Инна Кабыш

 

Голубятня

Поэма

...a plague o’both your houses!

W. Shakespeare

“Romeo and Juliet”¹

— Пайза умирает! —

закричала внучка Пирога, появляясь на пороге,

и Богданов отец усмехнулся:

— Такие не умирают... —

А мать пожала плечами:

— С чего бы это? —

И внучка Пирога выпалила,

что к Пайзе вчера блудная дочь из Москвы вернулась.

С дочкой-москалькой.

И Богдан выскочил из-за стола

и вместе с Пироговой внучкой

помчался к дому Пайзы,

где собрался уже весь поселок,

и, протиснувшись к двери,

увидел москальку,

которая качала куклу, приговаривая:

— Ты не плачь, не плачь, не плачь,

Я куплю тебе калач... —

“А говорят, что Москва слезам не верит”, —

подумал Богдан.

Пайза лежала на перине

и, глядя в потолок, кричала:

— Вижу Царствие Небесное:

там все прекрасное

и Дух Святой летает!..

— А Мыколу Кабана видишь? —

спросил Чокнутый.

На него зашикали.

— А Мыкыту Терещука? —

не унимался Чокнутый.

Но пастор сказал,

чтобы Чокнутый не отвлекал умирающую

мелкими вопросами.

— Это Мыкола-то с Мыкытой мелкие, —

возмутился Чокнутый, —

да их потому и раздавило,

что проход для них был слишком узким,

а я сутки продержался,

и что люди, каждый день спускавшиеся в ад,

непременно должны быть в Небесном Царстве, —

но Пайза отрезала,

что там вообще нет шахтеров, —

и Чокнутый заорал,

что она врет, —

и Пайза возмутилась,

что кто здесь умирающий: он или я? —

И тогда Чокнутый заявил,

что он этого так не оставит,

и ушел, хлопнув дверью.

А пастор спросил,

не оставит ли Пайза завещание, —

и Пайза ответила,

что завещает свой дом баптистам.

— Вот сука!.. — сказали в толпе.

И пастор велел ей хорошо подумать,

а остальным прихожанам

идти в “Райский уголок”,

местную баптистскую церковь, на служение,

а детям с учителем Пирогом —

в воскресную школу на занятия.

И когда все тронулись,

Богдан подошел к москальке

и сказал: “Пойдем...” —

и она оставила свою куклу

и пошла за ним.

...А в воскресной школе

учитель Пирог торжественно сказал,

что сегодня мы получили свидетельство бытия

Царствия Небесного от очевидца, —

а москалька возразила,

что Пайза ничего не видит —

просто она нас с мамой ненавидит, —

и Пирог строго спросил:

—  Ты не веришь в Царство Небесное? —

а москалька ответила,

что не верит Пайзе, —

а Пирог спросил:

— А в Бога веришь? —

и она ответила, что да,

и перекрестилась, —

и Пирог буркнул,

что православные

всегда считают себя правыми

и никому другому не верят,

и вообще, где твой батько,

и не за это ли Пайза вас с матерью ненавидит.

И внук Кобасы, регента церковного хора,

сказал громким шепотом:

— Выблядок москальский! —

И москалька выскочила из-за парты

и выбежала из класса.

И Богдан двинул Кобасову внуку,

так что у того кровь из носа потекла,

и выскочил за дверь.

— Пошли домой, —

сказал он, догнав москальку.

— У нас нет дома, —

ответила она.

— Есть, — сказал Богдан, —

и там сейчас никого нет,

потому что отец с матерью в церкви. —

И она вздохнула —

так глубоко, что голова закружилась, —

и дала ему руку.

...Но отец с матерью были дома.

Особенно мать,

потому что дом был ее приданым.

И отец кричал,

что чего же ты не в церкви,

наверное, думаешь,

что и Небесное Царство тебе дадут в приданое, —

а мать ответила,

что наконец дали воду,

а ей нужно постирать джинсы Богдану,

и что другие ребята с отцами,

а у тебя ножа наточить не допросишься,

но отец пел “Дивлюсь я на небо”,—

и мать кричала,

что лучше бы ты пил, —

но отец говорил,

что если в начале было Слово,

то в конце будет Слово, воссоединившееся с Музыкой,

то есть Песня,

недаром же ангелов

так часто изображают поющими,

и надо Песню сделать былью,

потому что шахту в конце концов закроют, —

а в хоре у Кобасы пели мимо нот,

и отец, сбегая из церкви,

всякий раз кричал, что больше туда не пойдет,

и с горя... запевал:

— Чому я не сокiл, чому не лiтаю...

— А чому ты стираешь в воскресенье? —

спросил Богдан у матери.

— А почему ты не в “Райском уголке” у Пирога? —

спросила в ответ мать,

потому что она хотела,

чтобы у ее сына

были чистые джинсы и райское блаженство.

И Богдан сказал,

что напрасно она считает,

что райский уголок — это там, где Пирог,

и что это... — он указал на москальку и вдруг вспомнил, что

забыл спросить ее имя...

Но тут дверь распахнулась,

и появились пастор с Пирогом,

Пирогова внучка с регентом Кобасой

и Кобасов внук с платком.

И пастор, глядя на таз с мыльной пеной, сказал,

что у родителей, не соблюдающих заповеди,

дети всегда вырастают разбойниками, —

а Пирог,

покосившись на москальку,

поддакнул,

что вот оно православие-то, —

а Кобасов внук из-за спины деда прогнусил:

— Тили-тили тесто,

жених и невеста, —

а Богданов отец закричал регенту Кобасе,

что у вас своя свадьба,

а у нас своя, —

и сел в угол точить нож, —

а мать, вытирая руки о передник,

закричала на Богдана,

что не для того она рискует своей вечной жизнью,

чтобы ее сын достался какой-то москальке, —

а пастор сказал:

— Шла бы ты, дивчина, домой,

мы тут сами разберемся... —

а Богдан ответил,

что тогда они уйдут вместе...

А появившаяся на пороге дочь Пайзы

закричала дочери,

что знаешь ли ты, что это баптисты,

а баптисты на своих служениях приносят в жертву детей,

а я ищу тебя с самого утра, —

а москалька ответила,

что с утра утекло много крови

и она уже не ребенок, —

а взрослых, — заорала ее мать, —

вообще расчленяют и едят, —

и пастор возмутился,

что это придумали коммунисты,

чтобы натравить неверующих на баптистов

и отобрать у них церкви, —

и дочь Пайзы закричала,

что ее отец тоже был коммунистом,

и даже стахановцем,

а все знают, что он чудный человек,

хоть и пьяница,

потому что шахту,

отделившуюся от России и не нужную Украине,

закрыли —

и выбросили человека из забоя в запой,

а вот ее мать Пайза,

которая вдруг стала ходить в церковь,

а всю жизнь поедом ела отца,

живя на его деньги,

а меня попрекала куском хлеба,

почему я и сбежала из дома,

хочет теперь сбагрить отца в ЛТП,

а дом отдает баптистам,

чтоб я у нее в ногах повалялась, —

а мать Богдана перебила,

что, если ты такая гордая,

возвращайся в свою Москву,

а то ишь, иностранка выискалась, —

а дочь Пайзы ответила,

что что ж, по-твоему, Богдан Хмельницкий

зря старался

и мне надо было в Москве жрать рожки с макаронами,

когда дома сад с огородами...

И тут вбежал ее отец, стахановец,

с листом бумаги в руке

и закричал,

что выдайте вы ей, Бога ради, расписку,

что забираете ее дом,

а то я за себя не ручаюсь, —

и сунул пастору лист.

И вдруг влетела раскрасневшаяся Пайза

и закричала дочери:

— Будешь у баптистов двор мести! —

А пастор заметил,

что негоже его прихожанке так шуметь, —

а Пайза завопила,

что я сама себе хозяйка, —

и тогда пастор сказал,

что бумага-то вот она,

а ты живее всех живых, —

и помахал перед Пайзиным лицом чистым листом, —

и Пайза окрысилась,

что это еще ничего не значит

и я в любой момент могу от вас уйти, —

а стахановец сказал,

что чего ходить-то:

умирай сейчас, при свидетелях, —

а Пайза ответила,

что нечего горячку пороть,

потому что это дело серьезное,

а лучше дайте мне чего-нибудь поесть,

потому что я умираю от голода,

а хочу за принцип, —

а Богданов отец,

точивший нож,

буркнул, что ты и так упитанная, —

а стахановец выдернул у него нож

и заколол Пайзу.

— Радикальное средство от паразитов, —

закричал, появляясь в дверях со склянкой в руках,

Чокнутый, —

страшный яд. Собственного изобретения.

И стахановец выхватил у него склянку

и залпом выпил.

— Сумасшедший! — завопил Чокнутый.

А Богдан схватил москальку за руку,

и они выскочили на дорогу,

начинавшуюся от самого крыльца,

по которой некуда было идти,

потому что сзади был дом,

а впереди Москва...

— Погодите! — раздалось за их спинами.

Они оглянулись:

это был Чокнутый.

—За мной! — крикнул Чокнутый,

и они побежали наверх...

И на самом верху

Богдан увидел башенный копер,

а рядом — сетчатый сарай.

— Райская машина, — пояснил Чокнутый, —

собственного изобретения.

Потому что если ад — шахта,

то рай должен быть вверху напротив,

и если нас не пускают в главные Ворота,

мы зайдем с Черного Хода,

потому что воссоединять надо не Украину с Россией,

а Землю с Небом...

— Похоже на голубятню, — заметил Богдан, разглядывая машину.

— А это и есть голубятня, — сказал Чокнутый

и протянул им ключи.

И они вошли внутрь —

в сенное тепло и темноту —

и закрыли за собой дверь.

А Чокнутый сел на порог и закурил.

...И москалька сказала: “Спину колет...”

А Богдан прошептал: “Потерпи. Сейчас полетим...”

И она вскрикнула от резкой боли —

и небо над шахтой стало красное-прекрасное,

а с крыши голубятни полетел голубь,

и Чокнутый, пуская вслед ему дым, подумал,

что Пайза была права,

когда врала про Небесное Царство.

¹...Чума на оба ваши дома! В. Шекспир “Ромео и Джульетта” (пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник).