Владимир Леонович

В дурном обществе

Есть моменты в человеческой жизни, вбирающие массу предварительного времени - моменты действия, к которому и предназначался человек, ради которого свыше, быть может, замыслено было его существование. Мне случалось видеть лица людей в минуты трудной, в ы ж и т о й ими правды, преодоленных предрассудков и презренного страха. Человек преображается: лицо, осанка, голос и те же, и уже другие - человек приходит в себя...

Я вспоминал эти праздничные впечатления, читая и перечитывая статью Ивана Дзюбы. Думаю, что хоть горький, но праздник была для него эта работа. Вижу, что правда в условиях гласности и "свободы" возвысилась и углубилась на порядок. Утешаюсь ею, и только ею, в нестерпимый для души год свиньи.

Не только лицо автора, поднявшего в статье столько правды, что ее хватило бы на десятерых честных литераторов, но и лицо журнала должно несколько преобразиться после этого п о с т у п к а: журнал вполне отвечает своему идеальному имени - пока длится этот праздник...

Других оснований дл дружбы народов, кроме полной правды их семейной жизни, быть не может. Или - для честного развода (чего я не могу и помыслить).

Про лицо и осанку говорю потому, что читаю журнал и дружу с ним три десятка лет и три года. Даже работал в нем испытательный месяц: тогдашний его редактор на полусогнутых бегал в идеологический отдел ЦК с каждой версткой и не простил мне н е п о к л он а в сторону "нашего дорогого Никиты Сергеевича". Статья была о сельском хозяйстве, и если б я тогда поклонился, то и ходил бы неразогнутый до сего дня. Немало их, таких, ходит.

Еще "наш дорогой", щоб мы булы навики разом, подарил Крым - как дарят ворованный перстень - Украине... Да не Украине ж! То были высокие партийные объятья, шик на их уровне понимания дружбы народов, истории...

Как непристойно Крыму без татар! (Чичибабин).

То, что вид подарка уже был, и давно, непристоен, никого не смущало. У н и х в обиходе было дарить конфискаты, торговать ими (магазин на Сретенке), как раньше крушить и жечь...

Меня поразила сдержанность тона в материале, который кричит и кровоточит.

Я испытывал, повторяю, радостно-горькое чувство, слыша отклик на свои многолетние настойчивые склоненья святого имени Тараса Шевченко. Ибо им поверял я многое в русской жизни. Думая о нем, я написал самое короткое свое стихотворенье:

Эстетика
есть этика -
прорифмованное до полного слиянья звуков и сути.

Великорусский мир не дал нам гения, столь счастливо воплотившего народный дух. На солнце Пушкина есть пятна. У Кольцова не было столь развитого демократического сознанья. Некрасов опускался на колени перед Шевченко: совесть глядит на честь снизу вверх.

Русская литкритическая мысль оказалась на сегодня иждивенкой Ивана Дзюбы. Он собрал, привел в стройный порядок то, что давно пора было сделать ей самой. (Неужели и теперь она не спохватится?) Таково требованье этики. Я люблю Белинского, но его промахи или провалы равновелики-равноглубоки его прозреньям. В каком глубоком монархическом сне надо было пребывать пламенному демократу, чтоб н е п р о ч е с т ь "Сна" Шевченко, этого дерзкого малоросса, осмелившегося...

"Шевченко... поднялся до такого всеобщего отрицания тирании, до такого "вживания" в беды другого, не блестяще прославленного, как Греция или Испания (о неволе которых в разные времена много писалось: своего рода ритуал свободолюбия для европейских поэтов), а забытого Богом и людьми маленького народа (черкесов. - В. Л.); до такого понимания равенства народов перед Богом и совестью человечества, ответственности человечества и Бога за самый малый народ; до такого понимания его суверенности и незаменимости в мировом порядке вещей, - которые становятся кодексом человечества лишь в конце XX столетья, да и то лишь теоретическим, "вербальным" кодексом, вопреки которому деется ежедневно и в различных краях мира жестоко и цинично..."

Еще: "С немыслимой у других его современников смелостью и категоричностью отбросил Шевченко все общественно-обязательные критерии из арсенала непрошеного цивилизаторства, государственной целесообразности, патриотизма, национальной и религиозной миссии - и, введя "человеческое измеренье", оставил один критерий: человеческая свобода и человеческая жизнь. И в его свете чудовищной и кровавой предстала вся "героика" Кавказской войны, лицемерным и преступным - режим "богопомазанных" монархов и они сами". Здесь цитирует Дзюба, так и хочется сказать - хрестоматийные, стихи из "Кавказа" и дает их русский перевод. (Буквальный, рифмованный, полинявший от этого. По не по злому умыслу стоят эти два столбика рядом - в знак признательности Антокольскому, переводившему стихи, и с печальной уверенностью, что половина читателей по-украински не прочтет их.) Это место поэмы о слезах и крови, о горе матерей, невест, стариков. Слез этих

Не рiки - море розлилось,
Огненне море!
То-то подымается Каспий на удивленье ученому миру...

Но мне надо писать о своем. Пою первые куплеты
Во субботу в день ненастный нельзя в поле работать... -

и не знаю, чем кончается песня. А тут попалась на глаза - записанная в костромской деревне и напечатанная в "Губернском доме" (многоохватное замечательное издание моих земляков!)

Он поет и распевает на все разны голоса...
Прощай девки, прощай бабы, уезжаю я от вас...
На ту дальну на сторонку, на злосчастный на Кавказ...
На злосчастном на Кавказе есть девчонка хороша...
Есть девчонка хороша, возьму замуж за себя...

На злосчастный Кавказ я впервые прилетел 27 лет назад, зная поэмы Шевченко, а "Сон" наизусть. Читал его друзьям и бормотал, когда бывал в Ленинграде, на Сенатской площади возле державного о х л я п а (попробуйте перевести благородным "всадником" - ничего не получится)

Кiнь басує - от-от рiчку,
От... от... перескочить.
А вiн руку простягає,
Мов свiт увесь хоче
Загарбати...

Чтение стеснительное и "знание малоприятное", как в другом месте пишет Дзюба, всего того, что разумеется в образе змеи, потоптанной Петровым конем. Приятнее было не знать, забыть фамильные государевы злодеянья. Холопство в исторической науке заслуживает отдельной обширной работы. "Истори - врун даровитый", - сказано мягко человеком великодушным. Автором поэм о революции и ее вожде.

"Конечно, не знать - большая вина, но не желать знать - преступленье". Так говорил Флоренский художнице П. Симонович-Ефимовой (ее записки еще не изданы, готовятся к публикации ее сыном А. И. Ефимовым) в середине 20-х, в начале триумфального шествия советской власти. Но и в нас, иждивенцев украинского писателя, попадают слова философа.

Еще на Сенатской площади бормотал я стихи Галича и друга своего Мити Голубкова: его герой, декабрист, отбывший тридцатилетний срок в Сибири, вернулс на Сенатскую площадь для последнего бунта и смерти. Самоубийство Дмитри Голубкова оказалось родом такого бунта. Я написал ему:

Твой декабрист-старик, как старчище былинный,
срывается на крик на площади пустынной,
где конного царя с прибавкой пьедестала
фигура Кобзаря уже перерастала...
И старичок умрет от счастья речи вольной,
и тело подберет квартальный сердобольный...

Царь на коне, конь на скале, лавр на челе... Никуда-то мы не ушли из приемных, передних, лакейских. Я возвышаю украинского поэта над русским императором и протягиваю руку украинскому ученому, историку и писателю. В самом деле, до коих пор красой и гордостью человечества будут Македонские и Наполеоны? Дл Тараса Григорьевича царем был каторжник в кандалах:

В кайдани убраний,
Цар всесвiтнiй!
Цар волi, цар,
Штемпом увiнчаний!

Надо признать - малоприятное знанье! - что во всем XIX столетии и до половины XX великая Россия не родила такого полномочного представителя, такого ходатая от с т р а н ы м е р т в ы х, каким явился Шевченко. В его голос так задолго до Шаламова, до Волкова, Солженицына втеснились стоны и вопли убитых без вины!

Заворушилася пустиня.
Мов iз тiсної домовини
На той остатнiй Страшний суд
Мерцi за правдою встають.
То не вмерлi, не убитi,
Не суда просити!..

Обрываю строфу: на обрыве виднее межеумочное состоянье той, может быть, лучшей части человечества, что ни в живых, ни в мертвых, что даже не суда просит, нет. Встают они только за Правдой, а Суд оставляют Богу...

Одну минуту! Пусть пройдет с вереницей подобных ему в узком пространстве между Петром и Тарасом русский советский поэт: он божественно был одарен, но убоялся дара. Он не стал великим, так как не разогнулся, согнувшись однажды. Неощутимо для него эта осанка стала натурой и лирической правдой.

Уважительно склоняюсь
Перед памятником твоим -
так, боком, в поклоне и проходит Ярослав Смеляков.

Но я отвлекся от злосчастного Кавказа, куда мне, его "пленнику", Мит иногда писал. Он знал его лучше меня, женат был на армянке, переводил горский фольклор - завидное дело! - и написал повесть о дерзком Полежаеве. Перечитывая его поэмы, раздираемые несовместимыми чувствами (офицерское державно-патриотическое и беззаконное человеческое) и отразившие нравственную растерянность доброго и честного человека в диком деле разбоя, я стал вчитываться в забытые слова:

Московцы дружными рядами
Идут послушно без забот.
Куда? Зачем?
В огонь иль воду?
Им все равно: они идут,
В ладьях по Тереку плывут,
По быстрой Сунже ищут броду...

"Московцы"? Почти "москали". Дух войска, который, по Толстому, решает все, выражен здесь точно: им в с е р а в н о.

Страшен этот дух. Не тем, что дезертиры составили целый полк на стороне Шамиля, а тем, что они уже не годятся для жизни, как мирной, так и военной. Их гонят убивать - они идут. Они в том же межеумочном состоянии.

А сам автор "Сашки"? Перед ним красоты Кавказа:

С окаменелою душой,
Убитый горестною долей,
На них смотрю я поневоле
И, верь мне, вижу из всего
Уродство - больше ничего!

"Афганский синдром", как видно, кавказский. Так же как он и варшавский, и крымский, и молдавский, и прибалтийский, и сибирский: дл памяти времени нет. Как и для геополитики: сегодня (6.12.95.) господин Жириновский, рвущийся в цари, обещает для благоденствия империи сжечь напалмом северные склоны мятежного Кавказа. И все российские холопы проголосуют за бесноватого. Его расчет верен. Жаль только согнутой спины Смелякова в веренице согнутых спин. Жаль мне моих друзей, знакомых и недругов на бесконечных презентациях, банкетах, шоу... Шоу не дешоу: н а р о д н ые д е н е ж к и, как заметил Солженицын еще в пору брежневских банкетов. А в этот год свиньи аппетит и жажда нагрянули как чума на нас, бедных. И хоть бы кто подавился - так нет. Чем больше пьют, тем больше хочется. Покойный Винокуров о своем дяде, защищавшем рабоче-крестьянскую власть и защитившем что-то совсем другое, писал:

Сказал он зло и четко
Однажды в новый год,
Что здесь преступна водка,
Коль голоден народ.

Таков был его образ мысли. Его, полкового командира, с таким образом мысли удавили, чтобы господствовал другой образ мысли. Он и господствует. Телевизор не лопнул, пока размахивал бомбой - уголовное преступленье, последовательная пропаганда войны... Не лопались кинескопы, когда патриарх (с маленькой буквы) чуть не обнимался с л у чш и м из военных министров, заслужившим анафему. И. Дзюба напоминает: вслед за драгунскими отрядами по лужам крови шел православный батюшка - крестить слабых и сломленных, благословлять воинство на дальнейшие подвиги. Этому, этому батюшке наследовала церковь, ныне приватизированная и кадящая власти, таким счастливым образом покрывшей свое идейное банкротство.

Но никак не доберусь до м о е г о К а в к а з а, а главку пора кончать. Одолела позорная повседневность.

Что же в начале - курица или яйцо?
Были в начале - будут в конце - стихи.
Кровью стыда залитое лицо
спрячу куда? В соловецкие мхи?

Отдав должное толстовской моральной и философской высоте, труднодоступной и страшно неудобной (свои сдернут, а чужие съедят - добавляю к корректности И. Д.), наш автор коснулс и малых сих - почти солдат, коим почти все равно, кои средствами художества способствовали традиционной экспансии. Такова интонация Дзюбы, всегда мастерская (если таков его русский язык, то каков же родной украинский?) и закрепляющая текст. Поделом нам, и меня ни в коем случае этот период не обижает: "В исторической перспективе наиболее продуктивной стала традиция "вневременной", словно бы очищенной от политических наслоений рецепции Кавказа, традиция лирико-философских рефлексий, вызванных созерцанием и переживанием кавказской природы как уникума мирозданья, ее интимным "присвоением"; традици своеобразного эстетического освоения Кавказа как необходимого дополнения русского духа; различных форм общения с поэтической душой Кавказа (вплоть до интенсивного переводческого подключения к поэтическому потенциалу кавказских народов, прежде всего грузинского и армянского, позже и других, включая и их фольклор). Но эта традиция (ее можно возводить к Пушкину, хотя он причастен и к имперско-государственнической) утвердится со временем, когда высохнет кровь на русских дорогах к Кавказу, когда проблематичность русского владычества на Кавказе призабудется и он займет стабильное место в русских геополитических конфигурациях и "духовном космосе".

На это надо отвечать лично, прямо и конкретно:

Ну, а в начале этих лет, когда припомнить, что же было?Ну, а в начале этих лет, когда припомнить, что же было?

Глаза ребенка - синий цвет - полуприкрыты. - Швило! Швило!..
И белый гроб, и мать в платке, и тьма людей пришла прощаться.
Жара, и кладбище Ваке дрожало ч а ш е ю п р и ч а с т ь я.
А мать... Мгновение одно бездонной материнской боли...
Мгновенье переведено на годы, голоса и роли.
А по-грузински я молчу, и все верней и безусловней...
Поставлю каждому ключу, где он пробился, по часовне.
Хочу, чтоб каждый свой исток душа моя благословила,
Покуда жив и не иссох. Все эти годы: - Швило! Швило!

Я приехал в 69-м; для грузинской интеллигенции еще не высохла чешская кровь 68-го. Нодар Тархпишвили, мой названый брат, царство небесное, увидав Николая Лесючевского (директора "Советского писателя", о котором говорили, что он сотрудник ГБ) в хорошей компании, закричал ему: "Заворачивай свой танк!" Нодар отличался замечательной непосредственностью. Наш друг Шура Цыбулевский после критической статьи Куняева об Окуджаве сочинял:

Окуджаву мерзкого поправ,
матерея духом год от года,
ходит по Тбилиси Станислав,
старший брат грузинского народа.

Переводчик, как повелось, прячет голову под крыло оригинала - меня это не устраивало. У меня были свои счеты с державой, и в гражданском смысле я был г р у з и н е е иных грузин, когда дело касалось свободы. Общей свободы - отдельных нет у таких соседей. Я п р о п и с ы в а л интонацию, заиканья, намеки, паузы - не приписывая лишнего. Презренье Галактиона Табидзе к соотечественникам в их раболепстве перед русской властью переводил так:

А историческая часть и вовсе уж грустна в итоге:
Покинуть царские чертоги - чтобы в лакейскую попасть!
Там пресмыкаясь от души, сбивая "львиные колени",
Уж вы дождетесь откровений от лизоблюда и ханжи.
Любоначалие как страсть томит и гонит вас жестоко...
Прочь отойди. Встань одиноко. Ты сам себе - указ и власть.

Переводил я стихи из "Богемы старого Тбилиси" (Нодар - прозу) - занятье крайне "демократическое", маргинальное, как теперь говорят. Переводил стихи грузинских женщин полусвета, целую книгу - то, что н е н у ж н о было самолюбивым чиновникам и генералам грузинской литературы.

"Синий цвет" Бараташвили - это синий свет глаз Екатерины Чавчавадзе, сохранившей на груди тетрадь стихов своего паладина. Я с удовольствием прописывал облачную балладу Колау Надирадзе "Цинандальский сад" - сад, где возрастали сестры Като и Нино - будущая царица Самегрело Екатерина Дадиани и будущая вдова Нина Грибоедова. Их отец, офицер и поэт Александр Чавчавадзе, участвовал в постдекабристском офицерском заговоре 1832 года, был помилован, а в ссылку угодил Соломон Додашвили, учитель Николоза Бараташвили, и делил ее в Вятке с Герценом. Екатерину вынудили отказаться от Самегрело и стать опереточной и придворной "царицей" в Зимнем дворце. В слезах покидала она Поти - чего не сделал мтавар Сванетии Константин Дадешкелиани, отчеркнув драму от трагедии: он предпочел смерть на родине смерти за свободу родины. В Павловском дворце несчастной "царице" (ее не отпустили к умирающей дочери) читал стихи не кто иной, как Тарас Шевченко, вернувшийся из Кос-Арала, - т е с т и х и, за которые был сослан. Баллада становилась поэмой. Облако - тучей. Героями - чуть в стороне от сюжета - люди Трагедии и Чести. Вторым планом угадывался сюжет "Судьбы Грузии", о ч е н ь м я г к о переведенной Пастернаком поэмы Бараташвили: выживающую совесть и гибнущую честь представляют там супруги Соломон и Софья Леонидзе...

Свобода у нас как Бог - на каждом шагу. "Вольный перевод" - одно из ее пристанищ. Я занимался, таким образом, делом, противоположным тому, что Дзюба называет "интимным присвоением", в данном случае, культуры Кавказа. Кстати, Колау Надирадзе, переживший всех "голубороговцев", известен на родине как рыцарь чести. Он один в 37-м году проводил своего друга, застрелившегося Паоло Яшвили, до конца, до самой ямы, зная, что такое сочувствие преступно. Паоло поступил, как поступали ратники Святослава: погиб перед враждебной силой от собственной руки, дабы не стать в подземном царстве рабом врага. Я не видел, но мне рассказывали, как 70-летний Колау, прекрасный боксер, уложил четверых молодых, неуважительно обращавшихся с дамой. Что ж, такие вещи не грех и "присвоить".

...Жалкий бродяга, идущий вразвалку
Сорок без малого вслед катафалку,
Черт-те куда, на какую-то свалку,
С пулею в сердце - да где там они? -
Спросишь ворону и галку.

Это Колау, его частная жизнь, его заброшенность и ненужность в позорном "порядке вещей" на его родине, изнасилованной Сталиным. Колау перенял пулю Паоло. Галактион выкинулся из окна больницы в ответ на предложение, скорее требование, предать Пастернака.

Чей стыд ты искупил, старик, - и в небо? -
семь лет перевожу твой крик: Т а в и с у п л е б а!
Свобода... А лучше: в о л я.

Я писал еще до того, как статья Ивана Дзюбы попала мне в руки, что в 95-м году онемевшей дл меня периодики воззвучала классика, и особенно Шевченко. Его художество вобрало - тюфу, пропасть! - и маргинал ересей, забытых нынешними демократами, кои пешком не ходят и рублей не считают, и прямую речь с трибуны, и всесветные слезы обездоленных, и молитву и взыск ко Творцу, и немоту убиенных, и десятки вопросов к нам. Он надеялся, что в новой и вольной семье мы будем умнее и лучше.

Шевченко умер, не дожив двух месяцев до польской крови, пролитой "царем-освободителем", - крови профилактической, во избежание мятежа, который через пару лет, ею политый, и созрел.

Кати i людоїди... Совершенно в духе Шевченко и как бы стихами звучат и д е р ж а т з в у к строки Герцена. Держат они его до-о-о-лго - сообразно глухоте людского множества, именуемого народом. Будучи услышан, колокол замолчит. Вот напоследок несколько ш е в ч е н к о в с к и х строк из статьи "Июля 1 1858": "Крик мучимого не может быть приведен в хроматическую гамму", - говорил мне один старый знакомый, понимавший, что в звон нашего "Колокола" входит именно вопль, поднимающийся из съезжих, из казарм, с помещичьих конюшен... - "Колокол" решительно принадлежит дурному обществу".

Тарас Григорьевич с его земляком Григорием Савичем (Сковородой), с нашими Герценом и Короленко решительно принадлежат дурному обществу. Хорошее - пьет тонкие вина.

- Упивайтесь, банкетуйте!.. - Экой хохол! Не знает параду!.. А що ще таке вони п'ють? Не чую, не спочую нiколи. Бо в мене є заповiт Тарасiв:

Я свою п'ю,
А не кров людськую!