Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 1998, 12

Дух салаки

С эстонского. Перевод Александра Томберга


Юри Туулик

Дух салаки

С эстонского.

Перевод Александра Томберга

Преэдик, пожилой человек, идет утренней порой к гавани острова Абрука по дороге, что тут от века. Кусты, деревья, дома и сады, не говоря уж о звуках и запахах, много моложе, чем эта дорога, протоптанная в прибрежной гальке еще пращурами. Разве море да небеса над головой будут постарше. Море показывается впереди бледно-синей полоской, небо того же цвета и без единого облачка. Утро для середины сентября ясное и прохладное. Прохлада такая, что воды неожиданно начинают “вздыматься”. Прямо перед глазами возникают далекие берега Курляндии и даже лесной гребень на острове Рухну. Ученые люди называют это явление миражом. По осени такое часто случается, море вздымается, и Преэдик много разных дальних мест видел с берегов Абруки. Хотя это не самое великое чудо по сравнению с тем, какие далекие времена и картинки может твоя же память явить перед глазами с неожиданной ясностью.

Который день сряду отправляется Преэдик в гавань. И все они, эти дни, пустопорожние были. Нету салаки.

— Чего ты там упорно ищешь? — сказала жена, когда он выходил из дома. — Нешто у нас еды мало?

Женское разумение. Да как же не мало, когда еще не посолена салака, нагулявшая жирок за лето.

— Кому она так уж нужна-то, — добавила жена. — Нонешней весной полбочки в лес стащили. До того закисла, что и вороны не зарятся.

— Потому и закисла, что ты всякий раз с почтовым катером заказываешь привезти из Курессааре свежих булок да сосисок. Форменной барыней заделалась.

И еще “барыня” сказала утром:

— Куда ты сегодня-то собрался? В телевизоре будут показывать, как Папа в Таллинне с народом говорит.

Выходит, вона до чего дожили, думает Преэдик, шагая к гавани, что Папа да сосиски поважнее улова.

Он переводит взгляд на воду и вздрагивает. То ли по морю, то ли по небу плывет лодка, и по сгорбленной спине Акселя да по длинной шее Пеэтера Преэдик догадывается, что лодка-то ихняя, с Абруки. И второй раз дрожь пробегает по телу, когда до Преэдика доходит, как лодка глубоко сидит, чуть бортами не цепляет — ЕСТЬ РЫБА!

Сердце застучало быстрее. Оно конечно, сердце-то старое, а все одно как у чайки-разбойницы — в предвкушении добычи горячит кровь. Преэдик буквально ощущает его под шерстяным свитером, чует, как споро гонит кровь по всему телу.

— Шш! — произносит Преэдик. — Ну чего ты!..

И где же это мужики салаку надыбали? По-за пестрой мелью? За Телячьей грядой? Али еще дальше?

Такую бедную салакой осень и припомнить трудно. Вчера утром при пятнадцати сетях разжился тремя салаками и двумя малявками, позавчера... даже не упомнил, было ли вообще что-то.

И как такое состояние объяснить, когда в море вдруг нет ни рыбешки. Всю жизнь прожил рядышком и вместе с салакой, а тут судьбоносная спутница жизни раз и
пропала — стало пусто и беспокойно, а потом и тревожно.

Не следует думать, будто салака всего лишь добавка к хлебу да картошке. Ловля салаки — это жизнь. И наоборот: жизнь — это ловля салаки.

Даже счет времени тут идет по уловам.

Один год по весне много салаки набивалось в кошель мережи, но осенний лов оказался скудным. На следующий год как раз напротив — весной сети так долго стояли пустыми, что чайки теряли терпение и нервно горланили над морем. А осенью столько салаки набиралось, что не могли довезти до гавани.

Начитанный человек утверждает, что в 1956 году происходили события в Венгрии и олимпиада в Мельбурне. Преэдик же говорит, что за одно лето никогда еще не вылавливал столько рыбы в море, сколько в тот год. Умный знает, что Гагарин полетел в космос в апреле 1961 года. Преэдик знает, что весной 1961 года впервые перешли на новые снасти.

Юули Яагуп умерла не в 1957 году, а тогда, когда Альберт Пярна за одно утро вынул из сетей возле Долгого Носа двадцать тонн рыбы.

Кристьян Вельскри родился не в мае 1963 года, а тогда, когда ветер в конце мая пригнал обратно льдины и они много снастей попортили.

Преэдик и того точно не знает, что женился в 1948 году. Но хорошо помнит, что в августе того года две коровы сбежали с пастбища, забрели на площадку, где сети сушат, и множество дыр проделали в них рогами.

И сегодняшний день Преэдик не связывает с визитом Римского Папы в Таллинн. Сегодня, 14 сентября, запомнится тем, что мужики наконец-то добыли за Телячьей грядой три тонны жирной салаки. Оно конечно, может случиться, что женщины станут говорить, будто сегодняшний улов явился подарком Папы жителям Абруки. Байка сама по себе прелестная, может, и Папу чуток порадовала бы. А то вид у него какой-то озабоченный, глаз от земли не отрывает, словно подавлен тем, что не в силах помочь людям и утешить их.

Мужики сами нашли по-за Телячьей грядой три тонны салаки. Если честно, несколько недель убили, но разыскали-таки. Оно конечно, нет больше на Абруке таких ясновидящих, как покойный Сась Тамм. Так и осталось загадкой, каким это макаром он лучше всех отыскивал рыбу на широких просторах. Достижениями своими не гордился, странным образом и он упирался обычно глазами вниз, прямо перед собой, как Папа теперь. Может, у него острее было зрение и чутье — что-то такое было на иной лад, не как у всех? Может, он был другой, не как все мы, может, походил на чайку? Преэдик тридцать лет ходил с ним в одной лодке, и порой даже страшно делалось, когда Сась так безошибочно вынюхивал местоположение косяка.

— Как ты узнал? — спрашивали у него.

— Было такое чувство, — и Сась виновато потуплял взор.

Множество книг написано и напечатано, а учебника по ловле салаки Преэдику видеть не доводилось. Такого учебника потому и не существует, что ловля салаки слишком замысловатое дело, слишком тонкая штука, чтобы в книжке растолковать. А в этом человеке где-то все помещалось — капризы моря, ветры и веяния, поверхностные и глубинные течения, скачки атмосферного давления, молодой месяц и полнолуние, звездное небо и непроглядное молоко тумана, быстрое потепление и внезапное похолодание вод в заливе. Ежели в Эстонии была бы Академия рыбной ловли, Сась Тамм непременно сделался бы академиком по салаке. А те рыбаки, что с трехтонным грузом подходили сейчас к гавани на Абруке, ни академиками, ни профессорами не являлись. И тем не менее они молодцы — не сломались, не устыдились, своего добились. Что и говорить, неделями возвращаться порожняком с далеких гряд и банок тяжело и унизительно. Унизительно, хотя силком у моря ничего не возьмешь.

Может, и возьмешь, только потом море на тебе же отыграется.

Ежели оборотиться назад, к советским временам — был период, когда салаку в прямом смысле слова выгребали из моря безжалостно. Особливо весной. До того дошло, что сетями все перегородили вдоль и поперек — куда же тут податься салаке, маленькой рыбешке, где спокойно отнереститься?

А доблестных рыбаков провозглашали ударниками и Героями Социалистического Труда. Красные знамена, ордена и талоны на приобретение автомобилей воодушевляли на новые свершения. Мотни закидных неводов ломились от рыбы, на приемном пункте выстраивались длинные очереди, баркасы, до отказа набитые салакой, часами простаивали в ожидании, дабы освободиться от груза. Мужики коротали время за выпивкой, а салака загорала под лучами вечернего солнышка и краснела с носа, тогда как обленившиеся от обжорства чайки взирали на рекордную добычу с равнодушным презрением. К тому времени, когда доходила очередь, тихое пение мужиков порой перерастало в истошное, каковое не умолкало и позже, в родных пределах, когда просмоленные до черноты и провонявшие рыбой лодки тарахтели на подходе к Абруке.

Салаку, дар и подношение природы, вечную спутницу островитян на протяжении столетий, засаливали не в светлых чистых бочках, но в огромных чанах-бассейнах из брезента. В них же, безнадежно залежавшись, она частенько и прокисала. С территории рыбокомбината ветер разносил вонь по улицам и дворам Курессааре, где горожане морщились от зловония. Похоже, смрад донимал и директора комбината. Разумеется, в те годы директором был неизменно русский, поскольку только этому народу и одной лишь партии было дано руководить в Курессааре как автобазой, так и дорожным управлением, как мясокомбинатом, так молоко- и рыбокомбинатом. Директор, уроженец Алтайских степей, прошел войну, настрадался и наголодался, а теперь и его брало за душу, когда рекордные уловы то и дело тухли и воняли в брезентовых чанах. Разве вот единственные, кто с жадностью набрасывался на тухлятину, были личинки навозной мухи. Досада директора была столь велика, что зачастую к вечеру он не выдерживал — валился с ног, лежал между двумя чанами, а толстые опарыши заползали ему на грудь и удивлялись: откуда взялась такая здоровенная рыбина и почему от нее шибает вином?

Подобную картину Преэдик наблюдал неоднократно. Раз-другой видел и то, как белыми летними ночами работники комбината по приказу начальства вывозили в лес горемычный улов. Неприятное, раздражающее и даже политически неблаговидное зловоние после вынужденных ликвидаций переставало щекотать ноздри горожан. Но эти картинки и этот запах запечатлелись в душах рыбаков.

Правда, премиальные выплаты были большие, и на Абруке строились новые дома, люди покупали мотоциклы, автомобили, модную мебель, однако рыбаки, они же строители светлого будущего, были далеко не так счастливы, как о том вещало радио и писали газеты. Наряду с радостью от морских щедрот и рекордных путин исподтишка закрадывалось как бы чувство вины от причастности к бесчестному и постыдному существованию. Над салакой, маленькой честной рыбешкой, которая на протяжении десятков поколений помогала островитянам выживать в трудные периоды, теперь потешались под прикрытием крикливых лозунгов, вылавливали, не испытывая благоговения, не прислушиваясь к голосу разума, вылавливали сотнями и тысячами тонн, чтобы обойтись с ней пренебрежительно или испоганить и под покровом ночи закопать в песок.

Порой об этом заговаривали, разумеется, в лодке или в кабаке за столом, но вокруг было слишком много любопытных ушей, так что разговоры затухали из боязни или осторожности. Когда жизненные противоречия бередят сердце, человек ищет оправдания либо утешения. Новый мотоцикл или шифер на крыше утешали, хотя ненадолго. Утешение находили в лавке на полке, и оно оказывалось столь могучим, что частенько заполняло все пространство между морем и небом непотребными песнями.

Между тем рекордные уловы сходили на нет, ибо сотни мережей заглатывали салаку с безжалостным равнодушием, а природа не успевала восполнять убыль. Надвигались скудные годы, и дело заключалось не в капризах моря, оставлявшего рыбаков без содержания и без ловецкой радости, вселявшего беспокойство в чаек, а председателей да парторгов повергавшего в уныние — это было не только предупреждение природы, но кара ДУХА САЛАКИ за безразличие, заносчивость и слепоту, за никчемную алчность.

Над строптивыми водами продолжали разноситься песни утешения, порой рыбаки утешали себя, будто сироток, которых незаслуженно оставили без даров моря. Утешительные напитки были дешевы и доступны, укоры жен или страх в глазах детей не препятствовали самоутешению, оно стало неотъемлемой частью жизни. В последние свои годы и Сась Тамм не обходился без утешения в радости или в горе. Человек, которого ДУХ САЛАКИ десятилетиями одаривал щедрыми уловами, заботливо и уважительно вел по счастливой стезе, этот человек в глубине души явственно чувствовал, что надругался или даже предал своего доброго хранителя. Мало того что рыбы становилось все меньше, само море изменило норов, цвет и запах. Оно вроде бы подпортилось, прибрежные воды стали пахнуть вроде бы не так, а резкий и горделивый запах водорослей, какой после шторма заполнял все вокруг, — густой, солоноватый запах чистого моря все слабел и слабел.

Возможно, в некоторых случаях никакие утешения не помогают, ибо Сась чувствовал, когда полный день утешался, что на следующий день душа требует двойной порции утешения. На третий день — тройной порции. На четвертый... На четвертый день раздобыть утешение на деревне не удалось, и Сась, мужик еще в полном соку, ранним апрельским утром отправился по весеннему льду через пролив в город. По утру шел шустро и вскоре добрался в городе до полок со снадобьем, он и рассчитывал обернуться споро, потому что днем апрельский лед неизбежно теряет крепость. Одну бутылку почал сразу, другие распихал по карманам и направил стопы к дому.

Над морем под солнечными лучами уже поднималась туманная дымка, мужик глотал воздушную влагу вперемежку со снадобьем, это придавало ходу резвость и рвение, солнце сияло в пределах родного моря и, растапливая родной ледовый покров, расстилало вокруг целительный белесый парок, капельками оседавший на лице и губах. Мужик убыстрял шаг в сгущающемся мареве, глаза резало от напряжения, когда он пытался различить перед собой знакомую полоску темного леса на Абруке. Так и осталось невыясненным, запечатлелась ли в глазах его и в сердце эта спасительная полоска, ибо прежде коварный апрельский лед начал потрескивать под ногами и крошиться, образовал ямку аккурат в объем человеческого тела, и через нее Сась ухнул в студеную воду. Лед пропустил-поглотил, а обратно приглашать не стал. Может, и приглашал, да ДУХ САЛАКИ не отпустил. Этот дух очень долго держал человека при себе. У них было о чем поговорить. Едва ли дух пожурил рыбака за неосмотрительность. Никто лучше Сася не знал моря. Едва ли дух стал упрекать за то, что мужик перебарщивал в своих утешениях. Когда жизнь человеческая прожита, странно и уже неоправданно упрекать за что-то в минувшем.

— Как жил, так и жил, — сказал Сась ДУХУ. — Никогда не робел и не лодырничал.

— Это уж точно, — согласился ДУХ САЛАКИ. — О тебе в газете писали: герой из-под Великих Лук стал ударным рыбаком на Абруке.

— Не вспоминай про войну, — попросил Сась. — Лучше бы ее вообще не было. На четыре года оторвала от моря и от лова салаки.

— Тебя и в мирное время провозгласили героем. В газете напечатали: в жутком осеннем шторме Александр Тамм спас два десятка новых сетей. Ты не побоялся в такую страшную бурю выйти в море?

— Моря всегда надо немного побаиваться. До девяти баллов доходило, и могло случиться, что лодку перевернет. Не случилось.

— А если бы случилось?

— Ну так и случилось бы. А выйти пришлось — это был вопрос чести.

— Теперь я тебя понимаю, — сказал ДУХ САЛАКИ. — Твой отец тоже был храбрым человеком. Спасал людей, когда шторм выбросил судно на камни. У твоего отца спросили, что он предпочел бы за свой мужественный поступок — золотую звонкую монету или почетную медаль и звонкоголосую славу? И твой отец ответил: “Только почетную медаль. Золото потратишь — и ничего нет, а слава останется”.

Когда ДУХ САЛАКИ все разговоры с Сасем переговорил, то не стал его больше задерживать. Море прибило Сася к берегу только летом, в канун Иванова дня. И он совсем не походил на прежнего Сася — в гроб останки положили в мешке из пленки, а новый костюм надели поверх. Когда речи на кладбище были произнесены, соседская женщина проронила: “По правде сказать, и хоронить-то вроде некого, но жуть как здорово, что человека к дому прибило”.

Преэдик несколько десятков лет плавал с Сасем в одной лодке, так что ему и довелось крышку гроба завинчивать. Только перед этим Преэдик незаметно сунул в карман пиджака 50 крон, а в другой — горстку вяленой салаки. Деньги — для большей уверенности в себе. А салаку — как самую яркую, ничем незаменимую память о родном острове. И салака, право слово, была отменная, провяленная до Иванова дня, пока воздух не слишком душный и навозных мух мало.

Связочка вяленой салаки являлась знаком тесного переплетения судеб. В то самое утро, когда Сася забрили на большую войну, обок с ним и Преэдик отправился в долгий путь. Мало кто полагал, что этот путь окажется столь трудным и кровавым. Новобранцы сходились в мысли, что драчка вполне возможна, но никто не покинет Абруку на годы.

Уходивших на войну объединяло еще и то, что у каждого мужика или парня в заплечном мешке лежало по несколько снизок вяленой салаки. Это был сухой паек, провиант на дорогу. Чем дальше в глубину России уходил путь, тем меньше рыбы оставалось у мужиков на донышке мешка. Если сначала, покатав во рту, хрупали по целой салачине, если вначале делились с товарищами по несчастью, то затем почти тайком, где-нибудь в темном уголке, разрезали перочинным ножом рыбешку на кусочки и обсасывали каждый неторопливо и осторожно, чтобы ни капельки слюны не уронить ненароком. Засохший кусочек рыбы не давал сытости, но вкус салаки долго держался во рту и подкреплял дух: мы преодолеем все невзгоды, мы вернемся живыми обратно, на свои салачьи местечки. Когда однажды утром Преэдик обнаружил: чья-то чужая рука пошарила в его заплечном мешке и уперла последние рыбки — это подействовало на него почти как смерть первого из числа призывников, ослабевшего то ли от голода, то ли от болезни. Будто гнетом придавило оттого, что у тебя под боком вор, и оттого, что на войне свой же товарищ может одним махом лишить тебя как веры и надежды, так и воспоминаний. Но из мешка еще долго попахивало рыбой, где-то в складках завалялась маленькая чешуйка, и от этой маленькой чешуйки, едва видимой глазом, исходил такой крепкий запах, что голова начинала кружиться и в глазах темнело.

В ту самую минуту, когда Преэдик встречает на своем пирсе причаливающую лодку с уловом, в своей квартире за несколько сотен километров от Абруки, в далеком городе Тарту, выходит на балкон его одногодок с такой же седой головой. Он не замечает осенних ароматов, долетающих с заливного луга, и не заглядывается на небо, чтобы определить, улетела ли последняя ласточка с берегов здешней реки на берега Нила. Он оглядывает веревочки, натянутые вдоль балкона, смотрит внимательно, потом с удивлением, затем с недовольством и восклицает в негодовании:

— Жена, иди сюда и посмотри!

— На что мне смотреть?

— Большего безобразия вообразить нельзя. У нас не осталось ни одной вяленой рыбешки, кроме несчастной камбалы. И та тощая — светится, будто витраж в соборе.

Он поводит крупной седой головой:

— Помоги нам, Господи!..

Жена, сочувственно глядя на него, замечает:

— Ты у нас что малое дитя. Словно вот-вот конец света наступит, коли на веревке вяленой салаки не осталось.

— Так и есть, — подтверждает он с самым серьезным видом.

Этот человек не заядлый рыболов. Но родом он с островов и зовут его Юхан Пеэгель.

Соленые ветры не дубили его кожу на морских промыслах, в страшных штормах не спасал он салачьи снасти. Всю свою долгую жизнь он занимался наукой и готов утверждать, что на кафедре или в академии порой случаются такие же штили и шквалы, как в открытом море. Академик Юхан Пеэгель углубился в исследование красот и богатств родного языка, написал несколько книг о
Сааремаа — об островитянах во времена седой страны и об островитянах периода последней войны. Он сам участвовал в этой войне. Его мобилизовали в городе Тарту, и у него в заплечном мешке не было вяленой салаки. Тот день академик вспоминает так: “Я точно не помню, что запихнул в мешок, если вообще что-то запихивал. А если и запихивал, то машинально, в подавленном состоянии. Потому что накануне пришло известие с Сааремаа, что всех моих близких сослали в Сибирь. Пришибленный этой страшной вестью, я и поехал на войну”.

Судьба была к нему благосклонна. Он не умер от голода, его не ранили, а когда бойня закончилась, солдат снова отправился в Россию, разыскал в местах поселения свою мать и увез домой. Буквально выцарапал ее с превеликим трудом и без документов. Случай исключительный, но жестокие времена и нравы как бы отступили перед сыновьей любовью и под воздействием мундира воина-победителя. Затем, на протяжении многих лет, Пеэгель не напишет о войне ни единой строчки. Он учится, занимается исследованиями и приобретает знания. А если берется за перо, то тему разрабатывает глубоко, серьезно, оригинально. Говоря о Сааремаа, он не может пройти мимо морских промыслов:

“Салакуша — госпожа Балтийского моря. Нельзя писать об истории Балтики, тем более об истории острова Сааремаа без упоминания о ней. Там она не сходит с обеденного стола. А люди, которые ее ловили? Как, где, когда и чем? И что с ней бывает потом, после улова? Обо всем этом можно было бы написать несколько толстых книг, где неразрывно переплетутся история, этнография, ихтиология, навигация, фольклор и, разумеется, языкознание.

...Прежние двенадцативесельные суденышки, где по большей части гребцами были молоденькие девушки, а в кормчих — бывалый рыбак, совместная жизнь в прибрежных домиках на протяжении всей весенней путины. Предсказания улова — по состоянию моря, направлению ветра и другим приметам. Покупатели. Переработка — потрошение, разные виды засолки, слабый и крутой, вяление и наконец потребление или продажа. Занятный рассказ о том, как с острова Муху ездили на континент, в Вильянди, — на одних санях бочки с салакушей, на других фураж для двух лошадей, свои продукты и запасные полозья (деревянные быстро истирались, вторые брали про запас). Обмен вели баш на баш — мера салакуши за меру зерна. Всю зиму плели новые сети и мережи из самими же выращенного льна, свивали хребтовые веревки из конопли. Видите — целый набор домашних ремесел да еще соответствующие технические, как говорят современники, культуры с поля. Одна лишь терминология всех этих процессов дает материал для солидной докторской диссертации по лингвистике! А люди — жизнь и благосостояние многих семей зависели от тебя, салакуша — госпожа Балтийского моря!”

Как жалко, что у самого Пеэгеля не нашлось времени написать подобное исследование или книгу. Он изучал поэтические образы в народных песнях и нашел, что у эстонцев почти двести синонимов для обозначения молодой девицы. Если бы академик изучал жизнь и историю салаки, то наверняка выяснилось бы, что салака и салакуша не единственные слова, какими называли и почитали госпожу Балтийского моря. Местами уважение к салаке было столь велико, что на полуострове Сырве, например, только салаку называли РЫБОЙ. Пошли за рыбой, пришли с рыбой, засолили рыбу, поели рыбы. Были же еще окуни, ерши или плотва, но салака была всем рыбам Рыба. Par excellence1, как говорят французы.

Протянутые на балконе веревочки пусты. Академик сам вялил на них рыбу. Но за лето вся салака съедена. Сегодня утром выяснилось, что ничего не осталось. Что за жизнь такая, когда рыбы нет! Увидев, как опечалился академик, супруга потихоньку надела куртку и направилась за покупками. На рынке салаки давно не видно, в магазине хоть что-то есть. Это что-то называется “Салака в томате”.

На кухне Юхан открывает консервную банку. Отрезает порядочный ломоть хлеба, намазывает маслом и крошит лучок. Затем подцепляет раскисшие в томате рыбешки и кладет на хлеб. Они пахнут не рыбой, а томатной пастой. Будучи филологом, Пеэгель про себя определяет, мол, о подобных консервах следовало бы сказать не пища, а продукт.

— Адье, Балтика, — неожиданно для себя самого произносит академик. Супруга понимает смысл этих слов. А он добавляет: — Эстонцы уже столько лет живут в условиях свободы, а бедная салака все еще томится в томатном затворе.

С бутербродами на тарелке человек устраивается перед телевизором, чтобы послушать проповедь и взглянуть на озабоченного Папу.

Святой отец говорит:

— После тягостных годин снова воссиял свет свободы, которая прежде всего означает свободу религиозную. Принята демократическая конституция, жизнь граждан строится на принципах мира и братства.

Под взглядом Папы Пеэгель как бы в некой растерянности жует свой хлеб и размышляет: “Ну какое это братство, когда мы своего вековечного брата, свою любимую салаку морим в томатном соусе. Представителю какого бы народа вы ни дали попробовать сей продукт, он нипочем не узнает всех достоинств балтийской рыбки”.

Между тем Папа продолжает:

— ...чтобы обеспечить Эстонии будущее на принципах единодушия, мира и прогресса, будущее, в котором господствовали бы братство и солидарность в рамках международного сообщества, стремящегося ко все большему уважению и взаимопроникновению...

Академик согласно кивает: устремиться в этом направлении действительно надо. Но также следует восстановить братство и солидарность в отношении салаки, восстановить к ней уважение. Наша свобода, наша культура не станут полноценными без культуры салаки, без почтения к ДУХУ САЛАКИ.

— На что это похоже? — спрашивает он у жены. — Столько лет уже живем на свободе, а вяленой салаки нет ни в одном магазине!

Папа спускается с кафедры, месса заканчивается. А раздумья академика продолжаются и после того, как последний кусочек съеден. Может быть, именно сейчас пора заговорить об исторических заслугах салаки. Салака связана не только с детством, юностью и всей дальнейшей жизнью многих поколений. Изо дня в день салаку ели не только потому, что она самая доступная рыба, но и потому, что в голодные годы ничего другого не могли подать на стол — она являлась исторической неизбежностью и подарком судьбы. Или взять многовековую борьбу за свободу. Почему именно островитяне вели ее дольше всех? Разве только из неодолимой жажды свободы? А не потому ли еще, что салака давала удивительно много физических сил?

Не говоря уж о том, что при каждой путине островитяне все больше осваивали море и плавали лучше всех других.

А может быть, в том и заключается смысл и желание ДУХА САЛАКИ — обрести как физическую, так и духовную свободу?

Академик переходит от телевизора на кухню и делает еще один бутерброд. Острый вкус томатного соуса не умаляет его почтения к величайшей рыбке Балтийского моря.

До сей поры эстонские писатели ни книг, ни поэм о салаке не слагали. Однако сообщество упорных эстонцев, которых волною судеб прибило к Швеции, причем на тех самых посудинах, на каких ловили салаку, — беженцы, кому на чужбине родное краеведение было гораздо милее, нежели оставшимся дома, выпустили в Стокгольме капитальный труд в двух томах “Из прошлого эстонского рыболовства”. Этот труд необходимо переиздать в Эстонии. Он того заслуживает с точки зрения эмоциональной, а также историко-философских аспектов и статистики. Он того заслуживает, потому что в самом тексте и даже между строк ощущается присутствие ДУХА САЛАКИ.

История рыболовства свидетельствует о том, что салака помогала выстоять не только нам самим — она наводила мосты дружбы с другими народами. Так называемый дружественный торговый обмен, или былой “финский мост”, говорит о тесных связях с северным соседом. Жители малых и больших финских островов привозили в Вирумаа соленую салаку, поскольку она была приготовлена лучше и вкуснее, чем это умели эстонцы. Эта торговля велась веками, отношения с соседями были крепки и святы.

В означенном труде сказано:

“Обычно обмен велся из расчета за одну порцию салаки две порции зерна. Брали-отдавали также в долг, который впоследствии гасили. Финны называли своих давних клиентов вечными друзьями. Случаев обмана не припоминают. По-видимому, финская соленая салака была необыкновенно хороша, ибо в 1938 году, например, на прибрежную ярмарку возле Маху доставили 33 тонны рыбы и всю поменяли на шерсть, яйца, зерно и картофель. К сожалению, та ярмарка оказалась последней, поскольку годом позже началась Зимняя кампания, а затем грянула вторая мировая война”.

Изданный в Стокгольме труд содержит не только два тома воспоминаний, чрезвычайно любопытной статистики по части промысловых судов и снастей — он много шире и рассказывает о культуре труда и домоводства, о морали и этике, о вечном противостоянии людей и моря, их сосуществовании и самостоятельности народа. И может быть, именно потому, что книгу составляли энтузиасты без строгого редакторского глаза, в каждом рассказе сохранились частички подлинной самобытности, а у каждого выхода в море, как у всякого шторма, — свое лицо и свой голос.

Поразительно, но самые крупные исследователи салаки — уроженцы южной Эстонии, Вырумаа, а не районов обитания этой рыбы — островов или прибрежных мест. Эти ученые, Линда Раннак и Эвальд Оявеэр, защитили докторские диссертации по соответствующей теме. Они обобщили и развили исследования целого поколения ученых. Читатель может получить представление об их труде из книги Линды Раннак “Салака”, вышедшей в 1988 году. А сами докторские диссертации, разумеется, пришлось писать и защищать на русском языке — в соответствии с традицией тех лет.

Ученые констатируют, что крупные колебания в уловах салаки — вовсе не повод для катастрофических предсказаний. Салака весьма чувствительна к изменениям погоды. А где же еще погода более изменчива, как не в нашем регионе?! Салаке противопоказаны суровые зимы, зато на нее благотворно влияют мягкие зимы и ранняя весна. В мягкие зимы господствуют западные ветры и в Балтийское море нагнетаются заметно более соленые воды Северного моря. Это приводит к благоприятным изменениям в биосфере. Пики нереста возникали после самого интенсивного вторжения вод Северного моря на Балтику. Так было в середине пятидесятых годов — в 1955-м и 1956-м, а также десять лет спустя. С 1976 года начался особенно “скупой” период, когда в течение двух десятков лет Северное море как бы отказывалось делиться своими живительными водами. Соответственно падали уловы салаки. Ученые обращались к партии и правительству, пытались объяснить, что в подобной ситуации бессмысленно и безнадежно требовать от рыбаков рекордных уловов. Порой к их предостережениям прислушивались, однако чаще ссылались на удовлетворение возрастающих потребностей населения и на упрочение материальной базы.

Ученые вели свою работу как на маленьких рыбацких лодках, так и на больших научных судах. Если в первые послевоенные годы за перемещением косяков следили при помощи простых дрифтерных сетей, то позже использовали как эхолоты, так и пелагические тралы.

Сидя в конторе рыбокомбината, докторскую диссертацию не напишешь. Эвальд Оявеэр по полгода находился в море с рыбаками острова Кихну, наблюдая за изменениями в среде обитания салаки и в образе жизни самих ловцов. На восстановление рыбных запасов отрицательно влияли сливы промышленных вод, загрязнявшие нерестилища на мелководьях. А на трудоспособность рыбаков — нелимитированное употребление водки. Когда ветер не давал возможности выйти в море, мужики рассаживались под кусточками и вливали в себя столько снадобья, что вечером никто не мог на своих двоих добраться до дома. К тому же достоинство не позволяло, поскольку колхоз носил грозное название “Советский партизан”. В сгущающихся сумерках партизанские жены подъезжали к месту и затаскивали притомившихся в сражениях мужей на телеги. К утру ветер стихал, а снадобье выдыхалось. Ученому оставалось лишь констатировать, что суровую борьбу во имя выживания вели как большие дяди, так и маленькие рыбешки.

Деликатного свойства проблемы возникали, когда приходилось работать на крупных научных кораблях. На палубе бок о бок с исследователями вод и воздуха, рыб и птиц пребывали десятки наблюдателей за людьми. Если ученые фиксировали результаты загрязнения среды в отчетах для Академии, то наблюдатели за людьми представляли донесения о политических воззрениях и лояльности ученых в несколько иное, весьма важное учреждение. С Эвальдьм Оявеэром частенько заводил дружеские беседы моторист. С виду простоватый русский человек порой высказывал сомнение — стоит ли вообще-то столь углубленно изучать эту крохотную рыбку. Мол, большую державу этой рыбкой не прокормишь. Постепенно моторист перешел к более серьезным проблемам. Его занимала идея — поменять малодоходное местечко на исследовательском судне на хорошо оплачиваемую должность сверхсрочника на атомной подводной лодке. И моторист расспрашивал Эвальда Оявеэра, как атомное судно может повлиять на биологическую активность мужчины. Ученый полагал, что не слишком хорошо. “А мне деньги нужны, хочу купить парочку модных костюмов”, — сказал неудовлетворенный собеседник. И пока Оявеэр совершенствовал знания о повадках салаки, моторист, проигнорировав совет ученого, принял принципиальное решение: ночной биологической активности предпочел вечерние костюмы.

С чем только не соприкасается исследователь во время научных рейсов...

Дорогие костюмы, представительный вид — это людской удел. А каков удел салаки, ее гражданский статус? Как ни удивительно, весьма незавидный — и это при всех исторических и социальных заслугах перед нашей публикой!

В Финляндии проводят салачьи ярмарки, во многих скандинавских городах существуют клубы друзей салаки. А почему бы нам не организовывать фестивали салаки, где выступали бы и конкурировали производители снастей, кулинары, рыботорговцы. Устраивали бы конкурсы песен на морскую тематику, выставки моделей судов, поскольку совершенствование лова неотделимо от развития судостроения. Ловля рыбы способствовала развитию ремесел, вырабатывала у людей чувство красоты. Приморские жители умели оценить как надежную плоскодонку, так и стремительный, горделивый парусник. Прекрасный парусник, какой виделся в мечтах. Парусник, пробуждающий чувство красоты у простого труженика. Его чувство красоты требовало, чтобы лодка была крепкой, надежной, прекрасной.

Служит ли оправданием присущая нации скромность, коли мы так мало говорим о салаке, водружаем ее на столь низкий пьедестал? Очевидно, ДУХ САЛАКИ не так тщеславен, чтобы требовать себе памятник, такой как стоят Луриху или Кересу. Отныне у нас есть национальный камень — известняк. У нас есть национальная птица — касатка. И что произойдет, если в один прекрасный день мы провозгласим салаку нашей национальной рыбой? Сей поступок был бы многозначительным. Мы глубоко осознали бы исторические заслуги маленькой рыбки перед эстонским народом. Если бы достаточно знали, как совершенствовался лов, лучше понимали бы собственное прошлое. Если бы понимали прошлое страны и народа, лучше разобрались бы в самих себе. Лучше разбираясь в прошлом и в самих себе, разумнее планировали бы собственное будущее.

Допустим, кому-нибудь покажется, будто мы обидим другие прибрежные страны и народы, признав салаку своей национальной рыбкой, тогда можем почтить ее иначе, объявив одни день в году ДНЕМ САЛАКИ. В этот день свое умение, чувства и мысли могли бы демонстрировать как домохозяйки, так и философы. Будем говорить по радио и телевидению, в школах и общественных местах как о кулинарных блюдах, от которых слюнки текут, так и о философии салаки, которая дает пищу для ума.

Что касается морского лова, то первые же годы самостоятельности показали, что эстонец вовсе не отличается скромностью и не заботится о природе. За два-три года опустошили все прибрежные воды, выловили окуней, щук, плотву, даже несчастных мальков и загнали скупщикам за валюту. Люди с грустным видом толкутся на рынке и останавливаются возле салачьих прилавков, откуда на них смотрят странные рыбины с большими головами и тощим тельцем. По крайней мере народ может что-то купить, коли очень захочет. Колхозы исчезли, хищнического лова не должно бы теперь быть, однако тралботов не убавилось, сейнеры приватизированы, пьянства меньше, а корысти больше. Если когда-то на приемке рыбы возникали проблемы, то теперь перекупщики дерут глотки и препираются на пирсе задолго до прихода рыбаков к причалу. Как салаке удается противостоять всему этому? Если бы у нас был ДЕНЬ САЛАКИ, то хотя бы в этот день мы смогли бы унять жадные крики горлопанов и поговорить по душам как о судьбе народа, так и о судьбе рыбы.

 

* * *

Когда Преэдик привозит улов домой, жена сидит, уткнувшись носом в телевизор, и слушает мудрое и сочувственное выступление Папы Иоанна Павла Второго.

— Хватит тебе на чужих мужчин заглядываться! — громогласно заявляет Преэдик с порога. — Рыба ждет во дворе!

— Потише, потише... — урезонивает жена.

— Ты слышала — рыба во дворе!

Жена вздыхает, но продолжает смотреть. Папа говорит:

“Сегодня мне доставляет удовольствие лично разделить с вами радость по поводу полного восстановления национальной независимости. Да благословит Господь Эстонию и каждого ее жителя!”

— Спасибо, — растроганно шепчет женщина в доме на Абруке. Она выключает телевизор, покрывает его вышитой скатеркой, чтобы солнце экран не повредило, и переводит взгляд на стоящего в дверях мужа.

— О какой рыбе ты толкуешь?

— Сама посмотри! — Преэдик машет рукой в сторону двора. — Полный кузов. Самого лучшего сорта салака.

— Чудо из чудес. Так море еще не совсем оскудело?

— То-то и оно, — не без гордости отвечает муж.

Она с удивлением продолжает разглядывать Преэдика.

— Щечки у тебя зарумянились, глазки так и бегают. Будто на молоденьких девок засматривался.

— Будет тебе...

А ведь причиной тому — бодрящее утро, море с его миражами и тремя тоннами отборной салаки, разгорячившими старого рыбака. Три тонны! После стольких порожних дней. Три тонны, когда в душе уже зрела злость, росло подозрение, что ДУХ САЛАКИ повернулся спиной к их прибрежным водам.

— Может, сперва нажаришь полную сковородку? Со сметаной и лучком.

— Конечно, — кивает жена.

— А потом почистим и в соль.

— Никак не выйдет.

— Это почему же?

— А потому, что в доме соли нет.

Совсем неожиданная для Преэдика новость.

— Ты что говоришь-то? — и у мужика лицо вытягивается.

— Что есть, то и говорю. Сам неделями ругал то мужиков, на тралботах, что все на дне перевернули, то горожан, что отходами Рижский залив испоганили, а соли принести не удосужился.

— Проморгал...

Однако с солью не такая большая беда, какая была с рыбой. Соль можно попросить в любом доме. Но прежде чем идти по деревне, жена готовит полную сковороду салаки с лучком и укропчиком.

Тысячи раз они вот так сидели в кухне за столом — по обе стороны от сковородки. Правильнее сказать — поначалу сидели вдвоем, потом в окружении целого выводка голосистых детишек, потом снова вдвоем. Кто не сиживал за этим столом, может подумать, будто жареная салака всем до смерти надоела. Но вот один отпрыск приезжает домой из Таллинна, второй из Тарту, третий из Раквере, четвертый из Пярну, и не успевают верхнюю одежонку скинуть, как уже справляются: “А салака есть? Со сметаной и луком?” Конечно, салаку можно приготовить по-разному, но именно это как бы фирменное блюдо, семейная привычка, знак того, что ты дома.

Прошлым летом на Абруке гостили финны, муж с женой, обошли все дома и везде записывали, как готовят рыбные блюда. Показывали книгу, которую выпустили в Финляндии, с шестью сотнями рецептов. В следующее издание должна войти тысяча рецептов. Некая чудесная сила таится в этой маленькой рыбешке, что детей поднимает и взрослых поддерживает.

Перед некоторыми домами хозяйки закладывали в клумбы свежую салаку, после чего пионы и левкои цвели самозабвенно. Бывали весны, когда уловы превосходили все разумные пределы, тогда при посадке картошки в борозду к клубням бросали целую рыбку или потроха — осенью едва дотаскивали до дома урожай.

— Даже не знаю, — говорит жена, — надо ли нам полный кузов засаливать на зиму?

Преэдик отвечает философски:

— Самостоятельности добились, однако зимы столь же продолжительные, как раньше.

Преэдик вытирает рот и собирается за солью. Но не с пустыми же руками идти. В баньке из посудины с пивом он нацеживает полный бидон. И до чего же приятно пройтись вдоль деревни, когда из каждого двора доносятся бодрые голоса, везде люди хлопочут. Деревня, что несколько недель вздыхала и охала, словно от недуга, дескать, рыбы нет, нечего на зиму запасать, — эта деревня вдруг преобразилась, вздохнула полной грудью, расшевелилась. Преэдик задерживается у одних, у других ворот с пожеланием: “Бог в помощь!” Кошки гордо ходят вокруг с куском рыбы в зубах, куры кудахчут возле миски с потрохами, собаки возбужденно подскакивают, будто в канун праздника.

Преэдика радушно наделяют солью. Вдобавок столь же радушно заводят разговоры. Перебирают все скудные и обильные рыбой осени. Если какой-то год выпадает, прикладываются к бидону для подкрепления памяти. Если чего-то никак не могут припомнить, утешение ищут в бутылке — нешто запомнишь все до точки!

Когда же Преэдик поворачивает к дому с мешком соли, солнце клонится к закату. Старый человек чувствует, как утомил его долгий и знаменательный день появления салаки. Он присаживается на обочине, прислонившись спиной к нагретому замшелому валуну. И незаметно погружается в дремоту.

Во сне Преэдик видит ДУХА САЛАКИ.

ДУХ САЛАКИ спрашивает:

— Ежели бы не было салаки и не было лова салаки, как бы ты вообще жил-то?

Преэдик отвечает:

— Да уж как-нибудь. Не такой я никудышный человек, чтобы вообще не прожить. Но это была бы совсем другая жизнь и я был бы совсем другой человек. Чего ты такими вещами интересуешься?

ДУХ САЛАКИ говорит:

— В твоем возрасте пора подводить итоги, подбивать бабки.

— Рано еще, — считает Преэдик. — Надо полный кузов салаки засолить на зиму. Какие тебе итоги надобны?..

Некий припозднившийся деревенский житель замечает у дороги спящего Преэдика, опускает руку ему на плечо и спрашивает:

— Преэдик, ты, видать, притомился. Могу ли тебе помочь?

— Мне? — бормочет осоловелый Преэдик. — Чего мне-то помогать? Первым делом будем спасать женщин и детей!

1 По преимуществу.





Версия для печати