Александр Големба

(1922—1979)

Есть музыка зимы...

 

Александр Големба (1922—1979) был в советские времена известен как блистательный переводчик Цвейга и Гофмана, Брехта и Элюара, Верхарна и Галчинского. Мало кто знал, что был он крупным оригинальным поэтом, — его стихи, которые лишь теперь приходят к читателю, так и не пробили цензуру издательских шариковых.

Родился поэт в Харькове. По образованию и первой профессии — медик. Учителем считал Владимира Луговского, памяти которого посвящены пронзительные стихи...

Кстати, псевдоним (Големба — по-польски “голубь”) Луговской ему и подарил. Големба был книгочей и невероятный эрудит, тысячи стихов из русской и мировой поэзии знал наизусть, да и вся его лирика реминисцентна, полемична к музе чужой — и никогда не чуждой, всегда ородненной: лирические портреты — Шекспира ли, Гофмана, Достоевского ли — писались им страстно и живо, будто с ближайших соседей по судьбе.

Поэт обладал редким даром переводить материальные предметы в метафизические символы (у всех его образов — словно бы акмеистический старт и внезапный сюрреалистический взлет), сор эпохи — в трепет эпохи!

Ритмика Голембы заслуживает отдельного разговора — рисунок ее многообразен и причудлив: от гекзаметра до верлибра, от взрываемых изнутри традиционных ямбов до метрически неравносложных, новаторских зигзагов.

Убеждена, что люди такого склада и уровня, такой самобытности, такого честного упрямства даже своим непубличным, одиноким сопротивлением мистически влияли на климат нашей культуры, ее — полузадушенную — сохраняя и (врач!) врачуя. Да, эти рукописи лежали в столе, но свет их простирался дальше, шире, за пределы, казалось бы, безвыходного существования.

Татьяна БЕК

     * * *

Мы все одной планеты дети, одной орбиты сыновья, - 
зачем нам жить на черном свете, когда мы все одна семья? 
Нам жизнь дана - что спорить с нею, зачем сжигать ее сады? 
Не лучше ль, нежности нежнее, глядеться в зеркало воды? 
Ведь  в каждой  улице ледащей,  где россыпь звездного пшена,
со всей отвагой настоящей Вселенная отражена.
И от заката до рассвета вершится жизни вечный суд,
и в ручейках  земного лета миры  надзвездные бегут.
И, в россыпь августа уставясь, всем постигаем естеством,
что сами мы - Вселенной завязь - земного мира твердый ствол! 


* * * 

В час пробужденья - насыщалась
серебряная тишина, -
струилась музыкой луна
и в горнице томилась жалость, - 
мне показалось, что во тьме 
журчали песенные реки - 
и сердцу  слышалось: Навеки... - 
навеки в пестрой кутерьме,
как в смутном соннике Задеки.

И я вставал. И, полосат, 
струился тент по жестким палкам,
в быту  ни шатком и ни валком...
И я вставал. И слышал сад.

Я повторял  сто тысяч слов, 
топорщил жизни спелый колос, - 
и слушал сад,  и слышал голос
бессмертных диво-соловьев.

Был  вечер дивно-полосат,
и в мире вдохновлялось Диво, -
и было все, как свет, правдиво, - 
и я вставал. И слушал сад.


* * * 

Все человечество легко любить,
легко перечислять, являя прыть,
архипелаги, и моря, и реки, - 
попробуйте-ка нежность воплотить 
(для пробы, ну, для смеха, может быть) 
в одном конкретном человеке.
В мужчине (если в женском естестве 
явились вы на этот пир всесветный) 
иль в некой бабе,  женщине конкретной, 
коль вы мужчина с дурью в голове.
Пытайтесь  для начала полюбить
все пошлые изъяны  и огрехи,
всех огорчений горестные вехи,
и смех в печали и печали в смехе,
все неуспехи... скорби, может быть,
поймите. Привыкайте. Не хамите.
Сначала единицу полюбите,
а человечество легко любить.


* * * 

Есть у каждой  поры свой особенный норов.
Между тем об заклад я побиться готов: 
это было в эпоху Чернильных Приборов,
на исходе тридцатых, разъятых годов.

Где цвели  виршеплеты,  экстазы надергав, 
рифмы сложные выстроив в поте лица...
Сколько было, друзья,  не английских Георгов,
а восторгов по поводу выеденного яйца!

Подымала  эпоха на флаг свой планшайбы - 
усмотри некий блюминг и вмиг - опупей! 
И из каждой, трагически тонущей, лайбы
сорок тысяч вымучивалось эпопей.

Жизнь и смерть отошли на потребу зевакам,
с разужасных плакатов глядел супостат, -
с высочайших небес леденеющим знаком,
восклицательным  знаком летел стратостат.

Сотворяли Дейнеки постыдные фрески, - 
наперед уже было все как есть решено, - 
и в отчаянном шорохе, громе и треске
звуковое, как ересь, рождалось кино.

И звучали акафисты столь велегласно,
что и вчуже того устыдиться не грех, - 
до того уж все было трагически ясно, - 
что и слезы  не в слезы, и хохот  не в смех! 

Саблезубая летопись дачных заборов, - 
и - сегодня, сейчас -  торопливо воспеть...
Это  было в эпоху Чернильных Приборов,
где роскошный нефрит и постылая медь.

Все как есть превзошли мы. Не в банковском сейфе
наше счастье. А в сжатьях медлительных льдов.
И в каком-то там полупридуманном дрейфе
целый год изгилялся "Георгий Седов".

Паровоз наш летел. И на чахлой дрезине 
догонял его вечный  лирический  слог...
Эти девушки в тапках на белой резине, - 
эпилога не сыщешь, все вечный пролог!

Надо  было хоть чуточку приостановиться, - 
поумнеть, хоть на миг, оглядеться во мгле.
Но в державной тоске воздымалась десница,
единицей Восторга на грешной земле.

Где ж ты, девочка?  Где ж ты, девчонка, беглянка? 
Может, век для тебя  был нетворчески груб? 
Белый дым, как дух Банко над кровлей Госбанка, - 
белый призрак зимы над флотильями труб! 

Мой державный корабль! О каком карнавале 
стихотворцы поют в бедном ЦПКиО? 
Если наш разъединственный лирик в опале, - 
окромя же него не сыскать никого! 

Что ж! На смену надрывным "Вы жертвою пали..." 
Дунаевский явился с мажором его! 
Так дух Банко витает над спящим Госбанком,
над угрюмым Макбетом, зарезавшим сон, - 
и на смену былым пулеметчицам Анкам
Карла Доннер приходит и ейный  шансон.

Это смена формаций, где новые предки,
где  гоняет коней ипподром мелодрам, - 
где в отчаянно модной  пуховой беретке
вдруг сверкнул синевой шалый блеск монограмм.

Обрывалась эпоха с паденьем Парижа.
Чтоб - четыре десятилетья спустя - 
обернуться бесстыжею Эрой Престижа,
ж и г у л е н к о м  в размытом окне колеся.

Снег ложился на тонкую жесть лимузинов, - 
отчего ты таких прохиндеев растишь,
губошлепые чванные пасти разинув,
лживый Сертификат, безгаражный Престиж? 

Век свое отшагал. По венкам и котурнам
несомненно проехал каток паровой.
Мы ликуем,  богаты катаньем фигурным: 
это наш общий  т о д д е с - ко льду головой! 

Мы ликуем, всего нам на свете дороже
олимпийских реляций возвышенный дух,
хоккеистов разъевшихся сытые рожи,
романтический бред разбитных показух.

И вгоняют коньки свою сталь ножевую
в идиллический студень, искусственный лед.
Кто же, кто же безмерную   д у ш у   ж и в у ю
в эти папьемашевые торсы вдохнет?..


* * * 

Верую, боже, верую,
слышишь, зову - веди! 
Верую в небо серое,
в сумрачные дожди, - 
верую в солнце малое,
в смертную духоту, 
в жизнь по-иному шалую,
в злую ее тщету.
Сам себя не пожалую,
сам себя не прочту! 


* * *

Не жди меня до темноты,
не погружай меня во тьму,
не уверяй меня, что ты
не сторож брату твоему.

И в человеке  у дверей
попробуй не узреть врага
и чужеземца обогрей
теплом родного очага.

Он будет благ, он будет слеп,
он позабудет о земном,
он будет есть твой теплый хлеб
и запивать его вином.

И ломти темные деля,
и осушив кувшин до дна,
уразумеет, что земля
у всех одна, на всех одна.


Из "Стихов о Достоевском" 

Удивительно, что в прозаической 
второй половине века,
когда во всем царствовал
голый финансовый расчет, - 
когда сооружались мосты и проводились
железные дороги (в просторечье - чугунки),
миру был явлен вот такой гений
во образе нищего и разухабистого писаки! 
Удивительно, что его вдохновляла
рулетка и скотопригоньевские закоулки,
и какие-то  там юродивые и хромоножки, - 
отчего же и почему все это было именно так? 
Видимо, в этом была какая-то закономерность,
ибо вслед за ним - 
на не  столь уж большом историческом  расстоянии
появились  разнообразные Шостаковичи
и поперли собакой по клавишам
и в скрипичном пиччикато диссонанса, - 
видимо, в этом была некая сермяжная правда!


* * * 

Есть музыка зимы - она еще ясней,
еще безжалостней подводит счет потерям: 
есть музыка зимы - прислушаемся к ней,
поверим  ей на слух, иль на слово поверим.

Есть музыка зимы - и ветер невпопад,
и ветер наугад колеблет струны арфы,
есть музыка зимы -  и с мертвых эстакад
сползают поезда, как  гарусные шарфы.

Есть музыка зимы - задумчивый  рассказ
о дружбе,  о любви,  о вспыхнувшей соломе - 
морозная весна твоих разумных глаз 
и брови строгие в мальчишеском изломе.

Есть музыка зимы - невнятная, как речь,
как лепет милых уст перед разлукой самой,
есть музыка зимы - и мы  хотим сберечь 
ее печальный лоб и рот ее упрямый.

Есть музыка зимы, есть музыка зимы,
и если бы я мог начать  опять сначала,
то я бы попросил, чтоб музыка зимы
над комнатой моей по-прежнему звучала!

              Публикация М. Смирновой-Мутушевой