Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 1998, 9

Стихи из найденного блокнота


Семен Липкин

Стихи из найденного блокнота

* * *

Ночь наступит не скоро.

Солнце все еще льется

На траву у забора

И ведро у колодца.

А в душе так пустынно,

Так ей чужды и дики

Острый запах жасмина,

Теплый запах клубники.

Но как только взметнется

Без печали и боли,

Ей светло улыбнется

Судия на престоле.

Скажет: “Знаю, в неволе

Ты, душа, настрадалась

И заглохла без боли,

Без печали осталась”.

06.05.1981

Короткая прогулка

Молодой человек в безрукавке,

На которой был выведен, вроде заставки,

Леопард с обнажившимся когтем,

Почему-то (и остро) задел меня локтем,

(Почему-то я знал наперед,

Что поступит он именно так),

Но и этот умрет.

Эфиопская девка — дитя Козлоногой,

С желтоглазой собакой (попробуй потрогай)

Мне навстречу идет, чтобы взглядом окинуть: “Разиня,

Раскумекал ли, что пред тобою богиня –

Самодержица-скука?”

Кто, однако, из этих двоих — настоящая сука?

Впрочем, обе умрут.

Вот и я затрудненным, замедленным шагом

Приближаюсь к заманчивым благам:

К двум деревьям, к скамейке, к пруду.

Сообщает листва, что я скоро уйду,

А она-то, листва,

После смерти воскреснет и будет другим говорить

Приблизительно те же слова.

Дождевая появится тучка

Или более замысловатая штучка,

Скажем, даже комета,

Или тень неопознанного голубого предмета,

Или тень — на земле — воробья,

Я скажу, понимая, что люди меня не услышат:

“Это я, это я”.

01.08.1983

Музыка

В иной какой-то жизни был духовен

И музыкален, кажется, мой слух,

В теперешнем рожденье стал я глух,

И глухотой другою, чем Бетховен.

Но твердо знаю: музыка — весна.

Красноречиво, хоть и бессловесно,

Нам говорит о том, что всем известно.

И все же в каждом звуке — новизна.

Что ей слова, когда есть шелест, шорох

И дальние признания скворца,

Когда сирень у самого лица

И юность яблонь в свадебных уборах,

И все земное светом налито,

И сколько листьев, столько и мелодий,

И что-то просыпается в природе,

Я силюсь вспомнить и не помню — что?

14.06.1983

Надпись на восточной книге

Зачем непрочные страницы множить

И в упоенье, в темноте надменной

Выделывать сомнительный товар?

Приходит Время, как халиф Омар,

Чтоб ненароком книги уничтожить,

За исключением одной — священной.

19.07.1983

* * *

О, как балдеет чужестранец

В ночном саду среди пустыни,

Когда впервые видит танец

Заискивающей рабыни.

О, как звенят ее движенья,

То вихревидны, то округлы,

Как блещут жизнью украшенья

И глаз стопламенные угли.

А там, за этим садом звездным,

Ползут пески, ползут кругами,

И слышно в их дыханье грозном:

— Вы тоже станете песками.

21.08.1983

Именам на плитах

Я хочу умереть в июле,

На заре московского дня.

Посреди Рахилей и Шмулей

Пусть положат в землю меня.

Я скажу им тихо: “Смотрите,

Вот я жил, и вот я погас.

Не на идише, не на иврите

Я писал, но писал и о вас.

И когда возле мамы лягу,

Вы сойдите с плит гробовых

И не рвите мою бумагу, —

Есть на ней два-три слова живых”.

30.08.1983, Горбово

Земля

Ты Господом мне завещана,

Как трон и венец — королю,

На русском, родном, — ты женщина,

На русском тебя восхвалю.

Не знаю, что с нами станется.

Но будем всегда вдвоем,

Я избран тобой, избранница,

Провозглашен королем.

Светлеет жилье оседлое

Кочевника-короля.

Ты — небо мое пресветлое,

Возлюбленная Земля.

09.09.1983

Вблизи музея

Если бы выставить в музее плачущего большевика.

Маяковский

Все подписал, во всем сознался.

С генштабом Гитлера спознался,

Весь променял партийный стаж

На шпионаж и саботаж.

Листовки, явки, вихрь свободы,

Подполье, каторжные годы,

Потом гражданскую войну, —

Все отдал, чтоб спасти жену:

На двадцать лет она моложе,

Два сына на нее похожи...

И вывел он пером стальным

Свой знаменитый псевдоним,

И зарыдал вблизи музея...

Ежов, наглея и робея,

Смотрел, как плачет большевик,

Но к экспонатам он привык.

05.10.1983

Вечер в резиденции посла

Посольской елки разноцветный сон.

Еще рождественский сияет праздник.

Меж двух коринфских вычурных колонн

Играет пианист-отказник.

Он молод, бородат, щеголеват,

И, кажется, от одного лишь взмаха

Двух птиц — двух легких рук — звучат

Колоколами фуги Баха.

Ему внимают дамы и послы,

Священник православный из Дамаска.

Колонны, кресла сказочно белы,

Но мне мерещится другая сказка:

На палубе толпится нищета.

Что скрыто в будущем туманном?

Как жизнь пойдет? Как будет начата

Там заново за океаном?

Я слышу бормотанье стариков,

Я вижу грязные трущобы

И женщин, но уже без париков,

Глядящих издали на небоскребы,

На ярко освещенный Яшкин-стрит,

На улицы, где маклеруют,

А дети — кто зубрит, а кто шустрит,

А кто беспечно озорует.

Им суждено в Нью-Йорке позабыть

Погромы в Ковно, в Каменец-Подольске,

С акцентом по-английски говорить,

Как некогда по-русски и по-польски.

Один стоит поодаль. Он затих.

С улыбкою на личике нечистом

Он слышит ангелов средь свалок городских,

Он станет знаменитым пианистом.

11.01.1984

Утро по дороге в лес

Забудем о заботах книжных,

О запылившихся трудах:

Теперь дороже

Нам снизки ласточек недвижных

На телеграфных проводах

И день погожий.

Под кровлей раннего тумана

Мне показалось: лес далек,

Но он был ближе,

Чем мысль, пришедшая нежданно,

Чем этот легкий мотылек,

Плясун бесстыжий.

О чем же мысль пришла? О раннем

Сиянии дерев и трав;

О бесполезном

Раздумье, слитом с умираньем;

О том, что, мир в себя приняв,

Мы в нем исчезнем.

17.11.1984

Кругозор

Зеленое, мокрое поле овса

С улыбкой — иль это смеется роса? —

Взирает на утренние небеса.

За полем, одетые в белый наряд,

Березы свершают старинный обряд:

Молитву они бессловесно творят.

А дальше, за рощей, впадает река

В другую реку, наклонившись слегка,

И старшей подруги вода ей сладка.

А дальше, где в гору идет колея,

Глушилок-страшилищ торчат острия,

А дальше, а дальше — Россия моя.

Россия мздоимцев, Россия хапуг,

Святых упований и варварских вьюг.

И мерзко хмельных и угодливых слуг.

И пусть по России прошелся терпуг,

Россия — росою обласканный луг

И памятный первый погромный испуг.

23.07.1984

* * *

Если грозной правде будешь верен,

То в конце тягчайшего пути

Рай, который был тобой потерян,

Ты сумеешь снова обрести.

Так иди, терпи, благословляя

Господа разгневанную власть;

Если б мы не потеряли рая,

Не стремились бы туда попасть.

05.06.1987

Рожденный из Камня

Жарой опустошенный,

Свалился в сумрак день,

Как недугом сраженный

Из-за угла уздень.

Недвижный и бездомный,

Лежал он до зари.

Под буркой ночи темной

Светились газыри.

На нем сидели птицы,

И муравьи ползли,

И были ноговицы

Черней самой земли.

Он был обломком воли

И огоньком столпа,

С которыми дотоле

Не ладила толпа.

Из камня он родился,

И, скошен пулей злой,

Он в камень превратился

И слился со скалой.

05.06.1987

Сельский житель

Обтерпелся понемногу,

Отдыхает у пруда,

Те года забыл, когда

Потерял под Курском ногу.

Вспоминает старину:

“Дед на фабрике суконной

Зарабатывал законно,

Помер в прошлую весну.

Никакой тебе субботник:

Получал, себе в доход,

Два отреза каждый год

От хозяина работник”.

В доме внук растет — Мишук,

Есть жена и дочь без мужа,

Как прошли зима да стужа,

Грыжа выбухнула вдруг.

Отвезли на слободу.

Резал главный врач Премыслер.

И, очнувшись, он размыслил:

“Подыхать я подожду”.

Из больницы вышел, выжил,

Понабрался теплых сил.

В сроки всю траву скосил

И картошку помотыжил.

Две машины закупил

Он украденных дровишек.

Был водитель не из выжиг

И десятку уступил.

Как проснется, слышит: птицы

Песнопение творят,

И, как солнышки, горят

Две лампадки у божницы.

02.08.1987

В палате

Смерть поохотилась в палате,

И ждет ли труп,

Что безнадежное проклятье

Сорвется с наших губ?

Мы жертвы, мы и очевидцы

Страды земной.

Как весело в окно больницы

Глядит бульвар Страстной!

Как пламенно земное счастье —

Желанный дар!

От наших глаз Христовы страсти

Сокрыл Страстной бульвар.

Он утром густо разрисован,

Но чьей рукой?

А здесь для нас приуготован

Уже удел другой.

08.08.1987





Версия для печати