Илья Кукулин

Кочевье слов на улицах и побережьях

Начиная с 1960-х годов Польша и польская культура приобрели особый смысл для российских свободомыслящих людей.
Мы связаны, поляки, навек одной судьбою —
в прощаньи и в прощеньи, и в смехе,

и в слезах...

(Булат Окуджава)

Естественно, интересны тогда были и Италия (через фильмы неореалистов, например), и, например, США, и вообще для разных людей были значимы разные страны. Но Польша, польская культура и польское Сопротивление были важны для довольно широкого круга.

Причины этой завороженности польской культурой до сих пор не вполне понятны. Потому что, с одной стороны, это был “разрешенный Запад”, и возможность некоторой свободы шла именно через Польшу. Но не только. Кажется, было еще одно ощущение, которое шло и через фильмы Анджея Вайды, и через рассказы о польском Сопротивлении, и через другие “образы Польши”. Это ощущение отсутствующей и невозможной родины. Польские партизаны — люди на горящей земле (начало фильма Анджея Вайды “Канал”). Земля горящая и чужая, и не может быть моей. Довоенная жизнь — тот свет. (“Довоенная эра —/затонувшая Атлантида” — из стихотворения Владимира Бурича, 60-е годы.)

Польша была важна и сама по себе, и как источник этого ощущения. И плюс, конечно, возможность жизни, не принадлежащей себе, самой себе чужой и внезапно счастливой, на нескольких ветрах.

Мы школьники, Агнешка. И скоро перемена.

И чья-то радиола наигрывает твист.

В стихотворениях и поэмах Сергея Морейно (р.1964) Польша упоминается часто. Впрочем, еще больше в них упоминается Латвия — что неудивительно, потому что Морейно прожил в Латвии много лет ¹ (сейчас он живет в основном в Москве). Вообще для его текстов важен антураж, который можно назвать восточноевропейским. Черепичные крыши, старые города, узкие улицы. Но еще и ощущение исторической многослойности места — перемешаны разные культуры. И странная бесприютная жизнь в хорошо знакомых и обжитых местах.

(Восприятие Польши в русской нонконформистской культуре от 60-х годов до конца 80-х несколько раз менялось — хотя бы из-за выступлений рабочих конца 70-х и последовавшего военного положения. Морейно — автор новый, его герой — совсем не партизан Вайды и не школьник Окуджавы. Но вот какое-то похожее ощущение есть, совсем на другой основе, чем в 60-е, но есть.)

Сергей Морейно пишет не отдельные стихотворения, а циклы. В последние годы он пишет в основном большие поэмы. “Орден”, первая его книга, представляет его избранные произведения с 90-го по 96-й год.

Одно из важных, кажется, свойств произведений Морейно: их персонажи — всегда странники.

Дорога.
Нас соединяет дорога.
Все идут по ней:
сборщик податей и погонщик мулов.
Влекомые неясной целью,
воспоминанием, пузырьками в крови.

(“Католическая поэма”)

Персонажи Морейно не прикреплены к определенному месту. Но у них есть привязанности. Есть города, наполненные временами — временами воспоминаний и временами других веков — с любимыми улицами и кафе. Это чужой город, но он часть жизни. Есть персонажи преданий и литературные герои, которые становятся как бы странами, по которым можно путешествовать. Герой Морейно “укоренен” не в месте, а в обращении к другому человеку. И женщину, в которую он влюблен, он помнит потому, что его поддерживают в жизни царь Давид, святой Франциск и скандинавские викинги.
и только лишь если руки твои
сомкнутся быстротекущими водами
над моими плечами

я возвращаюсь

в дом без греха
в час до распятья
в садик братца Франциска

в кольце твоих рук, сестра,
по гулким дворам
ходил брат-старьевщик

шурум-бурум
старье берем

(“Метаморфозы”)

Разорванное пространство путешественников и многослойное время истории неуловимо перетекают друг в друга. Их встречи-расставания (например, хождения средневековых викингов по базарам Аравии — они в самом деле туда доплывали) обступают персонажей-кочевников, как родные и недоступные острова.

Над морем запросто летают чайки Турн и Таксис (“Католическая поэма”). Они напоминают о немецкой графине Марии Турн-унд-Таксис Гогенлоэ, владелице замка Дуино на берегу Адриатики, — замка, в котором Райнер-Мария Рильке начал писать самое величественное свое произведение — “Дуинские элегии”.

Персонаж Морейно оказывается призрачным и огромным, пронизывающим времена и объединяющим события.
Я — Давид, сын Давидов, отец Давидов
корень Иессев, застрельщик
филистимлянского ада
идол римлян, расчетший календы и иды
первый выученик Галаада

(“Ночные куплеты Арлекина”)

Оттого и возможно назвать одно из стихотворений “Рождество Сергея Морейно”: это и Рождество, которое празднует Сергей Морейно, и возрождение человека в Боге.
Люди пронизывают историю, как огромное растущее дерево. Для Морейно очень важны мифологические образы великого дерева, рыб или птиц. Существенно, что эти метафоры автор не воспринимает как свои собственные: автор-Морейно скорее воспринимает их источниками народные песни и философски насыщенную мифологию. Это образы, которые задолго до нас возникли и долго еще будут существовать. Но можно воспеть личное, именно твое, здесь и сейчас усматриваемое дерево, или рыб-странниц, или огонь, которые сейчас вдруг отозвались из круговорота.

Ты под сердцем пока лежишь —
алый плод, голубой магнит.
А серебряные ножи
режут плоть, и судьба хранит.

Море в тающих берегах
расправляется с храбрецом,
и русалка плывет в стогах
с удивленным твоим лицом.

(“Берег памяти”)

Интонация Морейно разнообразна и подвижна. Она формируется в чередовании разных мелодических фрагментов. Соединяются разные жанры. То это похоже на сложный монолог свободным стихом, то более “литературно”, то более “разговорно”, то стих более жесткий и печальный, то напоминает стилизованную песенку (см. выше). Но между разными фрагментами нет четких границ, это все существует в едином потоке — мерцающей, текучей и многослойной речи.

Иногда в поэмах Морейно появляется традиционный романтический антураж: “арфа над водой, над лучом волна” — но все странно сдвинуто и смещено, не всегда зрительно представимо. Образы становятся странно легкими, летящими. Они могут стать основой для метафорики, но могут и не стать — скорее, они приобретают неуловимую связность песни, в которой главное не в словах.

У Морейно часто встречаются уменьшительные суффиксы (“В Израиль, как и в Польшу, приходит осень,/ одета в батничек, джинсики, туфли, косынку”), из-за которых слова более текучи, меньше связаны с предметом. То есть связаны, но не совсем. Самостоятельное значение приобретает интонация.

Одна из главных тем поэзии Морейно — неполнота человека, его обращенность к другому человеку и к Богу. Человек состоит как бы из многих людей, они переговариваются, но их встреча открыта миру караванных троп и пешеходных улиц, по которому они скитаются. Самое большое произведение сборника (и, видимо, одно из важнейших во всем творчестве Морейно) “Католическая поэма” состоит из монологов Женщины, Мужчины и Ребенка. Каждый — самостоятельный голос, и каждый — голос автора. Автор существует в нескольких голосах.

Географическое разнообразие поэм и циклов Морейно становится основой для осознания “внутренних пространств”, внутренних — в человеке — образов Востока, европейского города, берега моря. Внутреннее пространство и внешнее — разноприродны, но связаны, обращены одно к другому.

В произведениях Морейно вновь и вновь возникает проблема: как существует болезненная и страшноватая обращенность человека к другим людям, и еще более невероятное — существование человека перед Богом.

Истоки, происхождение поэзии Морейно проследить сложно. Некоторое родство, кажется, есть с ранним творчеством великого польского поэта Чеслава Милоша ² и, может быть, Юлиана Тувима. Хотя на Морейно повлияла не только польская, но и вообще европейская поэтическая традиция.

(Рискну предположить, что отдаленные переклички с ранним творчеством Бродского, которые иногда слышатся в стихах Морейно, могут быть объяснены не столько влиянием Бродского, сколько тем, что и Бродский пережил в молодости увлечение польской поэзией — Циприаном Норвидом, например.)

Тексты эти существуют в контексте “сложной” европейской поэзии ХХ века — многослойных, с мифологическими отсылками, циклов и поэм, которые развиваются аналогично большой музыкальной форме с разными ритмами и лейтмотивами, — “Бал в опере” Юлиана Тувима, “Четыре квартета” Томаса С. Элиота, “Орфей и Эвридика” латыша Кнута Скуниекса.

Морейно Сергей. Орден. Стихотворения. М.: АРГО-РИСК, 1999.

¹ Морейно превосходно знает и переводит латышскую поэзию, а также польскую и немецкую.

² Лауреата Нобелевской премии по литературе.