Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 1998, 1

Чуждый покою, странствуй

Стихи


Владимир Корнилов

Чуждый покою, странствуй

Слово

Памяти Велимира Хлебникова

Сущего Первооснова,

Хоть не кислород-азот,

И при том уйти готово

Далеко за горизонт.

Бездорожье и дорога,

Ты в чреде любых эпох

У убогого - убого,

А у щедрого - как бог.

И, достойное упреков

За бесплодность мятежей,

За пророчества пророков

И ничтожество вождей,

Ты столетия в ответе

За свершенья и за бред:

Ведь на целом белом свете

Ничего сильнее нет.

И от края и до края

Отданы тебе не зря

Твердь небесная, земная,

Океаны и моря.

Не под силу отморозкам

Затереть тебя до дыр:

"Слово управляет мозгом", -

Завещал нам Велимир.


Маросейка

К счастью, наверно, а не на беду,

В прошлое нету лазейки...

Через полвека с довеском иду

Вечером по Маросейке.

И не припомню, со мной - не со мной

Все сверхпрошедшее было...

А Маросейка военной зимой

Выглядела уныло.

Хоть убирали на улице снег,

Еле тащились трамваи,

Утром и вечером чуть не у всех

Пуговицы обрывая.

Тощий, в обноски отцовы одет -

Нищего быта гримаса, -

Был я подростком пятнадцати лет,

Словом, ни рыба, ни мясо...

И пронеслись за какой-нибудь миг

Эти с лихвою полвека!..

И Маросейкой спасаюсь от них,

Тяжко дыша, как от бега.

Мало чего мне уже по плечу,

Но перед самым погостом

Что-то шепчу и чего-то мычу,

Как ошалелый подросток.

Спортлото

Полпенсии на "Спортлото"

Ты истреблял, отец.

Тебя унять не мог никто

И выразить протест.

Я, изгнан отовсюду прочь,

Везде лишен рубля,

Ничем не мог тебе помочь,

Лишь осуждал тебя.

Ты выводил колонки цифр

И ставил интеграл,

И выходил толковый шифр,

Но вряд ли помогал.

Что ж, молодость мечтой пьяна,

А в старости - похмель,

Но даже старости нужна

Надежда или цель:

Уже не можешь сеять-жать,

Но все ж не прочь грешить,

Чего-то непременно ждать

И для чего-то жить,

И чувств не растерять - не то

К чему тянуть свой срок?..

Что бытиё, как "Спортлото" -

Я все-таки усек.

Из всяких рифм и полурифм

Изобретаю шифр

И как бы созидаю миф,

Но тех проклятых цифр

Пяти

Мне не фартит найти

Средь тридцати шести...

И ты меня, отец, прости,

За все, как есть, прости.

Эмигрант

Ни в хорошем, ни в злом не заметен,

И ни в чем не оставивши след,

Переносчиком слухов и сплетен

Продержался он семьдесят лет.

И, похоже, недобрый подарок

Поднесла напоследок судьба:

Чем теперь эмигрант-перестарок

В Калифорнии тешит себя?

Оттого средь бессонницы ночью

(И спасибо еще, что не днем!)

Распроститься с ним память не хочет

И без толку гадает о нем:

Каково без московских знакомых,

Разговоры понятны едва,

На звонки не хватает зеленых,

А на сплетни где сыщет слова?..

До чего ж непонятно и странно:

Здесь, казалось, цена ему - грош,

А убрался за два океана -

И от мысли о нем не уснешь.

Привидение, призрак - упорно

Он терзает меня досветла,

Словно в бедной России неполно

Без бездельника и без трепла.

Одиссей

Странствие - как свобода,

Апофеоз движенья,

Но и притом работа

Силы воображенья.

Ежели государство

Душу твою не сжало,

Значит, душа гораздо

Шире земного шара.

Края ей нет и меры,

И потому не бойся

Двигаться вслед Гомеру

Или фантому Джойса -

Скорбному Одиссею,

Мистеру Лео Блуму,

Дублинскому еврею,

Нищему многодуму...

Будущность безутешна,

Скрыта везде угроза.

Но по волнам надежды

И по камням склероза,

Чуждый покою, странствуй.

Выдохся? Зубы стисни.

Странствуй - звучит как здравствуй!

Странствие - признак жизни.

Арена

Я к ночи убегал из дома,

Неслышно прыгал из окна -

Не то мечта, не то истома

Меня в убогий цирк влекла,

Где сразу после акробаток,

Наездниц, фокусниц, жонглерш

Торжествовал мужской порядок,

Хотя и с клоунадой схож.

У шпрехшталмейстера был трубный,

Почти что орудийный бас:

- Иван Максимович Поддубный! -

Он заводил себя и нас -

И чемпион, солист арены,

Страны заслуженный артист,

Хитрил, чтоб не сгубить карьеры,

Под улюлюканье и свист...

А дома, сам с собою ссорясь,

Ворочался я до зари,

И вновь надеялся, что совесть

Прорежется у рефери.

Трезвея от несовершенства

Планеты - мал да не удал -

Что нет величья без мошенства,

Я постепенно постигал.

...Жизнь проскочила без оглядки -

Хоть не химичил, не хитрил -

На обе кинутый лопатки,

Очнулся около могил.

В своей артели - не Поддубный,

А все равно ведь позовут...

И поднимусь под голос трубный

Из бездны на последний суд.

* * *

Вольная поэзия России,

Я тобой держался, сколько мог,

В боксах интенсивной терапии,

Из которой выдворяют в морг.

С маетою сердце не справлялось,

Но попеременно утешал

Тютчева и Лермонтова хаос,

Баратынского холодный жар.

Слава богу, не ослабла память

Для твоих стихов и для поэм,

Оттого ни слова не добавить -

Я тебе давно обязан всем.

Ты нисколько не литература,

Ты моя награда и беда:

Темперамент и температура

У тебя зашкалены всегда.

Ты меня наставила толково,

Чтоб не опасался неудач

И с порога отвергал такого,

Кто не холоден и не горяч.







Версия для печати