Светлана Львова

Дождь идет никуда...

 

* * *

Мне просто во все времена.

Я — времени брошенный зонтик,

что числится в пункте потерь

всегда и теперь.

Я выброшена, как волна

из моря, — попробуйте троньте...

В плечо мне печалился зверь

и хлопала дверь.

Я знаю, как смотрят цари

и как умирают без срока,

в тоске по шагам коридор

и голос в «глазке».

Я впутана в календари

без всякого важного прока –

вы помните влажный узор

на сером песке?

Я знаю, как пишут: «Конец» –

и прочие важные штуки...

Всей шкурой на голых плечах

висят времена,

под детские взгляды овец

кровавыми кажутся звуки,

а это хранится очаг –

и чаша полна.

Базар

1

Праздник мой первый — Верхний базар...

Первый чертог мой и первый укор.

Мной не заслуженный дар, и разор

взгляду, а горлу немоты глоток —

шарканье нежное стареньких ног

по полу крашеному в дому —

да прочь — да по сердцу моему...

После крещения первый обряд:

ряд небесный — калашный ряд.

Поздним извозом по всей земле

запах навоза, крик журавлей...

Вот у щербатой стены богатырь

ножиком гладит напильник.

Ох, шапито, шапито, шапито!

Палевый шок и опилочный щелк...

Да, все течет, и печет, и влечет

бабушкин сгорбленный кремовый пыльник –

ах, всё не то, всё не то, ах еще —

пыль и полет — и поет

голос шершавый, поросший быльем:

«Старье берем!»

2

Может быть, я и сегодня была

этой старой базарною площадью,

шершавою, будто подстрочник,

шершавой и нежной, как будто подсолнух.

К желтому солнцу воздев

раненые сосцы,

церковь в низине лежала.

А голуби выше – в небе летели, как храм...

Семечкой лязгал солдат — 

и шелестел шелухой

луково-желтый китайский философ,

держащий лукавый фонарик

то ли на Верхнем базаре,

то ли на Нижнем базаре —

он и глаза называл чепухой —

сам будто тень от ресниц.

Он и сегодня листал эту площадь

узенькими ногами,

будто бы палочками собирал

рис со старинных страниц —

и средь расписанных к празднику лиц

личико прятал в тумане...

И трепетали, и падали ниц,

и возвышались над нами

раем бумажным цветы, веера,

стаи диковинных птиц.

* * *

Мы когда-то были-жили:

не тужили, не скучали.

Мы друг друга закружили

под созвездием Печали.

Мы себя не разглядели.

Нет зеркал у первородства.

Мы летали как хотели

над соцветием Сиротства.

И, не ведая разлуки,

разомкнувшись на мгновенье,

бродим – выпавшие звуки

музыки Прикосновенья.

* * *

Букет невзрачный — часики да кашка.

Вид из окна, колючая простуда.

В твоих руках надтреснутая чашка

и пряжка с шеи моего верблюда.

Синица твоего прикосновенья

ячменных зерен не клюет с ладони —

и жизнь притихла, охватив колени

в льняном хитоне...

Паук в углу плетет себе жилище.

Висит картина в самодельной раме.

И суетится ночь с улыбкой нищей,

и тишина расходится кругами

прозрачными... Я пошепчу о лете,

поправлю крестик, сбившийся на шее.

Пожав плечами, ты промолвишь: ветер.

А из окошка вечностью повеет.

* * *

Дождь идет никуда,

как дитя неудачного брака.

Он идет на века,

свысока и опять в облака.

Он столицы смешал

и поставил провинцию на кон,

над землею взлетая,

как фокусника рука –

над чудным сундучком,

над качающейся змеею,

над могилами предков

и кубиками городов.

Он со всеми знаком,

он, как потом, пропитан землею,

он потопом пропах

и дыханьем цветущих садов.

На горе Арарат,

на твоем и моем семихолмье,

где кричат петухи,

создавая под небом уют,

одичал виноград

и стада застоялись в загоне.

Не родятся стихи,

и вина молодого не пьют.

Там никто не смеется.

Там Канта читают с пеленок.

И мертвеют цветы,

в колдовской обращаясь кристалл.

Дождь прошел, как беда,

как никем не прощенный ребенок...

По верхушкам промчался

и лужи перелистал.

На приезд друга

Что происходит? Просто сны:

кричит сова, ребенок плачет.

К нам едут гости из Москвы,

и наша встреча что-то значит.

И, будто не было конца,

торт покупаем, пульс считаем,

сдувая пену лет с лица,

сухие губы обжигаем.

А под ногой хрустит хрусталь:

шаги, мороженое, верность...

Мы пробуем читать с листа

чужих симфоний многомерность.

Печаль клюет зерно с руки,

дворцом горит пятиэтажка...

Как сладко пахнут шашлыки

из тела белого барашка.