Николай Беляев

Я выпрыгнул из поезда...

* * *

— С утра по радио покойники

поют,— вздохнула мать...

А это — пел Шаляпин!

Ребенок вздрогнул.

Обесцветился уют.

А голос жил, звучал,

как море — необъятен!

А голос жил,

могучий, властно звал

в огромный мир,

границ не признающий.

Малец подрос

и взял свой первый перевал,

и понял — дали открываются

идущим...

Когда вернулся к Волге,

в свой родимый край,

застал отца еще живым

и хрип расслышал:

“Держись

и мать одну не оставляй...”

И стало тихо –

не бывает тише.

Потом, крестьянствуя,

он разом постарел.

Мать схоронил.

Когда поет Шаляпин,

дед на минуту отрывается от дел,

вздыхает:

—Жаль,

теперь пластинки без царапин...

* * *

Я всю жизнь был очехлопом,

жил — куда мне торопиться?

Но Очанью встретил, чтобы

в ночеокую — влюбиться!

Не случайно друг-киношник,

бросив взгляд прицельно-меткий,

выдал: — Нет...ну невозможно –

не глаза, а табуретки!

Этой шутке — четверть века,

сват — давно не кажет носа,

но вспомянем человека,

через годы — улыбнемся!

К черту старческие вздохи:

— Ах, страна воспоминаний...

Не проклятия эпохе

специфических дознаний:

кто и что читал т а к о г о,

кто кому и что заметил,

кто сказал какое слово,

что — другой — ему ответил...

Нет, не игры идиотов

с политической закваской!

Слава богу, в мире что-то

только музыке подвластно,

только краскам — их звучанью,

переходам, переливам...

Славлю я свою Очанью –

только с ней я был счастливым!

А уж как мы там очались,

как очарствовали с нею,

как с печалями справлялись –

рассказать я не сумею.

Пусть об этом скажут сами –

наш Очарик и Очёнка,

всем, с кем встретятся глазами,

о своем грустя о чем-то,

под другими небесами,

при ином укладе, строе,

где иная тяжесть знанья,

век иной,

и всё — иное...

1996

* * *

Ой ты город-городок, Владимир,

с куполами-шлемами своими,

с белизной резных святых соборов,

с красотой речных, лесных просторов,

с мягким светом, растворенным в дымке,

ты — мой сон о шапке-невидимке.

Мне она подарена случайно,

в ней бродить — легко необычайно,

словно сбросил прежней жизни бремя...

Мне ее снимать еще не время.

Поброжу — нездешний и незримый,

вникну в тот узор неповторимый

из камней, деревьев, лиц и судеб,

добираясь до корней, до сути.

Занят важным делом — я любуюсь,

как с холмов струятся реки улиц,

вслушиваюсь в окающий, окский

говор, своенравный, не московский.

Не зарос травой, в веках — не вымер

славный город-городок Владимир,

не владел, не володел он миром,

учит — ладу: в ладе, в мире, с миром...

23.XI.96

* * *

Может, кому-то — лепава, забава,

лёп, лепетабрики, лепетовня...

А в мастерской — лепятишек орава

лепит, кто — птиц, кто — лепуньку-коня.

Кто — мужичка — Лепуна с Лепунихой,

кто — их облепень: лепишек, лепиц.

Сколько лепилок! — а в общем-то тихо,

словно в читальне, где шелест страниц.

Линии, краски — о мере и вкусе...

Славно, что в печке огонь не потух!

Куры-лепуры и гуси-лепуси,

ку-ка-рекурчатый, яркий Лепух!

Глина леплива, послушна лепилкам,

пальцы — лепильствуют, глазки цветут...

и Лепоту — ощущают затылком,

клеточкой каждой, и — людям несут.

* * *

Я выпрыгнул из поезда,

летящего во мрак.

Вслед — крик, и вроде –

горестный:

— Куда ты? Вот дурак! —

Я выпрыгнул из поезда,

лечу над полотном,

лечу, смеюсь бессовестно:

— Поговорим потом! —

Сверхволевым усилием

лечу не вниз, а вверх –

над снежною Россиею,

где лес — как волчий мех,

поблескивает инеем,

колючей сединой...

Загадочная, зимняя,

под ледяной луной —

страна, отчизна, Родина,

необъясним твой свет,

разлитый над угодьями,

где елок — как ракет...

Я выпрыгнул из поезда,

в нем ехать не хочу.

Я выпрыгнул из поезда

и вот — один — лечу.

Я сам собою вычеркнут

из списков, картотек,

из рассуждений вычурных...

Лечу — сквозь ночь и снег.

Лечу над замороченной,

измученной тщетой,

трудами сверхурочными,

чистейшею, святой...

Над нищею, оболганной,

запетой, пропитой,

с отравленною Волгою,

с чернобыльской бедой.

Я выпрыгнул из поезда,

лечу вдоль полотна,

лечу, не беспокою вас,

вам — цель своя видна.

Вы можете, естественно,

сидеть в своем купе,

хотя и вам — невесело,

несладко и т.п.

Я — выпрыгнул из поезда,

но не в родной кювет.

Я выпрыгнул из поезда

в свой юношеский бред:

туда, где люди дружбою

и добротой сильны,

улыбка — их оружие –

видна и со спины,

где длится поиск истины

в рассказах до утра,

пока стреляют искрами

полешки из костра,

и всем не внове — спор вести,

и в песне строить лад,

и жить по чести-совести,

не требуя наград.

Лечу в края нездешние,

где свет и цвет — другой,

в черемухово-вешние,

безгрешные — в покой,

который поколениям

лишь снится по весне...

Лечу я тем не менее

сквозь ветер — не во сне!

И леденею медленно,

и все же — до конца! —

лечу — куда? — неведомо,

сдирая лёд с лица.

Январь 1997

* * *

Наше время кончилось. Давно.

Мы остались там, в шестидесятых.

Новых поколений все равно

не сложилось... И — недораспятых –

нас почти простили палачи,

обнаружив, что Идея — сдохла,

выдохлась, скукожилась, усохла,

прогорела, как дрова в печи.

Наше время кончилось. Хлопок

прозвучал. Дохнуло гарью ада.

И никто от ужаса не взмок,

увидав Чернобыля дымок.

В нем никто предугадать не смог

грозный знак всеобщего распада.

Наше время кончилось. Грядет

то, в котором нам не будет места.

Подрастает дочь, почти невеста.

Я ее обидел, бегемот...

Впрочем, спит она. И видит сон,

что тайком гуляет в райских кущах.

А рассветный колокольный звон

отпевает нас, еще живущих.

Тех, кто землю спас для вас, грядущих,

от идиотизма звездных войн.

1995

* * *

Свидетель трех правлений на Руси,

я дожил до четвертого, до пятого...

Хмур горизонт.

Река мерцает матово.

И мат крепчает, господи, спаси!

* * *

— Нынче время не для поэзии, —

доброхоты мне говорят. —

Прозу, драмы — читать интереснее.

Ты занялся бы прозою, брат!

Улыбаюсь я: — дело известное...

Но — случались сложней времена!

Где, когда он был — рай для

поэзии?

Да и что на земле бесполезнее,

беззаконнее, чем она?!

* * *

Оттенков, созвучий глухой перезвон...

И чудится в слове тоскующем,

что вся поэзия — только стон,

мечта о неведомом будущем.

Но, кажется, только при смене эпох

чувствуют по-настоящему,

что вся поэзия — только вздох

вослед уходящему.

* * *

Посредине деревни —

белый храм для души.

И седые деревья —

чудо, как хороши!

Как застывшие взрывы

белизны, чистоты

необъятные ивы

вдруг — белей бересты.

Кристаллически-ясный,

потаенно-живой,

неизменно прекрасный

символ жизни самой.

Как на каждой ладони –

ветви линий судьбы,

то, о чем и не помним,

зная власть суеты.

Но приходит мгновенье,

просветляется взгляд,

и весь мир — откровенье,

как полвека назад.

1995

* * *

Алданским приискам, заводам

еще и полувека нет,

а этим скалам и породам –

четыре миллиарда лет.

Все это сплавилось, остыло,

явилось из глубин на свет...

Нас не было.

Им — точно! — было

четыре миллиарда лет.

Речь, впрочем, не о нас, бродягах.

Что — мы? — пред возрастом планет.

До Рюрика, до всех варягов –

стена аукала в ответ!..

Ты стал ученым, знаменитым?

Смешон амбиций жалкий бред.

Ведь этим гнейсам и гранитам –

четыре миллиарда лет.

Для них эпоха древних греков

и наша — как один дуплет.

Ах, не о том ли кукарекал

Суворов — после всех побед?

Волною вечность подкатила

и смыла наш случайный след.

Мы все уйдем.

А им — как было:

четыре миллиарда лет.

Беляев Николай Николаевич родился в 1937 году в Ярославле. Окончил Казанский университет, геолог-физик. Работал в экспедициях, потом инженером-конструктором, журналистом, ассистентом кинооператора на студии телевидения. С 1967 года по 1998-й вышло десять книг стихов. Член Союза писателей СССР с 1969 года. В “ДН” печатались его переводы стихов больше с татарского — он много лет жил и работал в Казани, — там опубликовано девять сборников его стихов, там был принят в СП СССР. Ныне Н.Н.Беляев живет во Владимирской области, в селе Ворша.