Александр Ревич
...Забываю о плоти,
только в звуке живу

Сын человеческий

1

Когда коснулось глаз
свечение пещеры,
младенца в первый раз
окутал сумрак серый.

Стояли холода,
студя золу мангала,
и хоть взошла звезда,
тепла недоставало.

В тот предрассветный час,
когда знобило плечи,
пришел один из нас,
детеныш человечий,

из света или тьмы
холодным новогодьем
явился в мир, как мы
обычно в мир приходим

на счастье иль беду,
чтоб встретить утро снова
в двухтысячном году
от Рождества Христова.

22 февраля 2000 г.

2

Совсем не трудно гвозди вбить в ладони
и промеж ребер засадить копье.
Что делать! Зародилось в смертном лоне
Его живое тело, как твое,
и потому Он преклонил колени,
когда уснули спутники в саду,
и у Отца просил соизволенья
избегнуть казни, миновать беду.
Мы ближние Его в скорбях и боли,
мы все от плоти плоть, от кости кость
и стискиваем зубы поневоле,
представив, как вбивают первый гвоздь.
27 февраля 2000 г.

3

Когда меж камней раскаленных
Его утомляла ходьба,
дышал он с трудом на уклонах,
и смахивал капли со лба,
и пил родниковую воду,
такую прозрачную встарь,
и нищую славил природу,
неведомый странник и царь.
29 февраля 2000 г.

4

Все это виделось когда-то
в начале мира, на заре:
стекло оконного квадрата
в морозных пальмах, в декабре.

Все это виделось спросонья:
за дверью зимний белый двор
и пиковая масть воронья
пространствам снежным вперекор.

Все это было до сознанья:
тепло и пламя ночника,
и призрачные очертанья
вещей, не названных пока.

Так возникал в глазах младенца
мир узнаваний и примет:
лицо, рука и полотенце,
и древний смысл: “Да будет свет”.

2 марта 2000 г.

5

Говорят, в далеком ноябре,
в ночь, когда я вышел из утробы,
был мороз трескучий на дворе,
горбились за окнами сугробы.

В давнем южном городе мело,
вьюга за стеною выла бесом,
окон запотевшее стекло
поросло дремучим белым лесом.

С кранов лед свисал, не стало дров,
не топили печь, воды не грели,
с первого мгновенья был суров
ты, мой век, от самой колыбели.

Многое случится, а пока
ощутимы бережные чьи-то
две ладони, запах молока,
чья-то всемогущая защита.

Так в одну из самых лютых зим,
в дни бескормицы и бездорожья
был незримой силою храним
маленький росток, подобье Божье.

10 марта 2000 г.

Отправка

В непогодь самую жуткую
не было зябко и жутко,
если беспечною шуткою
сопровождалась побудка,

и сквозь поземку колючую
в пешем строю или конном,
веря счастливому случаю,
двигались части к вагонам,

чтобы по насыпям гаревым
в стуке колесном по стыкам
двигаться к вспышкам и заревам
в столпотворенье великом.

Было, как водится, всякое,
будет еще не такое:
дрожь перед самой атакою,
снег и беспамятство боя.

Кто не вернется с победою,
тот не узнает о многом.
Ведая или не ведая,
все мы ходили под Богом.

17 марта 2000 г.

Осколки

…вдруг стало видно далеко во все концы света…

Н. Гоголь

Стало видно далёко-далёко,
до конца и до края земли,
словно чудом прозревшее око
различило Карпаты вдали.

То ли сон, то ли блажь, то ли морок,
но на мартовский снег наяву
косо падают листья, чей ворох
в прошлом веке осел на траву.

Тут же пыль, духота и проселок
в колеях орудийных колес,
дым от стен обгорелых и елок
и фугасами взрытый откос,

и мальчишка, бегущий по травам
в зной, в далекие колокола,
и снежок над речным ледоставом:
все, как было, и жизнь не прошла.
27 марта 2000 г.

* * *

Как стрела на излете
при паденье в траву,
забываю о плоти,
только в звуке живу,

в звуке, в свете, в печали,
в том, что волей Творца
было Словом в начале
и не знает конца.
7 апреля 2000 г.

* * *

Так разрушалась империя,
Господи Боже, прости!
Сгинули Сталин и Берия,
следом пошли травести,
но и эпоха Тиберия
к дождику ноет в кости.
1963—2000

* * *

У детства были солнце и луна,
и облако и крыша с голубятней,
и двор в прямоугольнике окна,
и ветви клена, неба необъятней,
крутой обрыв над паводком степным,
соборный купол, ясный, как светило,
плывущий звон и золоченый дым,
какой-то луг и сивая кобыла,
чей бред потом вошел в прямую речь.
Неужто это всё? Совсем немного
с тех пор рискнула память уберечь.
Как знать, благая весть или тревога
ударила тогда в колокола,
но крыша, двор и дерево и плавни
души коснулись вскользь в тот полдень давний,
поскольку вечность впереди была.
6 мая 2000 г.

* * *

Быть может, это в детском сне
и, может быть, во время хвори
чернел тот Ангел на стене
в пернатом аспидном уборе.
Грузинского монастыря
взошла стена сторожевая,
и плакал дух, видать, не зря,
слезами камень прожигая.
Был детский сон, был камень глух,
и все на свете было глухо,
как мы, слезами плакал дух,
и очень жалко было духа.
10 июня 2000 г.