Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 1996, 4

Двадцать сонетов с Васильевского острова


Элла Крылова

Двадцать сонетов
с Васильевского острова
1

Я к вам пишу, как говорили в школе,
послание за море-океан,
хоть вы, должно, заправский грубиян
и вряд ли мне ответите. Доколе

сооружать вам будут истукан
у нас тут, во российском чистом поле,
где собирали васильки для Оли
и воспевали Стеньку под баян?

Теперь жуют насущный свой банан,
осваивая стиль американ.
И как-то ни потупить очи долу,

ни возвести горе их. И роман
в стихах не одолеть, бесценный пан,
прекрасному в особенности полу.


2

У нас, дружище, ты забронзовел.
Как к вечному огню, цветы слагают
к твоим стопам. При сем предполагают,
соловушка, что ты осоловел

от славы. Вот за это и ругают
влюбленно и завистливо. Предел
такой любови - если б отлетел
в иной предел, куда нас выдворяют,

когда мы слишком привыкаем жить
и в собственном уверились бессмертье.
В тот самый сладкий миг сдает предсердье

или печенка. И уже не сшить
пиджак по росту - убывает рост.
И умывает руки врач-прохвост.


3

К тебе пишу из Нектограда. Где
когда-то жил и ты, о чем гласила
на доме надпись от руки. Белила
завистников по ней прошлись, на "д"

исправив "л". Какая укусила
их муха либертэ-вульгаритэ?
Наверно, наглотались LSD
и всюду замерещилась им сила

нечистая. Ведь русский ксенофоб
насквозь мистичен, либо - суеверен.
Но ты - хвала богам, - ты суверенен

и верен самому себе, хоть в лоб
тебе прицелься всей имперской мразью.
Таков сей мир, где лечим нервы грязью.


4

Мой друг, поэты все-таки жиды.
Не только те, что в Иерусалиме.
Без них - как будто жизнь недосолили
и с Господом не перешли на "ты".

В чем тайна крови сей, какую пили
кому не лень? В нехватке в ней воды?
Не зря они оставили следы
во всех других, которых не пролили.

Зато идейный накопили скарб,
атомной бомбе равный, по несчастью.
Ну вот, сгорел и мой зеркальный карп

на сковородке. Вот оно, участье
в делишках ихних. Но в моей крови
к картавым преизбыточно любви.


5

Ты украшаешь стену над моим
столом. Ну просто лик евангелиста
под гримом голливудского артиста.
Фотограф расстарался. Пилигрим

земного шара, отчего так мглисто
пространство? Не видать дороги в Рим,
тем более - обратно. Только дым.
И я напрасно мучаю таксиста.

Куда идти, лететь, бежать, ползти
от этих нищих торжищ вавилонских?
Жизнь - не товар. Нельзя приобрести

взамен поизносившейся иную
и помодней. К тому же, нынче носких
вещей не производят. Да и ну их.


6

Вещей сегодня больше, чем для них
имен. В ходу глухонемые жесты.
Так куры громоздятся на насесты,
одна другой однообразней. Тих

курятник за полночь. А на дворе жених
звереет в тщетных поисках невесты.
В дому свекрови не нашлось ей места,
и - превратилась в жабу или в стих.

Такая, извини, белиберда
под лобной костью на исходе ночи,
бессонной и безбрачной. Прямо в очи

златым песком просыпалась звезда.
Ни зги. Я наугад пишу, вслепую.
Так и живу. Желаю вам - другую.


7

А приезжай сюда инкогнито.
С князьмышкинским узлом. Нет, кроме шуток.
По городу пройдем. Покормим уток.
Тебя представлю мужу, кошке. До

утра, покуда крен не даст рассудок,
мы будем пить не асти, так шато-
де-пап. Совьем себе гнездо
мы из литературных прибауток.

Что сплетня? - прозы сводная сестра.
Племянница поэзии. Ловимы
и нами байки те, что херувимы

разносят по земле, как детвора.
И ангелы не брезгуют оглаской,
когда к безумцам ходят за подсказкой.


8

Случилось так, что я сошла с ума.
Была зима. Молчал хрусталь фонтана.
Воинственною поступью нормана
валился снег горою на дома.

Душа искала веры. И сума
дорожная из глубины стакана
всплывала, как цитата из романа
Т. Манна. А потом была тюрьма

с названьем: желтый дом (среди других
таких же желтых, - город сей, ты знаешь,
не беден охрой). Сея, пожинаешь

не то, что сеял, и не на родных
десяти сотках. Время бьет под дых -
и лишь тогда его и замечаешь.


9

Я вас люблю. Но время развело
не баррикадой нас, так океаном.
Вы сделались брюзжащим стариканом.
И мне легли морщины на чело.

Что делать? В этом мире окаянном
могло быть все иначе. Не смогло.
А мир стоит, пророчествам назло.
И князь его кейфует за кальяном.

И жизнь галлюцинацией сплошной
проходит мимо петербургских окон.
И вы уже обзавелись женой.

И, к счастью, я сама не одинока.
А тот, кому навеки отдана,
вам шлет привет и требует вина.


10

Существованье, в сущности, мираж,
а не миракль. Мир высосан из пальца.
И все мы в нем, по сути, постояльцы,
не гости даже. По числу пропаж

мы узнаем, что есть иной. Скитальцы,
не пилигримы, бороздим пейзаж
мы, звездный тремор1 взяв на карандаш,
и вот... Но там уже живут китайцы,

не то индейцы. Либо же - собрат
ревниво рассекает небеса
линованные, скрючившись над ними,

и пьет свой яд насущный, как Сократ,
покуда анонимная коса
наотмашь шарит в петербургском дыме.


11

Смерть - не коса. Не череп. Не глаза
возлюбленной. Аттическая бочка,
обжитая философами. Точка
в отточии начальном. Бирюза,

в которой тонет ястреб-одиночка,
проваливаясь в высоту не за
добычей пошлой. Светлая шиза
души, с которой снята оболочка.

Душа глядит, как в зеркало живое,
вокруг себя, воздвигнув легкий крест
внутри себя, и воскладает перст
на пишмашинку - в форме аналоя.
Оборотись - там ангел в полный рост,
многоочитый, как павлиний хвост.


12

Еще хочу сказать тебе о том,
что, собственно, все сказано тобою
за нас за всех. Но нет от слов отбою,
и новый лист мараю. И потом,

на речь нет монополии. С тоскою
немая Эхо ловит жадным ртом
чужих эклог обрывки, суп с котом
помешивая белою рукою.

И отцветает в дебрях языка
ее несостоявшийся любовник.
А хитрый Феб взирает свысока,

доволен представленьем, как полковник -
удавшейся осадой. И рука
швыряет опостылевший половник.


13

Земную жизнь пройдя до середины,
я в Летнем заблудилася саду.
Хоть это мудрено. Но, как на льду,
пространство разъезжалось. Невредимы,

белели нимфы, боги. Паутины
блестели кружева. Куда иду -
кого было спросить? толпу? тщету?
милицию? Не все ль тебе едино,

кого берешь в Вергилии, когда
ты миру чужд и из его когтей
на волю рвешься в небо золотое?

И только Вифлеемская звезда
пульсирует, как сердце в пустоте,
единственное, кажется, живое.


14

А я свой черный байроновский плащ
под куст сложила в дебрях вавилонских.
Не потому, что щеголять в обносках
претит мне средь индустриальных чащ.

Романтик в классицизм пошел. В неброских
вещах ведь больше правды. Некричащ
и питерский ландшафт для тех, кто зрящ,
хоть нагромождено на этих плоских

пространствах в изобилии дворцов,
соборов, шпилей, наглой позолоты,
удвоенных могучею Невой, -

седой красы суровых образцов,
спасающих от мировой зевоты.
И я простилась с душною Москвой.


15

Дух рыцарства повыветрился. Да
и был ли он на русских огородах?
Вороны спят на пугалах. При родах
младая не присутствует звезда.

Пенять нельзя, работа или роздых
здесь больше крючит спины. Навсегда
бежит отсюда кровь, как и вода.
И верен этой местности лишь воздух,

хоть воздух в основном и продают.
Короче, все как встарь. Как до отъезда,
дружище, твоего. Как встарь, уют

сомнительный парадного подъезда
любовникам бездомным отворен.
И так пребудет до конца времен.


16

Я свой архив сдала в помойный бак.
Пускай его листают кошки, чайки,
хмельной клошар в простреленной фуфайке,
порассуждать о вечности мастак.

Российский Гельдерлин глядит во мрак
из мрака же, бренча на балалайке -
на местном варианте лиры. Стайки
шпаны в подъездах воскуряют мак

ориентальным неким божествам.
Жизнь то есть продолжается. И нам
другого ничего не остается,

как в ней принять участие, дрожа
от отвращенья, а не от ножа.
Иль погонять отсюда иноходца.


17

Увидимся едва ли. Как ни мал
стал мир с изобретеньем самолета,
удачу в кресло первого пилота
ведь не посадишь. Бабу за штурвал -

какой скандал! А хочется - полета!
Сверхзвукового! Чтобы обнимал
свистящий ветер, поднимая вал
седьмого неба, до седьмого пота

остатки плоти. Но, увы, финал
таких забав - паденье, переломы,
все то, что мифотворец описал

тому назад столетий двадцать пять.
И современные аэродромы
не научили ползавших летать.


18

И все-таки словечко "никогда"
принадлежит по праву только Богу.
Мне нагадала дальнюю дорогу
старушка на распутье. Поезда

перебирая, веси, города
и верст уж не считая, понемногу
я приближаюсь к жалкому итогу
всех путешествий - к пресыщенью, да.

О татарва двадцатого столетья -
туристы лупоглазые, паркет
мозолящие царский! Сладу нет

с ордою планетарной. И гореть мне
не с ними ль заодно?.. От любопытных
Господь не принимает челобитных.


19

Все ж смена места жительства дает
иллюзию, что можно жизнь сначала
начать. И это, в сущности, не мало
в сем мире иллюзорном, в обиход

пускающем различные зерцала,
где мы для смеха задом наперед
отражены. И зло уж не берет -
привыкли. Как шампанское - к бокала

конфигурации. Как автократ -
к свободной конституции. Как вера -
к тому, мой пан, что зажигает сера,

и ладан, и табак. Так рай и ад
в конце времен слились в одну массовку -
в интернациональную тусовку.


20

Ах, друг любезный, ясно, что не мне
тягаться с вами в ремесле почетном
слововерченья. Божий день исчеркан
поправками. А муза на спине -

и так сутулой - настоящим чертом
гарцует. И не с ним ли наравне
сие искусство странное, зане
что было белым - делается черным?

И не впадаю ль в вас, как в смертный грех?
Не чересчур прилежна ученица?
А впрочем, все равно. Ведь нет утех

отраднее поэзии. Строка
последняя в поклоне вам кренится:
с глубоким уважением. -
Э. К.

22-25 сентября 1995 г.





Версия для печати