Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 1997, 5

Мне неизвестны библейские сроки...

Стихи


Вениамин Блаженный

 

Мне неизвестны

библейские сроки...

 

* * *

...И есть язык у кошек и собак,

И был язык единственный у мамы,

Его не заменил мне Пастернак,

Не заменили песенные ямбы.

 

И был язык у мамы небогат,

Слова простонародные затерты,

Но, слыша маму, пробуждался брат —

И забывал на время, что он мертвый.

 

И кошка знала разумом зверья

(И уши шевелились осторожно),

Что мама, кошка тощая и я —

Мы все на небе будем непреложно...

 

 

* * *

— Господь, — говорю я, и светлые лица

Стоят на пороге, как птицы в дозоре,

И вот уж отец мой — небесная птица,

И матери в небе развеяно горе...

 

И тот, кто дыханья лишился однажды,

По смерти становится трепетным духом,

И это есть миг утоления жажды,

Он в небе порхает блуждающим пухом.

 

— Господь, — говорят мне собака и кошка,

И обе они на себя не похожи, —

Мы тоже летаем, хотя и немножко,

Хотя и немножко, мы ангелы тоже...

 

— Господь, — говорит мне любая былинка,

Любая травинка возлюбленной тверди,

И я не пугаюсь господнего лика,

Когда прозреваю величие смерти...

 

* * *

 

Когда бы я мог воскресить без опаски

Всех тех, кто дороже мне собственной участи,

Я их поселил бы в счастливые сказки,

В прекрасные образы вечной везучести.

 

Я видел однажды, как мама смеялась,

И смех ее тихий запомнил я надолго, —

Она мне волшебною птицей казалась,

Когда ее крылышки пестует радуга...

 

И разве отец мой стыдливый — не витязь?..

Ах, как он посматривает грозово,

И вы на него, храбреца, подивитесь,

Когда он с угрозой бранит кошколова.

 

Когда он ему говорит, что Всевышний

Огреет на небе разбойника плеткой,

И так говорит, что ни слова не слышно, —

Он все произносит в душе своей кроткой...

 

 

* * *

Я не заметил вас во мраке

И вдруг увидел, что вы рядом,

Мои и кошки и собаки,

Друзья мои с бездомным взглядом.

 

О, как движенья ваши робки,

Как будто у истоков бездны

Господь погладил по головке

Вас рукавицею железной.

 

И сколько грусти и печали

В земном пути необозримом...

Каких вы только не встречали

И бед и горестей звериных!..

 

Но в глубине зрачков таится

Мечта о ласковом дитяти,

И матерь кроткая — тигрица, —

Она ведь тоже божья матерь...

 

 

* * *

Я вовсе не стыжусь рукопожатья

Избранников скитальческих дорог,

И всех бродяг люблю я без изъятья,

И тех всего нежнее, кто убог.

 

Бродяга в поле утреннем — не просто

Обугленная веха на пути,

А птица человеческого роста

И ангел, чьих чудес не обойти.

 

А чудеса бродяги в том, что чудом

Он где-то обитает на земле

Каким-то драгоценнейшим сосудом,

Колеблясь на бродяжьей колее...

 

— Что в глубине таинственной сокрыто,

Какой бродягу окрыляет зов?..

Одной слезой душа его умыта,

Одною непорочною слезой...

 

 

* * *

Ах, это снова я — на мне обноски ваших

Потусторонних снов,

И словно бы во тьме я шествую на марше,

Где каждый шорох нов...

 

И словно бы во тьме я вслушиваюсь в шорох

И вглядываюсь в тех,

Кто на моем пути сжигает синий порох

Земных своих утех...

 

Ах, это снова я — но я не тот, кем прежде

Казался ходокам, —

Я в новой прохожу бессмысленной надежде,

Блуждаю по векам...

 

И это снова я — уже не путник в мире,

Не вещая строка,

А только некий миг, что затерялся в миге,

В дремоте старика...

 

 

* * *

Когда по лицу разбегутся морщины,

Душа переходит на крик,

И вот уже здравый рассудок мужчины

Собой заслоняет старик.

 

Старик загребает руками, как мальчик,

Когда он томится в бреду,

И молит о чем-то, и тонет, и плачет,

И ловит губами звезду.

 

Но что же мешает ему возвратиться

Туда, где вершилась судьба,

Где в добром соседстве и кошка и птица

Глядели на игры собак?..

 

Вершилась судьба не без ведома Бога,

И зря беспокоился бес,

И вышло как в сказке: большая дорога

И столько в дороге чудес...

 

 

* * *

 

Я вспомню себя и живого и мертвого,

Я вспомню свои грозовые пророчества,

В толпе себя вспомню я — сбродом затертого

И рыцаря — в замке седом одиночества.

 

Я вспомню себя и спрошу у Всевышнего,

Доволен ли он своим бедным воителем

И не совершил ли чего-то я лишнего,

Себя на земле возомнив небожителем?..

 

Ведь, если захочет Господь мой, я сызнова

Свой путь повторю по невзгодам и терниям

И буду холопом кумира капризного,

Собакою буду его и растением.

 

Да, буду его я замызганным цветиком,

Себя отыщу на заброшенном облаке

И тихо отпраздную тысячелетие

Служения Господу в девственном облике.

 

 

 

* * *

 

Расскажите и вы обо мне,

Как я брел по господней стезе,

Как сгорал — не сгорел я в огне,

А сгорел в одинокой слезе.

 

Вот я, Господи, — там я и тут,

Где издохли собака и конь...

Пожалей же мою простоту,

Погаси мой вселенский огонь.

 

 

 

* * *

 

Мне хотелось когда-то взлететь в небеса,

Но не выше той ветхой избушки,

Где я видел в окошке и кошку, и пса

И где сиживал с трубкою Пушкин.

 

Мне хотелось когда-то чудес, но таких,

Чтобы чудо являло веселость,

И я сыпал стихами, как просом с руки, —

Созревай, мой метельчатый колос!..

 

Мне хотелось когда-то быть выше чуть-чуть

Всех чудес, что вершатся на свете,

И раздать всем попутчикам по калачу —

Пусть они веселятся, как дети...

 

И не страшен страдальческий визг палача,

И враждебного сброда улики,

Если есть у бродяги кусок калача

На виду у господней улыбки...

 

 

* * *

Вы можете назвать ту грусть Шопеном,

И Шубертом назвать ее вы можете,

Но слезы наполняют постепенно

Мои глаза, как у избитой лошади.

 

И эти слезы — музыка печали,

Печали давнишней, печали давешней...

Я бережно хранил ее ночами,

Лишь изредка притрагиваясь к клавишам.

 

И каждая слеза была аккордом

И песнею щемящею прощания...

О, приглядитесь к лошадиным мордам,

В них столько музыкального звучания!..

 

* * *

По какому-то следу, по ниточке бреда предсмертного

Доберусь я до детства, до тех и широт и высот,

Где я жил не тужил, и на Господа Бога не сетовал,

И смотрел, как на старой трубе умывается кот.

 

И я думал, что кот восседал на трубе не из удали,

А спустился с высот по своим поднебесным делам,

И сидел на кресте колокольном во городе Суздале,

И во городе Пскове похаживал по куполам.

 

Что-то было в том звере хвостато-усато-крылатое

И такое волшебное, столько святой старины,

Словно взмахом хвоста истребил он все воинство адово

И теперь на трубе снова видит домашние сны.

 

 

* * *

Мне неизвестны библейские сроки,

Знаю я только, что Господа рыжего

Ждет и затравленный кот на помойке,

Ждет и старик с застарелою грыжею.

 

Что же вините меня вы, враждуя,

Что обвиняете вы сумасшедшего

В том, что воскресшего Господа жду я,

Жду-ожидаю второго Пришествия.

 

Да и кого ожидал бы я в мире?..

Уж не того ли, кто в сфере палаческой

Лучшим убийцей бездомных и сирых

Продемонстрировал все свои качества?..

 

Господи, будь же повсюду со мною

Там, где тебя окликаю я горестно, —

Грозной увенчан ли ты рыжиною,

Русоволос ли, чернее ли ворона...

 

 

Вениамин Блаженный (Вениамин Михайлович Айзенштадт) родился 15 октября 1921 года в Витебске.

Первая поэтическая публикация в “Дне поэзии—1982” (Москва). Печатался в журналах “Неман” (Минск), “Знамя”, “Новый мир”, “Новое литературное обозрение” (НЛО) (Москва); “Звезда” (С.-Петербург).

Автор трех сборников стихов: “Слух сердца” (Минск, 1990), “Возвращение к душе” (М., 1990), “Сораспятье” (Минск, 1995).

Член Союза писателей.





Версия для печати