Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2001, 10

Факт русской поэзии

У моего товарища вышла книга. Мне уже приходилось начинать с этих слов отклик на появление важных публикаций моих друзей, и вот снова, дивясь факту итога и факту успеха, я вкладываю в них всю свою радость.

Хотя отклик на сей раз несколько запоздал (книга вышла в прошлом году), зато возникла возможность рассмотреть событие в полезном отдалении, в сравнении с другими, не всегда столь же радостными (чаще удручающими) обстоятельствами нашей культурной истории.

Итак, “Итальянская поэзия в переводах Евгения Солоновича”. Тридцать четыре поэта с тринадцатого по девятнадцатый век и тридцать пять века двадцатого. Всего около трехсот стихотворений. Среди авзонийских стихотворцев Данте, Петрарка, Макиавелли, Лоренцо Медичи, Микеланджело Буонаротти, Джузеппе Джоакино Белли, Габриэле Д’Аннунцио, Умберто Саба, Унгаретти, Монтале, Сальваторе Квазимодо.

Издано все это богатство при содействии Итальянского института культуры в Москве, за что ему особое огромное спасибо.

Однако, прежде чем говорить о самой книге, чье появление — событие позначительней появления многих других, тоже немаловажных книг, хочу напомнить себе и вряд ли осведомленному читателю угловатые факты нашей с вами недавней, и в то же время теперь такой далекой (похоже, бесповоротно канувшей в тартарары) литературной жизни.

При советской власти Московская писательская организация подразделялась (и, кажется, все еще подразделяется) на так называемые Творческие объединения. Вступать в Союз писателей следовало через объединение, соответствующее жанру, в каком подвизался вступающий, чтобы лет через пятнадцать, если наконец примут, именоваться соответственно объединению поэтом или прозаиком, переводчиком или драматургом, детским писателем или критиком. Причем до гробовой доски.

К примеру, Арсений Тарковский ходил в переводчиках, пишущих заодно хорошие стихи. И считалось так не только потому, что замечательный поэт невероятно много переводил (“Ах восточные переводы, как болит от вас голова!”), но из-за его формальной принадлежности к объединению художественного перевода, где, я полагаю, ему было удобнее и приятнее состоять по многим причинам, как творческим, так и цеховым.

Кстати, от жанровой бирки было не- трудно избавиться, переместив путем соответствующего заявления свое личное дело в другое объединение, и тогда, оставаясь де-факто, допустим прозаиком, вы начинали считаться поэтом (если перебазировались к поэтам) не только де-юре, но также и среди коллег, то есть обретали новое тавро.

Между тем объединение художественного перевода, включая в себя солидные литераторские силы, было, я полагаю, и самым интеллигентным, а поскольку, не покладая рук и не дожидаясь вдохновения, занималось освоением и присвоением для русской культуры достижений культуры мировой — непрерывно и напряженно творческим. За это и за кое-что другое (скажем, за непринадлежность многих моих коллег к титульной нации) переводчиков здорово недолюбливали, то и дело ополчаясь против них, грозясь упразднить, реорганизовать, разогнать и существование объединения все время висело на волоске, поскольку коллеги из других подотрядов Союза, ошалев от ощущения собственного величия, не полагали нас полноценными литераторами, и существование наше не давало им покоя, ибо, по мнению этих ревнивцев, мы были еще и ненасытными поедателями литфондовского пирога

Само собой получалось также, что всеми способами отъединяя читателя от мировой литературы, власть сама создавала все условия для попадания ее к читателю (если такое случалось) в наилучшем виде, ибо сообщество перелагателей состояло из даровитейших и увлеченных людей, которым в советской литературе по тем или иным причинам никуда больше дороги не было, либо они сами, не желая работать в железном ее потоке, упасались в чистом и творческом деле художественного перевода.

Не унимавшиеся коллеги между тем упорно полагали в переводческом труде всего лишь ремесло, всего лишь набитость руки и, чванясь собственной оригинальностью и неповторимостью (оглянемтесь назад, где они эти спесивцы и кто целует их творческие пальцы?!), то и дело заваривали бессмысленные дискуссии по поводу творческой состоятельности переводческого труда. Переводчики отбивались пушкинской цитатой насчет почтовых лошадей цивилизации, однако угомону на гонителей не было.

На съезды писателей мы попадали в виде одного делегата, гостевые билеты выдавались еще десятку, а все остальные тревожно ждали, что именно основополагающего будет сказано в основном докладе о нашей работе. Какой намек и на что. И обнаруживали скудный отчетный абзац.

Итак, коллеги-литераторы не дремали, то и дело публикуя опасные по своим последствиям, хотя вроде бы тяготеющие к густым мыслям статьи. Кто-то, а кто уже не помню, придумал даже термины: небрежительное “языконосец” — то есть ремесленник-переводчик, знающий язык оригинала, и противопоставленное таковому гордое “языкотворец”, который, пусть неуч, что бы и с какого языка ни переводил, создает нечто вдохновенное, именуемое впредь “фактом русской поэзии”.

Под этими знаменами в советское время переводили все, кто не числился в картотеке Объединения художественного перевода. Числившиеся, но переводившие по подстрочникам, тоже.

Словцо же “языкотворец” позаимствовано было у Маяковского, хотя цитата оказалась передернута. Ибо у Маяковского “языкотворцем” наречен не член творческого объединения поэтов, а сам “народ”, поэт же (возможно даже и член творческого объединения поэтов) всего лишь “звонкий забулдыга подмастерье”. При этом Маяковский имел ввиду конкретного Есенина. И однако не все забулдыги — поэты, хотя не все поэты — забулдыги. Но все забулдыги “языконосцев”, как правило, не любят.

А их, “языконосцев”, кроме восхваляемого этой статьей Евгения Солоновича и восхваляющего, меня, было еще десятка два или что-то около этого. И никому из нас по определению не дано было сотворять “факты русской поэзии”, но зато разумелось, что “поэт”, то есть литератор из картотеки объединения поэтов, “перевоссоздает” чужие произведения душевнее, доскональнее, искуснее, проникновеннее. И творения эти тонко действуют на наши с вами центры восприятия прекрасного.

А это — чушь и демагогический рэкет. Может, тоньше, а может, нет. И кто определяет, когда случился “факт”, а когда он не случился? Где они эти “факты”, и где они, определяющие факторы?

А вот считать, что литератор, лежащий в картотеке объединения художественного перевода, сотворяет нечто безликое и нетворческое (он же ни на что другое не способен!) — это напраслина и шельмование.

Теперь о кормильце и поильце наш-ем — подстрочнике. Что он вообще такое? Какая ему цена, и какова его ценность?

Подстрочник есть запись того, как понял и бессвязно отпечатал на машинке стихотворный (или прозаический) текст некий человек, худо-бедно знающий язык стихотворения (или прозы). И, хотя подстрочники бывали и бывают хорошие и плохие — все подстрочники плохи. Не только потому, что изготовливали их люди ради скромного заработка (10 копеек строчка — европейские языки и 20 коп. — восточные или еще какие-нибудь экзотические), но и потому что всякий подстрочник обязательно есть некое субъективное толкование оригинала, Между прочим, у каждого из нас есть свой “подстрочник” любого русского стихотворения. То есть, читая стихи на родном языке, мы поневоле создаем свое собственное толкование этого стихотворения.

Посему хотелось бы увидеть, скажем, подстрочник “Грифельной оды” или “Колокольчиков моих…”! То есть в одном случае произведения малопостижимого и герметического, а во втором — простейшего и бесхитростного. При том что те и те стихи — прекрасны. Хотелось бы узнать, что нужного и важного сообщат подстрочники некоему иноязычному переложителю этих шедевров, совершенно не осведомленному ни в русской культуре, ни в поэзии. Что важного и необходимого сможет растолковать ему любой из нас, если чужеземец этот к нам обратится?

Ну да, — случается! — на основе подстрочника сотворяется весьма гармоничное и яркое творение, хотя при хорошо темперированном родимом стихослагательском навыке да еще с учетом богатства русского стиха совершить такое не столь уж трудно. Не знаю факт ли, но артефакт русской поэзии получался обязательно.

Но разве особенности текста только в его смыслах? Или в его образах? Или в метре и ритме? Или в фонетике? Или в оттенках и нюансах лексики? Или в перекличке с другими произведениями национальной литературы и культуры? Безусловно во всем этом, но сведенном (и это самое главное!) — в некую доминанту, то есть в сплав перечисленного и многого еще, чего не перечислишь, о чем переводящий по подстрочнику не знает ничего, а переводящий Языконосец — знает все, причем сотворить русскую стихотворную материю умеет не хуже, если не лучше любого другого, ибо Языкотворец играет в стиховом театре свою роль (если его деятельности слово “роль” соответствует), а Языконосец — все роли, ибо знает и переиграл (или переиграет) весь репертуар.

Так что, если что-то и следует перевести (передать) так эту самую вышеозначенную доминанту. Касательно же остальных причуд поэтики текста, они более или менее могут быть удачно повторены.

Стихов за советские годы и по подстрочникам и без таковых было переведено несметно. Среди этого множества имеются безусловные шедевры (навеки, увы, погребенные в этих неисчислимых ворохах, ибо кто станет разыскивать их и постигать?!), иначе говоря факты русской поэзии, оцениваемые так по самой требовательной шкале. Но что-то мешает нам обращаться к ним за душевной радостью и читательским наслаждением, за возвышенным настроением и жаждой прекрасного, как к стихам русским. Это ощущение неподлинности сродни чувству при покупке японского, скажем, компьютера, собранного, допустим, в Малайзии. И компьютер великолепный, и собран безупречно, и дешевле стоит, но… желтая сборка!

И, буквально, получается — ничего не поделаешь! — что переводчики искуснейшие мастера этой самой желтой сборки…

Но оно опять-таки не совсем так. Ибо дела куда сложнее.

Сидит, скажем, неотрывно этакий Е. С. и гравирует искуснейшие офорты с авзонийской живописи. Пересочиняет, пересоздает, переиначивает, перевоплощает многоразличные ее доминанты. А граверное дело из вспомогательного ремесла, возникшего некогда для тиражирования неповторимых полотен, давным-давно превратилось в самодостаточное драгоценное искусство. В удивительное творчество.

Вот он и сидит, и создает по своему разумению и умению убедительный отголосок, чем-то по необходимости жертвуя, что-то самое необходимое добавляя, что-то присочиняя, а что-то прямо-таки клонируя, ибо только он и может учесть и уловить все, что учитываемо и что уловимо. И что неуловимо — тоже.

Делает он это самозабвенно. Делает он это тщательно. Ибо работает с оглядкой на автора, на сам текст, на коллег и специалистов, на поэтический опыт своей страны и языка и т. д. и т. п. Делает он это всю жизнь.

Каков же результат? Случился ли факт русской поэзии? Кто б сомневался! Все звучно, складно, гармонично и запоминается. А что случилось еще? А еще случается факт русской культуры, ибо с максимальной достоверностью (для нас ведь несомненна солидность и репутация имени “Евгений Солонович”) мы узнаем невероятно много. Иногда даже больше, чем знал о нем сам автор. А если произойдет сверхдогадка, то при затраченной сверхработе нам наверняка повезет уловить щемящее отзвучье оригинала.

А то что переводчик не боится представить свое изделие рядом с авторским — есть лучшее доказательство его нерукотворной хотя и рукодельной правоты.

Потому что билингва — единоборство с открытым забралом, то есть поединок честный и благородный.

А еще билингва — документ со всеми надлежащими документу особенностями. А еще билингва — подтверждение, что комплекс переводческой неполноценности — выдумка, и ужасно охота поглядеть на билингвы моих сокамерников по Союзу писателей, перепиравших бесконечные строки по подстрочникам. Тут уж, — я абсолютно уверен! — сопоставляя первоисточник с оригиналом, мы окажемся потрясены апофеозом отсебятины, небрежности, профессионального высокомерия, иначе говоря, увидим мы культурную панаму.

Но Бог с этим со всем!

Ибо перед нами не только тот самый заветный факт русской поэзии, но факт жизни и работы Евгения Солоновича — абсолютная и чистая победа над вполне нечестивой демагогией разного рода спесивых метроманов, а также богато одаренных или просто даровитых мегаломанов-современников.

Итальянская поэзия в переводах Евгения Соломоновича. М.:ОАО Издательство “Радуга”, 2000.

Версия для печати