Инна Кабыш

Орбита Арбитра

* * *

Так громко плачут женщины и дети,

так танки громыхают за стеной,

что мне не хватит вечности одной

на то, чтоб отоспаться на том свете...

 

Не за дела мои и не за веру —

за всю мою бессонность через край,

за век двадцатый,

что превысил меру,

Небесный Царь!

две вечности мне дай.

* * *

Не дай Бог в дому чужом

резать хлеб чужим ножом,

и топить чужую печь,

и чужих касаться плеч,

и чтоб вьюга за стеной,

и чтоб этот дом был мой...

Гамбург

Встреча на Эльбе

...Здесь, где тебе навстречу катятся корабли,

можно себе позволить не хлопотать о хлебе,

ибо твой сын сейчас на краю земли,

а мама уже на небе.

Гамбург — еще не небо, но уже не земля:

он что-то третье, он где-то между,

он идеальное место для

жаждущих веры и потерявших надежду.

Здесь до того и другого рукой подать,

и оттого, что все недалече,

сын здесь роднее и ближе мать:

Эльба воистину место встречи.

* * *

А я так страшно пить хотела,

что проклинала свое тело,

что, не боясь греха нимало,

на небо жаркое роптала...

Не знала я в своей гордыне,

что, продвигаясь по пустыне,

я собиралась по крупице,

что мало-мальское копытце

Бог накрывал своею дланью,

чтоб я в пути не стала дрянью.

* * *

Когда к Борису Годунову в очередной раз

пришла мамка его детей, молодая баба,

отпрашиваться “к лекарю”,

он спросил ее в упор: “А почему бы тебе не родить?”

И она подняла на него глаза

и спокойно ответила:

“Всех детей не родишь...”

От одного из своих абортов она потом и умерла:

лекарь недочистил.

Борис вспомнил о ней,

когда посылал Михаила Битяговского в Углич.

Потому что, рассуждал он,

это баба-история решает,

кому быть царем, а кому нет,

ибо всех наследников не коронуешь.

А он лекарь.

Он просто вычищает младенца

из чрева истории.

Он исполняет ее волю.

Это его работа.

Не судят же лекаря за то, что он лекарь?

Но младенец закричал —

и нож упал на пол:

сработано было нечисто,

и во чреве осталась НОЖка.

И потопала своей дорожкой.

И 13 апреля 1605 года,

в разгар бедствий,

ища выход, ударила во что-то твердое —

кровь хлынула из носа, ушей и рта,

полилась рекою,

и никакие врачи не могли ее остановить.

Они так и объяснили причину смерти Бориса:

удар.

НОЖкой в сердце.

* * *

...Но что есть рифма для поэта?

Она не эхо, не ответ,

она совсем не звук, а свет, —

она пришелец с того света...

Страдание

Маме

Как мой милый уходил —

с собой солнце уносил.

С каждым днем все холодней...

Мама, с неба обогрей!..

* * *

Ныне с Богом самим наравне,

вспоминаешь ли ты обо мне?

...Мне здесь так без тебя безнадёжно,

как тебе в облаках безодёжно.

* * *

В моей бестрепетной Отчизне,

как труп, разъятой на куски,

стихи спасли меня от жизни,

от русской водки и тоски.

Как беженку из ближней дали,

меня пустивши на постой,

стихи мне отчим домом стали,

колодцем, крышею, звездой...

Как кесарево — тем, кто в силе,

как Богово — наоборот,

стихи,

не заменив России,

мне дали этот свет — и тот.

* * *

Петроний не стал христианином,

потому что был Арбитром.

Арбитром изящества.

Ему казалось, что именно Христос

привел в мир, где все были прекрасны,

как греческие статуи,

хромых и прокаженных, —

он не понял, что Христос их

не при-вел, а вы-вел

на свет,

ибо Петроний был эстет,

а не учитель словесности.

И когда ему рассказали о рае,

он ответил: “Нет!” —

потому что он был поэт

и у него было слишком развито воображение:

он представил, как наступает на горло

собственной песне,

чтобы не блевать,

пребывая бок о бок с каким-нибудь

дурно пахнущим Лазарем,

и ему стало так тяжело,

что он крикнул:

“Маэстро, легкую песню!..”

Но тут в дверь постучали

и на пороге появился посланец Нерона

с новой поэмой императора:

вот тебе и песня!..

Арбитру велено было прочесть

и вечером предстать перед автором.

Посланец ушел.

А Петроний прочел первую песню поэмы

и вскрыл себе вены,

потому что та,

которой он предпочел рай,

его обманула:

в ней было все:

и Троя, и пожар, и боги и т. д. —

не было... легкости,

то есть изящества.

А стало быть, он не мог больше оставаться Арбитром,

вернее, не мог больше оставаться вместе с Нероном,

потому что Арбитр было для него не звание, а имя,

и он понял:

чтобы сохранить имя,

нужно потерять место.

И он не был вечером у Нерона.

...Истекая кровью,

он легко вышел на порог,

сделал шаг вперед — и,

не ставший ни кесаревым, ни Боговым,

полетел в никуда по своей орбите.

Орбите Арбитра.

* * *

Юрий Гагарин был великий русский поэт:

Россия выпихнула его из себя в небо,

как в ссылку,

как на Кавказ,

и он сел в карету, то есть в ракету, —

ибо путь ракет — поэтов путь, —

сказал: “Поехали!..” —

и улыбнулся своей гагаринской улыбкой.

И в этой улыбке была вся Земля,

все лучшее, что на ней есть,

“Земля в сиянье голубом”,

весть —

небу от человечества, —

потому что поэт — тот, кто говорит с Небом,

словно языковой барьер, преодолевая земное притяжение.