Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 1999, 6

Платонов-ченч

Рассказы


Вацлав Михальский

Платонов-ченч

Рассказы

Евротурки

Вот вы рассуждаете про цены на дачи. Отопление на угле или на солярке? Кирпичная или деревянная? Вода холодная, вода горячая? С удобствами, без удобств? Все это , конечно, важно. Но я ничего не слышу от вас про ваших соседей?

А это большой вопрос. И он прямо входит в цену — самым непосредственным образом. У меня, например, была на Клязьме прекрасная дачка. А по соседству, через забор, поселилась большая еврейская семья, и все ее дети учились играть на скрипочках. Для еврейской семьи это вполне нормально: и то, что большая, и то, что на скрипочках. Не нормально то, что и мальчики и девочки в этой семье были одинаково бездарны.

Представьте себе: утро, еще молочный туман колышется в берегах нашей Клязьмы. Еще не вытек, не расплескался, не повис клочьями на деревьях, еще солнышко слабое-слабое, нежное-нежное, а они уже тянут кота за хвост. Тянут-потянут: “Савка и Гришка сделали дуду”. Песенка есть такая в обязательной программе. И так, подлецы, фальшивят, что у меня ком к горлу подкатывается. Я думал, что хуже не бывает, и жена моя так считала. Но мы ошибались...

Подросла младшая дочка Софочка и в год окончания школы вышла замуж за турка. Эти турки невдалеке от нас что-то строили, какой-то пансионат оздоровительный в виде средневекового германского замка, но с элементами китайской пагоды. Как раз перестройка началась, так что затейливость в свободомыслии возникла необыкновенная, это даже архитектуры коснулось.

Все страшно жалели хорошенькую маленькую неряху Софочку. Все говорили, что турок — это неэкономично, недолговечно. Все считали, что он сбежит через год-полтора, и рухнет Софочкино семейное счастье. Шло время. А они все жили и жили. Софочка плодилась, как кошка. Она с первого же захода принесла двойню. Турок быстро заматерел, раздался в плечах, начал вполне понятно говорить по-русски. Стал обстраивать Софочкину дачу со всех сторон террасками, эркерами, навесиками. Очень симпатичный оказался турок: и веселый, и добрый, и на все руки мастер. И деточек своих любил весьма наглядно. Бывало, сядет на открытой терраске, а они облепят его и дурачатся так, что их звонкий смех по всему поселку летит-переливается. А сам он чуть не плачет от умиления и вскрикивает по русско-турецки:

— Ай, маладэс! Коп, якши баранчук! Коп якши!

В общем, все было славно и мы с женой надеялись, что хоть эти Софочкины евротурки не будут играть на скрипочках.

Но они подросли и тоже начали.

И эти новые евротурки оказались раз в десять сильнее прежних скрипачей в смысле бездарности. Раньше, слушая поневоле Софочкиных братьев и сестричек, самое Софочку, мы думали, что хуже не бывает. А теперь поняли, как ошибались.

Видно, турок зарабатывал очень хорошо. Так что скоро у них были уже четыре скрипочки. И этот квартет... Да что сказать: звук — удивительнейшая вещь, у него чудовищная разрушительная сила. Я думаю, когда-нибудь изобретут звуковую бомбу, которая будет хуже нейтронной.

Так что мы вынуждены были свою дачку (кирпично-брусовую, с отоплением на газе, с городским телефоном, со всеми удобствами, в изумительном месте) продать и съехать.

Конечно, вы могли бы притянуть меня за антисемитизм, но ничего не получится: все знают, что у меня папа был раввин. А самое отвратительное в этой истории даже не это, а то, что последние сорок лет я работаю настройщиком в консерватории.

Платонов-ченч

Если бы при жизни у него не отняли читателей, если бы он не писал в стол, то наверняка выработался бы в мирового классика.

Но и при том, что все у него отняли, что жизнь его сплющили тяжким гнетом умолчания, нищеты и бесправия, он все-таки стал одним из крупнейших русских писателей ХХ века.

Он почти не кормился литературным трудом. А в последние годы жизни, как говорили студенты, служил дворником в Литературном институте имени А. М. Горького Союза писателей СССР. Служил за мизерную плату и возможность жить с женой в бывшей конюшне бывшего дома бывшего демократа А. И. Герцена, которого, как известно, разбудили декабристы.

Комнатка была сырая, с плесенью по углам, с щелястыми полами, но зато в самом центре Москвы — на Тверском бульваре. Так что всегда можно было вспомнить, что по соседству в Кремле неусыпно бдит и мыслит сам вождь прогрессивного человечества, лично.

И в будни и в праздники еще не старый Платонов с раннего утра подметал институтский двор, зажатый между Большой Бронной и Тверским бульваром, убирал мусор, исполнял другую хозяйственную работу, — какую прикажет начальство. В начальниках у него был однорукий комендант, про которого острословы-студенты (бесстрашные по причине молодого легкомыслия) хихикали, что у него “рука в Цека”. На вид комендант был дик и грозен, аки зверь лютый, а на самом деле вполне приличный человек, к тому же тайно пописывавший стишата: “Моя Нина кругла, как луна, и мягка, как блина...” Будучи малограмотным и никогда не читав Платонова, он тем не менее не обижал его: как-никак свой брат-писатель.

Поскольку копейка в доме Платоновых водилась совсем маленькая, повседневная пища была не столько вкусной, сколько здоровой: картошка, каша, пустые щи.

Завтракали Платоновы чаем с серым колотым сахаром вприкуску.

Днем он старался писать. Не в стол, как подобает непризнанному гению, потому что письменного стола у него не было, а в фанерную тумбочку, выкрашенную коричневой масляной краской. В этой тумбочке уже лежали и “Чевенгур”, и “Котлован”, и другое.

Он умер в 52 года от роду, не дожив двух лет до кончины своего соседа генералиссимуса.

Платонова начали вспоминать в шестидесятых. А в начале девяностых, когда осыпалась в одночасье советская власть и всем померещилось, что дунул наконец радостный ветер благоденствия, его книги начали издавать сотнями тысяч экземпляров.

Постепенно выяснилось, что это бушует над Русью не чудодейственный ветер Спасения, а очередной “мусорный ветер”, и тиражи его книг быстро пошли на убыль, впрочем, как и тиражи других стоящих книг.

Через несколько месяцев исполнится сто лет со дня рождения А. П. Платонова. Говорят, что о нем снова вспомнили в Кремле и “есть мнение” отпраздновать юбилей писателя всенародно. Начинается подготовка.

Комнатка в бывшей барской конюшне, где жил и умер писатель, уже переоборудована в пункт обмена валюты. Ее почти не пришлось перестраивать, только прорубили окошко на Большую Бронную: с улицы всегда больше клиентов, чем со двора, таков закон рынка.

Бывало, при Платоновых в этой комнатке пахло жареным луком, чадом керосинки, летом – сиренью, букет которой стоял в литровой банке на тумбочке, в которую он писал. Теперь здесь пахнет только деньгами: захватанные тысячью рук, засаленные бумажки, едва различимо, но едко отдают холодным потом, несвежим бельем, мерзостью запустения, нищетой. И этот устойчивый специфический запах забивает даже запахи макияжа тех работниц, что делают здесь ченч.

Наверное, в платоновский юбилей в платоновском обменном пункте дела будут особенно хороши. Ведь все пророчат, что в 1999-м наш сирый рубль поскачет, как мячик, вниз по лестнице. Славная должна быть маржа!



Версия для печати