Лооминга" и "Олиона" 30-х годов ("метрами" - списки иностранных авторов). Не говоря уже о спортивных летописях (в 1912-м стометровка - 10,4, она же в десятиборье - 12,3), без какового знания Улло Паэранда не держали бы в редакции "Спортивного обозрения", а проза Кросса не была бы прозой Кросса.
Обаяние его - от бесконечной веры в факт, в аргумент, в довод. С избытком, который свидетельствует об удивительной жажде добрать доказательств. Потому что аргументов бездна, а ничего так и не доказано…
Секрет художественной игры в следующем. Чем плотнее фронт фактов, тем сильнее сомнения в том, что за этим фронтом стоит реальность, которую можно исчерпать. И в другую сторону: чем больше сомнений, тем острее интерес к фактам. Кросс пишет точную фактуру жизни. И все время как бы перепроверяет ее. И убеждает себя и читателя, что все это - реальность. И все-таки колеблется. "А может, все было наоборот"… "Скорее всего, это так, но…" "К сожалению, я в свое время не выяснил, и теперь это останется тайной…" Тайна мерцает меж фактами, факты на нее оглядываются. "Я знаю или думаю, будто знаю"… "Или так мне кажется"… "Толком не знаю"… И - апофеоз этой музыки: "Я не знаю толком, что же произошло - со мной"!
Если поискать Кроссу место в воображаемом континууме достоверности, на одном конце которого будет соцреалист, уверенный, что воссоздаваемое им - неопровержимая реальность, а на другом - сюрреалист, который неопровержимо верит, что за "всем этим" никакой реальности вообще нет, то Кросс окажется как бы в провисе между полюсами, вернее, в осознанном противостоянии тому и другому эйфорическому убеждению.
Его реальность неопровержима; ее присутствие ощущается ежемгновенно, она даже, как я уже сказал, "нависает". Ни уберечься от нее нельзя, ни исчерпать ее. Только - осознавать через непрерывные противоречия. Вслушиваясь в "ту" и "эту" стороны. И не строя иллюзий.
Со стороны это и впрямь может показаться сидением на двух стульях. Или бурей в стакане воды. Кросс отвечает: "со стороны" ничего не бывает, потому что сторон бесчисленное множество. Что же до стакана воды, то… запомним фразу: "…при этом стакан незаметно для нас уже выскальзывал из наших рук".
Улло Паэранд это "незаметное" выскальзывание отлично чувствует, потому что он - незаметный чиновник эстонского правительства, которое делается все более незаметным, - на дворе 1940 год. Так что не случайно Яан Кросс избирает героем своего романа человека "незаметного". Он не берет ни одного из тех ярких, самозабвенных, "продвинутых" (как сказали бы теперь) деятелей независимой Эстонии, которые либо бежали в Германию, либо остались под Советами и полегли в чекистских подвалах с простреленными затылками, либо умерли "естественной" смертью от голода или болезней в сибирских лагерях. Кросс не хочет знать крайних типов. Вовсе не те "доведенные несправедливостью до отчаяния" - "чахоточные, измученные идеалисты", от лица которых творилось "все это", - на "том полюсе" у Кросса не героические отморозки (как сказали бы теперь), но "циничные откормленные красные рожи при мундирах, с пивной пеной на усах"… Если краснота рож художественно соотносится с цветом сталинских знамен, то пивная пена явно несет мюнхенский оттенок. И то и другое так далеко от нормальной жизни…
- Послушай… (Это Яак спрашивает Улло). А не живешь ли ты по формуле: интересно то, что трепещет вокруг тебя, под твоими ногами, прямо тут, и - то, что непостижимо далеко? Все, что между тем и этим, кажется малоинтересным и плоским?
Парафразис той самой дилеммы: или то, что перед носом, или то, что в непостижимости. А между - что? Пустота? Жизнь? Третья возможность?
Между "рожами" (пивными ли, чахоточными) надо найти что-то нормальное, естественное и здравомыслящее. Независимое и неангажированное. Если угодно, нейтральное.
Мелодия текста все время подспудно работает на этот лейтмотив. Говорит же Улло, бывший спортивный журналист, бывший чиновник независимого эстонского правительства, бывший работник чемоданной фабрички, допущенный Советской властью на ответственный пост завскладом:
- Тут единственно возможное соотношение порядка и беспорядка.
- Что имеешь в виду? - переспрашивает Яак, подталкивая наше читательское любопытство.
- То, что большего беспорядка не выдержал бы я. А более точного порядка не выдержала бы система… в самом широком смысле слова (последнее добавлено в расчете на нашу недогадливость).
А хороша формулировочка! Блеск ее выдает в герое романа Кросса очевидную незаурядность. Которая в себе сомневается и все время пытается уронить себя в общий ряд. Вы чувствуете мощь крыльев. И - невозможность взлететь. Полет на месте. Как теперь сказали бы, - невесомость.
Проникнемся этой мелодией и оценим теперь путь героя.
Итак, перед нами повествование об Улло Паэранде, эстонце, который находится как бы в нейтральном поле. Он далек, как мы видели, и от чахоточных комиссаров, и от краснорожих выпивох. Далек, что очень важно, и от корректных прусских юберменшей, аккуратно и невозмутимо стреляющих в затылок, и от особистов, обожающих перед расстрелом поговорить с приговоренным по душам.
Кажется, что в этой связи чисто эстонский период жизни Улло Паэранда должен быть воплощением идиллии. Но идиллии нет. Именно детство и юность Паэранда, совпавшие с временами, когда не было ни той, ни этой оккупации, изображаются в романе как пора тяжких потерь и надвигающейся нищеты; это в жизни его родителей - путь вниз, и в сознании героя такой опыт не проходит бесследно. Во всяком случае, пролетарская гордость работника прачечной в критический момент оказывается в нем сильнее буржуазной спеси спортивного журналиста. Что не мешает ему (зараженному кроссовской склонностью к "противоречиям") в следующий критический момент пойти на службу в аппарат правительства.
Что могла бы обеспечить ему эта служба? Карьеру? Он в это не верит. Он просто служит, потому что это в нем естественно. Потом так же естественно выявляется в нем уникальная способность "запоминать координаты места и времени", за это его делают… координатором.
Способность, поразившая папского нунция (когда, как мы помним, Улло с ходу перечислил ему координаты всех итальянских посетителей Эстонии в веках), побуждает нунция предложить умному эстонцу место в любом католическом университете (стипендия… докторская степень…).
Отказался!
Это кажется безумием: остаться в крошечной, обреченной Эстонии накануне мировой войны, которая кровавым прессом пройдется по судьбам, отказаться от тихой крыши в какой-нибудь католической библиотеке "где-нибудь в Италии"…
Не будем забывать о дьявольской иронии, закладываемой Кроссом в каждый такой "момент выбора". Тот архиепископ Эстонии, который передал избраннику план спасения, - немец Профиттлих (любопытствующий читатель может по соответствующему словарю убедиться, что "профит" в немецком языке значит то же, что в русском), - архиепископ этот в ждановские времена угодил-таки в руки чекистов и умер… по всем правилам, в кировской тюрьме зимой 1942 года… "уже приговоренный к смерти, но еще до казни". Вот и выбирай после этого, куда податься.
Но нас интересует не этот несчастный немец. Нас интересует эстонец, который отказался от ватиканской неслыханной (как сказали бы теперь) везухи.
Почему отказался?
Я думаю, что в этот момент мы прикасаемся к сердцевине, к глубинной мелодии, к пику той духовной драмы, которую вмещает и пытается разрешить Яан Кросс.
Единственное условие получения ватиканской стипендии - переход в католичество.
- Я не могу.
- Почему?
- Потому что я слишком неверующий.
- Если вам хватает вашего неверия, чтобы быть лютеранином, почему его не должно хватать, чтобы стать католиком? (Это говорит Профиттлих - оценим блеск диалектики.)
- Потому что лютеранином я стал благодаря случаю. А католиком должен стать по своему выбору… Я не могу взять на себя ответственность. (Это - Улло. Оценим простодушие и честность).
А ведь потрясающее место!
Не надо делать из него ни конфессиональных, ни даже общерелигиозных выводов. Речь вовсе не об этом. Бытие Бога вообще мало интересует Улло: есть ли, нет ли. Одно время Улло думал так, потом эдак.
Инстинктивная боязнь попасть к католикам "на крючок" более реальна, но и она не исчерпывает ситуации. Дело куда глубже. Предложение Профиттлиха неожиданно ставит Улло перед вопросом: чего именно он ждет от своей жизни?
"Выходит, что я вообще не думал на эту тему".
Ну вот. Кажется, теперь мы наконец-то "на дне пропасти". Речь о том, что человек, выпадающий в ХХ веке в осадок истории, не находит внутри себя основы для сопротивления. Он может определиться в координатах, найти себе место, пристанище, стезю, угол. Но когда он это находит ("место" - вполне очерченное - и в Истории, и в "географии"), вдруг оказывается, что это место надо заполнить, обжить… а нечем.
Это драма, передаваемая ХХ веком веку ХХI, драма всемирная, составляющая роковую ловушку как для очередных "империй", "мировых поветрий" и "глобальных проектов", так и для нормальных, нейтральных людей, ищущих и не находящих убежища от этих чумовых фронтов.
Нет укрома. Есть только координаты места и времени, скрещивающиеся в вакууме.
В случае Кросса - это маленький клочок земли между германским и славяно-тюркским фронтами за мгновение до сшибки.
Представим себе систему координат, в которой обретается всякая такая эфемерная точка: очертим мироконцепцию, вне которой непонятны и частные оценки, и то колебание, которое испытывает Кросс, а иногда намеренно демонстрирует при вынесении оценок. Без такой мироконцепции нет большого писателя. И такая мироконцепция у большого писателя всегда уникальна. Хотя и вознесена ко Всеобщему, то есть по замыслу универсальна.
Итак, сверху - в непостижимости - то, что называется Богом. Или отсутствием Бога. Там - Исторический Разум. Или историческое безумие.
Эту непостижимость пересекает "понизу" колесо судьбы. Колесница, в которой все едут, хотят они того или не хотят. Какая-то сила манипулирует всем и вся. Например, Кремлем в 1938 году, расстреливающим лучших своих военачальников. Высший Постановщик расписывает людям фантастические роли. Когда думаешь об этом Высшем Постановщике, - например, о том, как русские вывезли из эстонских банков свое золото и стали катеринками оклеивать нужники, - кажется, что всяких там керенских сметает в мусорные ящики истории Великий Дворник.
Это - в непостижимости. А - под ногами?
А под ногами - мусор. Непредсказуемый мусор случайности. Скажем, так: человек несет в чемодане нелегальщину, замечает за собой слежку агентов СД и прячет чемодан в куче мусора с тем, чтобы вернуться за ним позднее, а возвратившись позднее, не находит чемодана…
"В игру вмешался пьянчуга-дворник… Этот грязнорожий паршивец нашел чемодан… думал, что там деньги… обнаружил какие-то бумаги… и потащил свою находку господам из службы Безопасности…"
Чувствуете? Дворник сверху - дворник снизу. Ну и дела! То тебе баба в ванной, то буря в стакане…
Баба - это уборщица служебных апартаментов премьер-министра, которая в его отсутствие тайком моется в его ванной; с приходом советской власти баба застукана и вышиблена вон со службы - несмотря на свое пролетарское происхождение.
А стакан, выскальзывающий из рук, - это скользящая меж двух мировых войн (меж моровых поветрий) эфемерная эстонская государственность.
Роман Яана Кросса "Полет на месте" - потрясающая по точности и выразительности картина этого полупризрачного и вместе с тем полуреального существования. Со всеми твердо зафиксированными атрибутами. То есть со всеми признаками времени и места. Среди коих: неотступное "стремление вернуться в Европу". И "неопределенное состояние безымянности и безликости для всего остального мира". И отчаянные попытки "дать о себе знать". И воображаемые "идеальные черты" гипотетического эстонца. И чаемые признаки осуществления… например, почитание государственного национального флага.
Флаг приходится почитать иносказательно (восторг по поводу дерзости Манолиса Глезоса, попробовавшего в 1941 году отстоять от немцев флаг Греции). Крик о помощи не доходит до тех, кто мог бы помочь (то есть до англичан с их вторым фронтом). "Ядро декларации", которую Улло спешно переводит на английский ("Эстония никогда добровольно не отказывалась от своей независимости") при переводе… выскальзывает из рук: never voluntary relinquished… yielded… surrendered… abandoned… assigned… gave up… (Русский язык дал бы не меньше двоящихся определений: не оставляла надежду? бросала привычку? поддавалась? капитулировала? была сброшена в распутство? сдана в опеку?) Чертов хаос. Контуры двоятся, призрак расплывается… Но внутреннее стремление неотступно: закрепить ядро, пусть даже еще ничем не наполненное, очертить себя как что-то центрированное, пусть еще не определившееся, - поставить пределы расползанию эстонцев в фатальное псевдобытие.
Особист в ГУЛАГе формулирует ту же задачу "с другого конца": активные националисты будут уничтожены как враги советской власти, а пассивные, то есть молча сочувствующие, или потенциально могущие испытать к ним сочувствие должны быть сосланы, рассеяны по окраинам огромной страны…
- Размазаны по стенке, - сказали бы нынешние интеллектуалы. - Чтобы координат не было…
Яан Кросс, то есть Яак Сиркель, как всегда, старается понять "и другую сторону". Он соглашается с тем, что особист по-своему прав, и все лояльные, нейтральные, нормальные эстонцы действительно либо сочувствуют, либо будут сочувствовать, либо должны сочувствовать своим национальным активистам. Иначе говоря, империя неизбежно будет их раскатывать катком.
А они?
А они так же неизбежно будут сопротивляться. Просто в силу хода вещей.
Лояльный, нейтральный, нормальный эстонец Улло Паэранд не активист. Он сопротивляется без "программы" и даже без всякой надежды на успех. Так сопротивляется естественная материя удару или давлению. Если давят с двух сторон, значит, надо искать что-то третье. Третью возможность…
Третья возможность внешне напоминает первый великий роман Кросса - "Три поветрия". В Смуту три чумы угрожали эстонцам: польская, шведская и русская. Стало быть, тогда они искали четвертую возможность… А если "четвертой не быть"? Если "императорский безумец", зажатый в тиски александровской Российской империи, имеет только одну альтернативу? Он ее и избирает: безумие…
Третья возможность - это попытка выпасть из схватки двух сближающихся гигантских многонациональных армий, одна из которых собрана под черной свастикой, другая - под красной звездой. Не будем философствовать на ту непостижимую тему, что любая попытка собрать пестрое человечество воедино нависает над ним чумным поветрием и оборачивается глобальным же страданием, в том числе и для носителей всемирных проектов, будь ли они победоносны, как гунны или монголы, или не очень, как немцы или русские. Кстати, национальные ярлыки этих поветрий довольно условны, такие проекты всегда интернациональны. Кто следующий попробует привить человечеству общий взгляд на ценности? Американцы? А может быть, мусульмане? Или возникнет что-то "третье"?
Трагедия малого народа на фоне этих глобальных гекатомб кажется едва ли не интермедией, проходным номером, фарсом… Но человечество, в сущности, состоит из "малых народов", даже когда История на время сбивает их в гигантские интернациональные полчища. Эти комбинации неизбежно повторяются в Истории, потому что это история Человечества. И люди неизбежно сопротивляются ей. Потому что они люди.
В мировой драме - чем больше форса, тем больше фарса. Но из-под любого фарса брызжет кровь. Кросс знает неразрешимость проблемы и не теряет юмора. Адмиралу, который командует эфемерным и символическим эстонским Сопротивлением, докладывают, что на дороге показались русские танки и что капрал украл с кухни двадцать буханок хлеба. Ввиду появления русских танков адмирал приказывает сопротивление прекратить и разбегаться по лесам.
- Господин адмирал, а как быть насчет того, кто хлеб украл?
- Выпороть! Эстонец не должен воровать даже у своих палачей!
Герой Кросса должен оценить это высказывание. Он тоже за словом в карман не лезет. Только однажды промолчал глухо, мертво. Когда принес жене найденное в лесу детское пальтецо с тремя пулевыми отверстиями и запекшейся вокруг них кровью.
Кровь брызжет из-под морковного сока актеров мировой драмы. Даже когда активисты-актеры сами себя уверяют, что это морковный сок. Проза Яана Кросса построена на этом контрапункте. В эстонской литературе я не знаю другого такого мастера и другой такой души.
Вот вам эпизод - для финала. Когда в 1926 году отец Улло обанкротился, судебный пристав распорядился описать и увезти их имущество. Улло и его мать остались сидеть на двух оставленных им стульях за кухонным столом, внесенным в комнату.
Яак Сиркель, то есть Яан Кросс, откомментировал этот эпизод так. "Моей маме после ареста отца в 1945 году, и не за долги, а по политическим мотивам, был оставлен настоящий дубовый стол с обутыми в медь ножками. И тоже два стула!"
Вы начинаете невольно сравнивать "ту" и "эту" сторону? Ну, так ваше глубокомыслие и будет осажено в эстонский юмор. "Я тогда не жил с матерью, мама была одна…" И она спросила у носителя Исторической Непостижимости, то есть у начальника увозивших мебель солдат, то есть у молоденького советского лейтенантика в голубых погонах: как же это она одна усидит на двух стульях?
О третьей возможности не спросила.
Сын - спросил.

P.S. Не удержусь от соблазна привести здесь рассказ, переданный мне когда-то одной таллиннской журналисткой. Она поинтересовалась у старой эстонки, при какой оккупации было хуже: при гитлеровской или при сталинской?
Ответ: обе хуже.
- Но была ли разница?
Почтенная дама подумала и рассудила:
- Когда ко мне вселился герр официр вермахта, он отослал меня жить на кухню, а сам занял жилую комнату. А когда вселился товарищ красный лейтенант, он оставил меня в комнате, а сам устроился ночевать в кухне. Так кого я буду больше уважать?!
Комментарий оставляю читателям.

________________________________

* Третья статья цикла о классиках позднесоветского периода. См. статьи об А. Нурпеисове ("ДН". 2000. N№ 9) и об Отаре Чиладзе ("ДН". 2000. N№ 10).

Версия для печати