Айдас Марченас

Из цикла “Анахронизмы”

С литовского. Перевод Георгия Ефремова

Великая ложь поэзии

нет никакого смысла ставить за словом слово

и бесконечными текстами тебя пеленать все туже,

милый читатель. Но вот уже снова вечер, и столько живого

вздыхает вокруг, и кто-то роднит наши души

во времени и пространстве. Даю поспать

телевизору, вырубаю изображенье и звук

уже перезревшего августа, слышу и вижу, опять

люблю все вокруг

вот и пишу, суечусь, беспокоюсь... зачем и кому

это мое мельтешенье (из светового круга

не вылететь обессилевшему мотыльку), — ни уму,

ни сердцу, ни потомку, ни предку! Даже подруга

не понимает меня, мы ссоримся, по листве винограда

скачут солнечные зайчата и тихо смеются — берите

дозволенный плод познанья, в истине вся награда,

радуйтесь и не лгите

в этом великая ложь поэзии — можешь познать

нищету мгновенья, можешь, величье изобразив,

нарисовать себя. Но уже темна небесная гладь,

ночь подступает глубокая. И до чего красив

этот мир, до чего же красиво солган

и выверен текст. Только о чем все это?

Сгину, летит звезда, лодка в пути недолгом

на грани рассвета

1994

Ночь открывает глаза

Ночь открывает глаза, она в пробужденье прекрасна,

день утекает сквозь пальцы: бессилен прощальный взмах.

Что ты знаешь о сладости, о слепоте соблазна,

что ты такое знаешь о наших забытых снах?

В маковках дремлет опий. Тракль уснул не в духе,

юную пылкую голову примостив на твоем плече.

Что ты такое знаешь о нашем горячем недуге,

что о соблазнах ты знаешь, сестра ночей?

Вихрь, зародившийся в океанском покое,

прусский старинный ветер сманит со звезд Тислява1.

Что ты, пропащая, знаешь о нас такое?

Ева всё это знала, но позабыла слова.

Ночь открывает глаза. Хмелем ее напейся

и позабудь все то, что увидела в райском аду.

Что же ты знаешь, Анима? Страшная тайная песня

кем зажжена во мне? Слушаю немоту.

1994

Господи, это же гриб

Бога и я не встречал, зато на моем пути

встал боровик. Был он красив и велик,

архетипический весь. Почему так страшно уйти,

если все, к чему я привязан, исчезнет вмиг?

Я тогда уже знал, когда трогал зеленый дым —

так, наверное, трогает деньги измученный страхом вор.

Космонавт из туманного детства, скорей мы туда долетим,

чем до этого роя достанет телескопический взор.

Мир вам, летающие тарелки! Куда собираться мне:

от грубости здешней — в тончайшую даль синевы?

Я-то ведь знаю все, старый гриб мне сказал во сне —

я бесконечен. Но и никчемен — как вы.

В лодку вскочить и грести до скончания лет,

чтобы изгладилась память и всюду была лишь вода.

Время выбрало нас, потому-то его и нет.

Обсерватория. Осень пройдет, пока взберешься сюда.

1994

Настроение

+3, но все равно еще зима,

и я почти как тварь с холодной кровью —

в простой лягушке обнаружил ровню,

и это огорчительно весьма —

но все равно... +3... кто этот зной

души моей термометром измерит?

С лягушкой поцелуется? Доверит

пустые руки голове больной?

1994

Ноющие кости

к утру надуло ангелов в окно

венеций нанесло и всяких джотто

перед рассветом до того темно

что слышен только разум идиота:

теперь фиксируй — ты мечтал о том

укутанный всю зиму ватным бредом!

надуло и надуло — что потом?

потом весна — как будто мне неведом

усердный дятел — мерная мигрень

и оторопь фиалок на откосах

и тиканье кукушек безголосых

и отраженная в пруду сирень

а что потом — а что потом-потом?

зароют кости в прах — и все на том

Карусель весенней ночи

Карлы густавы была б у меня

одна одинешенька анима

сколько их за ночь слетается

в самых роскошных обличиях

на каруселях кружатся

на сонных качелях качаются

души бесплотные взвешивают

чакрами упиваются

жалуются тревожатся

в горькой любви объясняются

если в местечко укромное

бедное эго притаскиваю

тут же четыре являются

лезут урча с поцелуями

и без стыда раскорячивают

члены и предложения

если же еду на поезде

сразу в вагон набиваются

я как забытая рукопись

нате меня и используйте

рвут меня в клочья запихивают

в глубь в пустоту в безъязычие

вот объясненье для критика

что же такое поэзия

1996

Дежа вю

Музыка лишь музыка нужна мне —

дежа вю — и я лелеял слово,

так река прикусывает камни

и слепит, рябит, сияет, словно

гонг недавней тишины — он звонок,

словно здравица и величанье,

так апостол Петр встает спросонок

и звенит скрипичными ключами

или нет, и это визг щенячий —

звук невысказанности щемящей,

словно я и есть мой давний предок

или нет, такое дело, в школе

перед пасхой, что ли, слаб и редок

свет — и только музыка, не боле

1997

Ну что такое, нет часам покоя —

и тик, и так — вставай, давай работай, —

какие там свершенья впереди?

Ну, совладал с естественной зевотой,

теперь попробуй стрелки открути

собрать сумел, но разобрать не в силах

а в детстве было все наоборот.

Дурней сморчков, скопленья строчек хилых,

стыдясь В. Шимкуса, идут куда-то вброд,

а лучше бы — в народ. Как могикане.

А все туда же — рифма, ритм, лад.

Не варвары сгубили Рим — а бани.

Под чистотой скрывается разврат

а что есть стихотворство? Путь на плаху?

Бери топор — и по часам с размаху

1995

Айдас Марченас — известный литовский поэт, автор пяти сборников стихов. Родился в 1960 году. Учился в Вильнюсской и Клайпедовской консерваториях (отделение театрального искусства).

1 Поэт, кажется, пожелал, чтобы под ударением был первый слог его фамилии. Но его судьба и судьба его поэзии сложились по-разному, поэтому такое ударение в этом тексте представляется оправданным.