Александр Ожиганов

...В венах гулко кружит кровь

 

 

* * *

Кто ты такой? Глухой любитель слова

звучащего, засунутый в подвал?..

Самара не была с тобой сурова:

ты для нее и не существовал.

Ты слышишь свист насосов, скрежет, стуки

моторов, шум в ушах («Послушай-ка...»),

какие-то — чудовищные! — звуки:

чужую речь родного языка,

мышиную возню («Итак, вниманье!»),

угрозу смерти, суету страны,

припадки страха, бабье лепетанье

и тщетные попытки тишины.

Ты слышишь: сыплется песок. Ты слышишь:

вращается земля. Ты слышишь все.

Но свист все тоньше. Тон все выше, выше

во тьме, где огненное колесо

скрипит («Послушай!..») — за порогом слуха

и за пределом разума, во тьме,

где раструб оттопыренного уха

горошину катает по кайме

небытия, горошину («Послушай-

ка...») логопеда... логоса... («Итак...»),

и как косноязычная кликуша

все — слово в слово! — повторяет мрак.

Но неразборчиво («Что?» — повтори».), неясно.

Свистит насос. Самара не была

с тобой сурова («Что?). И уши праздно

торчат, как два ощипанных крыла.

Прикройте правое. Итак... сорок четыре,

двадцать один, шестнадцать... А теперь

прикройте левое... Как в ярмарочном тире,

стреляет в ухе для таких тетерь,

как ты. Мишень вращается. Грохочет

галактика. Стреляя в молоко,

ты попадаешь в цель. И красный кочет

кричит. Ты слышишь? Это так легко!

1996

Утро в полях

Михаилу Шемякину

 

1

Да, не удался этот мир Творцу,

но сетовать, Винсент, ведь не к лицу

художнику, в котором пораженье

лишь обостряет внутреннее зренье,

и на холсте, что ты размалевал,

яснее проступает идеал:

мазнет пейзаж песком, обдаст росою —

и вещь соединяется с душою.

Неряшливость? Погрешность ли? — не спорь

и новый холст распял для новых зорь.

 

2

«Берет и трубка? Что ж, бери берет

и трубку, красься, драпируйся в тоги...

Ничтожных пустяков в искусстве нет,

но нет в нем и предметов слишком строгих

для шутки, например. Не петушись.

В сектантских пароксизмах словоблудства

не дергайся. Искусство – это жизнь.

Бессмертье – средостение искусства.

Все изощренней пестуй простоту.

Мальчишка мяч обвел наивным кантом.

Ты искушен. Однако за версту

от мэтра не должно разить талантом».

 

3

Итак, Гоген солгал, Винсент?

И бритвы не было при встрече

на тротуаре? Все обман?

А что же было? Был абсент.

Абсент, бесчисленные речи

и кем-то брошенный стакан.

К тому же этот эпизод –

недельной давности, не позже.

Не накануне. Не вчера,

как Поль сказал...

Или урод

и ангел точно стали схожи

с цветными точками Сёра

со временем: одна, вторая...

И различаешь их с трудом...

Но если Арль – преддверье рая,

то что скрывает Желтый дом?

 

4

 

Снаружи желтые и белые внутри,

как жадно ожидали эти стены

здоровья, дружества и утренней зари

в полях, вдали от сутолоки, Сены,

сырых подвалов и мансард, Винсент!

Париж? Париж — раскрепощенье цвета.

Но впечатленье — бабочка! Момент —

и звякнула последняя монета

о стойку...

Я читаю: «Старина!

На юге жизнь дешевле, здоровее.

Я жду вас всех. Художникам нужна

своя Япония, заветная страна

пылающего солнца и вина,

где хворости и грусть мистраль развеет...»

Винсент, есть рифма русская: любовь –

кровь, стертая, как театральный задник.

На плитки красные из уха каплет кровь,

напоминая красный виноградник.

 

5

 

«Солнце — сеятель, смерть — жнец.

Сколько их, кругов, колец,

дуг, овалов и спиралей!

Даже от линейных далей

золотой долины Кро

в венах гулко кружит кровь.

Даже жизнь шарообразна:

отвратительна, прекрасна,

И безумна, и мудра...»

Он опять в полях с утра.

 

6

 

Спирали, петельки, крючки, зубцы, зигзаги,

иероглифы (детская игра!)

стенографируют напор соленой влаги,

и море мечется на плоскости бумаги,

слетая с кончика обычного пера.

Что это? — творчество? ребячество? Отгадка

проста, таинственна, темна, Винсент, ясна.

И жизнь божественна. И смертью пахнет сладко

в полях предутренних. И треплет лихорадка.

И море мечется. И манит белизна

холста, бумаги...

1995