Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 1997, 5

В спокойствии августа

Стихи разных лет


 

Геннадий Айги

В спокойствии августа

Стихи разных лет

Флоксы: утро октябрьское

В. Л.

вы радостно-белы

когда вокруг унынье —

(давно

оказывается

чист

и вспомнил

в середине) —

не беспокоя

вы

поддерживаете радость

как для сознанья

мир —

от вас и сырость дорога Земли

(как будто

шепот

добрый был:

не зная смысла — помним) —

таким бы (думать) —

все

осталось и покинутое! —

спокойным (будто шепот

бело и ровно принят

и стал — как цельный мир) —

таким бы было —

“где-то там”:

себя

не беспокоя

нами! —

молчанием — во всем: “прощай” —

(давно уж для меня — лишь

белизною вашей:

свободною — во всем)

1977

Сон-белизна

Б. Ахмадулиной

“теперь

уже видимся редко”

(вернее:

просто не видимся)

а — белизною! —

веющей тайно:

(ах этот холод

вершинный как будто! знобящий!

голоса — словно белеющего

лучшею из драгоценностей

ларца кипарисового —

а — белизною! —

глубокого обморока:

благоуханием: друг мой! — страдаю

во сне — освещенном:

твоей ли душою?

и — не понимаю

1980

Метель в окне

В. Я.

метель в окне и стены комнаты

и затеряв меня давно во вьюге дом

рисунков на стенах собрание как в прятках

как в юности — в ее далекой свежести

когда (метель) окно: как тайну: ладила

свое: то там то здесь:

немного поправляя

1980

Придорожная песенка

это лишь мокрые ветви в тумане а называю я горем

и придорожною грустью из жизни забытой мелькаю вдоль рельс

где беспокойно алеет-белеет все та же крестьянка с корзинкой

в поле тоски — словно двинулась кровь тем же самым закатом

чтобы втянуть и меня да в спасенье вобрать (а такие цветенья мы знаем)

значит исчезнуть пора — повторяться нам больше не следует

значит (а кровь заливает) такая простая — да вот для свободы

вселенски-молчащего мира

и без того уже пусто-свободного

здесь среди нищенских веток

будто ничья — напоследок — пора

29 июля 1987 г.

Станция “67-й км” под Петербургом

Теперь и такая

ты — образ покоя действительно полного

без смутно-опасного где-то за этим спокойствием

и вольная — чуть сиротлива

Россия-река........ — а потом — постепенно — в тебе замерцает

иная прекрасная — то что зовем мы красою извечною

и совершенством

и повторять красота и шептать это к месту! — о чистая долгой покинутостью все более тихой: как будто в труде постоянном! — давно это было —

уже и не помним

словно над многими душами

где-то в стране — после нас — затихать продолжающая

немного и небо-река

1987

Дар — роща берез

Дочери

а друг мой а ребенок-друг

о том что может тяжелеть душа

доныне незнакомым образом

пришлось узнать отцу-что-друг —

“окаменеть” бы? — не было дано

освобожденье мне такое:

всезаполненьем и всетвердостию чуткой

во мне ты мой ребенок был

настолько не оставив мне себя —

и осязаньем-зреньем став таким

(одною — стойкою — и ровной чем-то — мукой)

я брел — не видя мир: и видел — лишь тебя:

сжималось ли вот так — замедленным терпеньем

понятное — само собой — слиянье? —

тогда — дарить тебе — запомнил лишь окольную

смертельно-ярко отрезвляющую

(искрясь — горя в себе — закрыто-дикой вечностью)

бессмертно-сильную мне рощицу берез —

когда мне мира целомудрие

звучало — страшной их — твердейшей — белизной

1988

Клен на окраине города

какое же во дереве

безмолвие

как будто в целом мире

есть только он один — сентябрьско-тихий клен!

о нет о больше... — словно то присутствие:

ты — перед дверью некой

притих и знаешь: есть — теперь лишь это “т а м”

что более понятий

без объяснения....... — вхожденье же возможно

(уход — покой — забвенье)

ценою лишь одной: не видеть более

вот этот клен — сентябрьский

1988

Три семистишия

1

мне эта сырость — за дорогой — слева

достаточна... чтоб возрождаясь в травах

сквозить и шириться — все далее навстречу

иным шуршаниям... и только грусть бескрайняя

меня — во тьме — дробит: туманом-мною

свободно мокнуть — шелестя все глубже

бездонным — леса — краем

2

а был — пребыл — лишь только отголоском

шуршаньем — светом — говором и пеньем

простой и ровно-неизменной бедности:

— путей земли — простых небес — и ветра! —

безотносительной... она сама звучала

как свет осенний и как детский лик!

как поле — Богу

3

и будет отнято — лишь острым светом звезд

и оком ночи... ибо так — дыханье

лишь океаном мира

в прибое — бьется... об ином — не просим:

ветр — небо — свет!.. — и тонет

поклон мой — праху-пению! — (сквозит з а р е й

п р о щ а н ь я

Religio-Народ и Слово-Сирость)

22 июля 1992 г.

Берлин

Снова — шорохи-и-шуршания

1

и голоса кукушки уголь тусклый

в лесу воронку терпеливо делая

чья сырость до сердца доходит

и дремлет сердце и не будит

2

а дальше (засыпая днем)

в игре детей все меньше света

и шум их — смерти матерьял

(все грустнее исчезая

в беду утешен — словно в сор)

3

И есть это время Само-Умиранья.

4

да сон метель как белый балахон

доспехи юности не-действенной

(и не “борьба” мой друг а то что

жизнь — медля — насмерть в тишине)

5

И шуршит настоящее имя ее — Жизнесмерть.

1994

 

 

 

В спокойствии августа

выздоровление:

между ключицей и шеей

таится — как будто живым существом незнакомым

наивное и золотое

людское молчанье —

зреет для памяти:

до сих пор еще не было слова!

— и вот — будто веяньем входит

в полупустое свечение:

молитвой пока непонятной —

(как для ребенка)

1982

 





Версия для печати