Татьяна Вольтская

...Стихает горечь

Дыханья, мысли и любви

 

Спас

С темным донышком по утрам —

Облаков тарелки,

Синий ветер; заглянешь в храм —

Кучки яблок мелких.

Девятнадцатого, на Спас,

Меж листвы пугливой

Плод соблазна созрел для нас

И хрустящий ливень.

Плоть Господня — не только хлеб, —

Но сирень, сорока,

Берег, спящий, как красный лев, —

Всё, что видит око.

Да и кровь — не одно вино —

Скрежет стебля, пуха

Вздох, плавник, что царапнул дно, —

Всё, что слышит ухо.

Потому-то листка озноб,

Рук замерзших реки —

Плоти яблочное зерно

Спасено навеки.

* * *

Медленно льются из горл закопченных дымы.

В трещинах — чернофигурная ваза зимы.

Слизанный ветками, окон разбавленный морс.

Воздух дремучий. Собора мохнатого торс.

Запах конюшни: бензин или одеколон.

Стоптана площадь. Тупые копыта колонн.

Мойкой петляя, мелькая, стираясь в глуши,

Словно орнамент по краю, прохожий спешит.

Лица погашены, неразличимы в снегу.

День, как треножник разбитый, лежит на боку.

Как темнота на пороге пустого жилья,

Слово замерзло во рту — и звенит о края.

Ночь козлоногая тычет в глаза бородой...

Спи, мое солнце, чтоб завтра взойти надо мной.

* * *

Мальчик мой у груди моей — солью

Твой висок припорошен легко —

Засыпай: на губах — вместе

с болью —

Ласки высохло молоко.

Неизбежней, чем ночь или утро,

Нам указаны — как ни крути —

Те, кого напоить почему-то,

Те, кого отлучить от груди.

Жаль, что каяться я не умею,

Забываю с тобою слова,

Только смуглые губы и шею,

Задыхаясь, могу целовать.

Есть ли что-то больнее объятий

Для рожденных в слезах и во

мгле?

Мальчик мой, нет меня виноватей

Никого, никого на земле.

* * *

На черной ветке сытый снег свернулся.

В окне старуха плавает глухая.

И чижик в клетке, наподобье пульса,

Слабей стрекочет, к ночи затухая.

Мне слов твоих — как черных зерен тмина

В кирпичном хлебе — неизменно мало.

Зачем, скажи, душа сыра, как глина,

И чья рука с утра ее измяла?

Зачем я не умею быть любимой? —

Так не умеют дома спать солдаты.

Боль в тихом теле тикает, как мина,

Тобою заведенная когда-то.

Сон

Ты мне снился всю ночь. Ты читал мне газету, и текст

Рос, как черный кустарник в одном из болотистых мест

Возле дома, — царапая горло торчащей строкой,

Извивалась бумага, шипела, жила под рукой.

А потом мы кружили дорогами сна, за столом,

Вкось накрытым потертой клеенкой, сидели, потом

Сон сложил нас так крепко — как будто бы книгу закрыл,

И под влажной обложкой твердели, ходили бугры,

Ты же, смяв меня в быстрой ладони — обрывком листа

(По прочтении сжечь!) — с виноватой улыбкою встал,

И оделся, и вышел. А я, подождав у дверей,

Вновь вишневой помадою мазала губы, темней

Подводила ресницы и брови, дорогами сна

За тобою кружила — и в этом, я знаю, вина.

И напрасно побьет меня стража, напрасно елей

С пальцев капает, — нет, аромат твоих лилий острей,

Ты, услышав шаги мои, верно, подумаешь: «Дождь!»

И наморщенный лоб беспокойной рукою потрешь,

Пожимая плечами: тому, кто наденет печаль

Камнем внутрь,

точно перстень, — нужна ли на сердце печать?

Даже если во сне, даже если мягка, будто шерсть,

Даже если близка,

как рука,

и крепка, будто смерть.

* * *

Сухие призраки травы.

Щепотка пепла

В конце тропы — в конце графы.

На стебле ветра —

Цветущий снег. От легких тел

Деревьев — резко

Пролиты тени. Облетел

Весь мир, как фреска,

На лес, — без видимых причин, —

На лица женщин

Накидывая сеть морщин,

Безумных трещин.

Тучнеет белая лоза —

Плющ, повилика —

Рот залепляя и глаза,

Фигуры, лики,

И нимба жаркое кольцо

Сжимая в камень.

И остается жест: лицо

Закрыть руками.

* * *

Лесом, снегом повитым, полем, блеклым, как крылья чижа, —

Как Саул за Давидом, за душою стремится душа,

И от страха немеет, засыпая, сжимает копье,

И догнать не умеет, и не смеет отстать от нее.

Ветер, выпав из горсти, словно камень, свистит в небесах,

Белокурые сосны держат снег, как дитя, на руках,

Рыба в море уснула, плавником из бумаги шурша,

Как Давид от Саула, от души ускользает душа.

Кружат, слушая грустно тростника беспокойную речь,

У одной из них — гусли, у другой — зацветающий меч,

В небесах, и во гробе, и на льду бездыханной реки

Так близки они обе, насмерть сжаты — как пальцы руки.

* * *

Между Рождественской звездою

И медною звездой Полынь —

Пространство белое, пустое,

Зимы скрипучие полы,

Где, становясь попеременно

Скамьями, кончиками век,

Автобусом, стеной тюремной,

На цыпочках проходит снег.

Он тонкий воздух надувает —

На прочной нитке бледный шар —

И, как перчатку, надевает

Дырявый вязаный бульвар.

Стучат сухих кустов суставы,

И ангел спит на проводах,

Тускнеет ледяное «Ave!»

На плотных смерзшихся губах.

И кажется, что смерть не скоро,

А вот она — белым-бела,

И узловатого собора

Дымится черная скала.

В каком еще краю, о Боже,

Так мало нужно для хвалы? —

Щепоть рассыпчатой пороши,

Растаявшей во рту халвы —

Чтобы не слышать визг полозьев

С горы, шипенье ржавых труб,

Шаги — не чуять, заморозив,

Жизнь, воспаленную, как зуб.

И хоть не вырвешь, не ускоришь,

Но вишню снежную сорви —

И все ж на миг стихает горечь

Дыханья, мысли и любви.