Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2018, 4

Жертва вечерняя

День и ночь, № 4 2018

 

fundatur in vera historia

«Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою,
воздеяние руку моею — жертва вечерняя...»

      (Псалом 140, ст. 2)

 

1.

Кирилл вот уже целый час стоял возле окна своего кабинета и рассеянно смотрел на хмурое небо, изредка пробиваемое лучами майского солнца. Его пальцы иногда постукивали по широкому пластиковому подоконнику, потом замирали и через некоторое время снова пускались в дробный перестук.

В оконном стекле отражалось его лицо: широкий лоб с большими залысинами в светло-русых коротко стриженных волнистых волосах; выразительные серо-голубые глаза с немного опущенными внешними уголками; высокий узкий нос, тонкие поджатые губы; аккуратные короткие усы пшеничного цвета и гладко выбритые немного впалые щёки под выпуклыми скулами...

Томительное ожидание затягивалось и всё сильнее бередило душу. Пальцы продолжали перестук по подоконнику, и мысли Кирилла становились всё тяжелее и тяжелее, поэтому, когда на письменном столе зазвонил телефон (в 1995-м году в России ещё не было мобильной связи), Кирилл вздрогнул, мгновенно пришёл в себя и тремя быстрыми шагами подскочил к аппарату.

— Алло! — сорвав трубку, выкрикнул он. Но вместо ожидаемого голоса жены, услышал низкий, слегка скрипучий мужской голос, который, в принципе, ожидал услыхать тоже, но точно не сейчас, не в эту минуту. Скрепя сердце, медленно, на выдохе выговорил:

— Слушаю!

— Мы нашли его,— твёрдо произнёс скрипучий голос.

Кирилл сразу же понял, о ком идёт речь, и его сердце застучало сильнее и чаще. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться.

«Как не вовремя!» — подумалось ему. Но вслух сказал:

— Давайте встретимся в «Бастионе»! В полдень. Там всё обсудим...

Помедлив, голос в трубке ответил:

— Хорошо.

Раздались гудки отбоя. Кирилл положил трубку и глянул на большой настенный хронометр в серебряной оправе — до встречи оставалось ещё более двух часов.

Волнение слегка поутихло, но заниматься делом, несмотря на накопившуюся текучку, ему не хотелось, да и не моглось. Исподтишка подкатывала слабость, начиналась мелкая дрожь в руках. Ему было трудно сосредоточиться на работе, пока не прояснится тревожно ожидаемая ситуация.

Кирилл уже собрался было обзванивать нужные, как ему казалось, телефоны, но аппарат на столе запел снова.

— Слушаю! — рука сильно прижала трубку к уху.

В динамике зазвучал, перебиваемый всхлипами, голос жены:

— Ему плохо!.. Очень плохо!.. Врач не знает, что делать... сделали уколы, он немного успокоился, но состояние тяжёлое...

— Погоди! — выкрикнул Кирилл,— Приступ остановили?

— Остановили... Врач не знает, что делать дальше...

— Как это, не знает, что делать? Он врач или коновал? — Кирилл начал свирепеть.

— В больнице... нет... нужных лекарств... — прорыдала жена.

— Что значит нет?! Я сейчас приеду! Вы в какой больнице? В детской? На Ульянова? Дождись! Буду через полчаса.

Кирилл бросил трубку и расстегнул ворот рубахи. Его душили ярость и отчаяние.

Накинув чёрную джинсовую куртку, он вышел из кабинета в просторную приёмную, в которой среди шкафов и стеллажей сидела за длинным столом его сотрудница.

— Валерия Евгеньевна,— обратился он к ней,— мне нужно срочно отлучиться.

Увидав на его лице сильное смятение, сотрудница сочувственно поинтересовалась:

— Что случилось, Кирилл Петрович?

Валерия Евгеньевна исполняла в фирме Кирилла обязанности проектировщика, экономиста и секретарши — три должности и за одну зарплату. Но ей оставалось совсем немного до пенсии, и труд у Кирилла её вполне устраивал, поэтому она никогда не жаловалась и исполняла всю работу прилежно и добросовестно. Да и к Кириллу относилась с сочувствующей симпатией и даже с некоторым материнским покровительством. Поэтому у Кирилла не было особых секретов от добрейшей Валерии Евгеньевны.

— У меня сын в больнице! — с болью вымолвил Кирилл.

— Лёша?! — прижав руки к груди, с искренним огорчением воскликнула Валерия Евгеньевна,— Господи! Что с ним случилось?!

Кирилл замотал головой, но всё же поведал:

— Утром, сегодня... У сына случился приступ... Он чуть не задохнулся! Приехала скорая. Сказали, что это аллергическая астма, и увезли в больницу... Жена поехала с ним. Я всё утро ожидал звонка от неё, из больницы. И вот, она только что позвонила, сказала, что врач не знает, что делать. И что состояние у Лёши тяжёлое... — Кирилл едва сдерживал слёзы, лицо его побагровело.— Я сейчас поеду в больницу. Нужны лекарства.

Валерия Евгеньевна поспешно встала из-за стола и взяла Кирилла за руку.

— Вы езжайте, Кирилл Петрович, езжайте! Вам, конечно же, сейчас надо быть там, с сыном, с женой. Вы сумеете помочь. Езжайте! А я отвечу на все звонки и переговорю с заказчиками. Не переживайте! Всё будет хорошо!

Она встряхнула руку Кирилла и отпустила. Он слегка успокоился, благодарно кивнул и вышел, затворив за собою массивную деревянную дверь.

Кабинеты Кирилловой фирмы располагались в самом конце не очень длинного коридора, выходящего в просторный холл. Не дожидаясь лифта, Кирилл стремительно побежал вниз по лестнице — всего-то пятый этаж.

 

2.

На парковке возле широкого газона рядом с офисным зданием ждал автомобиль — чёрный ГАЗ-24 «Волга». На машине стояла входившая в моду новинка — электронный замок с дистанционным ключом, который, пискнув, отпер дверцы авто. Кирилл сел за руль, завёл мотор и плавно тронулся с места. Волнение почти отпустило его.

Выехав на главную улицу, он направился в сторону детской больницы, находившейся на южной окраине города в лесопарковой зоне, за которой пролегало федеральное шоссе, ведущее на запад — в Москву.

В это время машин на улицах было ещё совсем немного, и Кирилл быстро доехал до тихой улицы Ульянова. Припарковавшись возле высокой протяжённой ограды из железобетонных декоративных панелей, он подошёл к закрытым металлическим воротам, ведущим на территорию детской больницы. Рядом с воротами находилась проходная — маленький кирпичный домик с большими витринными окнами и открытой для прохода посетителей дверью. Окно, выходящее на улицу, было распахнуто, и в нём был виден грузный немолодой охранник. Тот поднял голову и невыспавшимся взглядом вопросительно посмотрел на гостя.

— Мне нужно к сыну,— произнёс Кирилл почему-то дрогнувшим голосом.

— Фамилия? — поинтересовался охранник.

— Никонов...Кирилл Петрович...

Охранник внимательно разглядел его, сделал запись в журнале и не стал требовать документа:

— Проходите! — утвердительно кивнул и опустил голову.

— А где отделение для лёгочников?

— Третий корпус. Пульмонология,— не поднимая головы ответил охранник.

Кирилл прошёл через дверь проходной и ступил на территорию больничного комплекса, густо усаженную невысокими подстриженными кустарниками. Он направился по узкой асфальтированной дорожке к третьему от левого края корпусу. Это было длинное трёхэтажное здание из светло-серого бетона с большими квадратными окнами и несколькими дверями по фасаду. Разглядев над одной вывеску «Приёмный покой», зашёл внутрь.

В небольшом светлом вестибюле с квадратными колоннами стояли прохлада и тишина, чувствовался ментоловый запах какого-то лекарства. Справа за невысоким барьером из тёмного полированного дерева, возле самого окна, сидела молодая худощавая женщина в белом халате и докторском колпачке.

— Здравствуйте! — Кирилл подошёл ближе и слегка поклонился. Женщина подняла глаза — её бледное лицо выглядело очень усталым.

— Вы к кому? — спросила она тусклым голосом.

— К вам поступил сегодня Лёша Никонов... — Кириллу было трудно говорить.— С астмой... Его мама должна быть с ним... Можно мне пройти к сыну?

Женщина в белом халате склонила голову и перелистала несколько страниц в толстом журнале записей. Найдя нужную, снова взглянула на посетителя и тихо произнесла:

— Пройдите на второй этаж, в пятнадцатую палату. Только сначала вот там,— она указала на дальний угол у противоположной стены, в котором на хромированных вешалках висели белые халаты, а на низких деревянных полочках стопками лежали тапки,— переобуйтесь и наденьте халат. Пожалуйста.

Кирилл послушно выполнил просьбу и снова вернулся к барьеру:

— Скажите, как его самочувствие?.. Лёша Никонов.

Кириллу было боязно и неловко, но женщина теперь поглядела на него, кажется, с явным сочувствием, и от этого он ещё больше разволновался.

— Пока что состояние стабильно тяжёлое. Мальчик в сознании. Приступ удалось остановить, но требуется срочное медикаментозное лечение. Обратитесь к лечащему врачу, Анатолию Андреевичу, он в двадцатом кабинете на том же этаже. Он вам всё объяснит подробнее. Проходите — дверь там.

Женщина снова указала, но уже в другую сторону, и Кирилл обратил внимание на то, какая у неё тонкая и белокожая рука.

Пробормотав слова благодарности, он прошёл мимо колонн в распахнутую дверь, ведущую на лестничную клетку. На втором этаже вдоль широкого и длинного коридора, освещённого лампами дневного света, по обеим сторонам располагались ряды остеклённых дверей. Коридор был пуст и за столиком дежурной никого не было. Найдя палату под номером пятнадцать, Кирилл осторожно приоткрыл дверь и заглянул. Внутри просторного помещения стояло шесть кроватей — по три с каждой стороны. Посередине находилось широкое окно, прикрытое серыми полупрозрачными шторами, с высоким подоконником и длинной гармоникой теплового радиатора под ним. На двух кроватях слева лежали ребятишки лет десяти-двенадцати и, видимо, спали, а у кровати справа, возле самого окна, спиной к нему сидела на табурете, сильно ссутулившись, Ирина, его жена.

Войдя в палату и прикрыв за собой дверь, Кирилл подошёл ближе и тихо позвал:

— Ира!

Жена обернулась — у неё кровинки не было в лице, растерянный взгляд скользил куда-то мимо него. Кирилл подошёл ближе. На кровати лежал под капельницей укутанный белой простынёй худощавый мальчик лет семи. Он был очень бледен, тёмно-русые волосы взмокли от пота, а глаза с синими кругами отёков плотно закрыты. Он не спал: веки дёргались, а губы кривились от боли.

Кирилл наклонился к сыну:

— Лёша, ты как?

Мальчик, не открывая глаз, с трудом прошептал:

— Привет, папа... Я пока живой.

Жена закрыла глаза ладонями и тихонько заплакала. Мальчик прошептал уже громче:

— Мама, не надо плакать. Мне и так больно. Тяжело дышать...

Ирина попыталась унять плач, но от этого только сорвалась на безудержные всхлипы и, вскочив с табурета, стремительно вышла из палаты — в коридоре она громко разрыдалась.

Кирилл присел на её место и положил ладонь на лоб сыну. Мальчик попытался улыбнуться, уголки тонких синюшных губ едва растянулись, но вместо слов у него вырвался сухой частый кашель.

— Ты выздоровеешь. Обязательно выздоровеешь! Я знаю. Только обещай, что ты будешь помогать себе выздоравливать.

— Обещаю,— вымолвил Лёша.

— Ты должен сам себе говорить: «Я буду здоров!»

— Я буду здоров.

— Погоди, я сейчас схожу к доктору. А ты держись пока. И выздоравливай. Пожалуйста!

Кирилл погладил сына по горячей голове и вышел из палаты. У него в горле стоял плотный ком, и слёзы готовы были брызнуть из глаз. Он сдерживался из последних сил. Возле стены стояла Ирина и вытирала носовым платочком слёзы на щеках. Он подошёл к ней:

— Я сейчас зайду к доктору. Поговорю с ним. А ты иди к Лёше. Я ещё загляну.

Кирилл взял Ирину за плечи и слегка встряхнул. Она покивала головой, соглашаясь с ним, и вернулась в палату к сыну.

Кирилл пошёл искать двадцатый кабинет. Тот находился в самом конце коридора — на двери из орехового шпона висела табличка: «Главный врач отделения Колбин А. А.». Кирилл постучал и услышал приглашение: «Войдите!»

Кабинет был небольшим, но просторным из-за минимального количества мебели: письменный стол, пара металлических стульев и стеллаж. Врач стоял возле окна и рассматривал на просвет рентгеновский снимок. Положив снимок рядом с собой, он указал Кириллу на стул, приглашая сесть, но сам остался стоять, опершись спиной о подоконник. Белый халат висел на его плечах как на вешалке.

— Вы, наверно, папа Лёши Никонова? — уверенно спросил врач неожиданно низким густым голосом. Его бритое костистое лицо со впалыми щеками было тревожно и печально, и только глубоко посаженные серые глаза под высоким лбом блестели сердито и вызывающе.

Кирилл присел на никелированный стул и непроизвольно сцепил руки на груди:

— Да. Меня зовут Кирилл... Кирилл Петрович.

— Давайте сразу к делу! — произнёс врач без обиняков.— У мальчика очень тяжёлое состояние, у нас мало времени. Надо что-то предпринимать.

Кирилла больно ударили эти слова.

— Скажите, что надо делать?!

— У нас нет нужных лекарств! Вы же знаете, что сейчас творится с нашей медициной. Больницы фактически не финансируются, зарплаты у врачей нищенские, да и те не платят по несколько месяцев. Медперсонал разбегается, некому работать. И нам просто нечем лечить! — почти выкрикнул врач.

— Что же делать? — Кирилл почувствовал отчаяние.

— Ваша жена сказала, что вы работаете в коммерческой фирме... Это так?

Кирилл закивал:

— Если речь идёт о деньгах, то я готов...

Врач нервно дёрнул головой и произнёс уже совсем сердито:

— Деньги нужны не мне! Деньги нужны, чтобы купить лекарство. В нашем городе есть коммерческая аптека, там продаётся необходимый для лечения вашего сына препарат. Его можно там приобрести. За деньги. Но это очень дорогой импортный препарат!

— Доктор, сколько надо заплатить?

— Пятьсот долларов за упаковку в десять ампул. Для лечения понадобится две упаковки. Надо бы и третью, на всякий случай. Если вы в состоянии купить лекарство за полторы тысячи долларов, то мы спасём вашего сына. Других вариантов просто нет.

Врач опустил глаза. Ему было очень стыдно. Но у него не было никакого другого выхода. Большую часть лекарств, которые действительно лечат, можно было купить — очень дорого — только в коммерческих аптеках, которые открыл, по слухам, сам начальник городского здравоохранения.

Кирилл встал, громыхнув стулом, и подошёл к врачу.

— Доктор,— твёрдо произнёс он,— у меня есть деньги. Я готов купить лекарство.

Врач поднял лицо, и в его взгляде появилась надежда:

— Очень хорошо! Тогда поезжайте прямо сейчас в аптеку,— Анатолий Андреевич протянул Кириллу рецепт.— Тут написан адрес, это неподалёку. Купите лекарство, три упаковки, и сразу же возвращайтесь. Я тотчас начну лечение. И поторопитесь, пожалуйста. У мальчика в любой момент может случиться отёк лёгких.

Кирилл испугался последних слов врача. Он протянул руку, и Анатолий Андреевич крепко пожал её.

— Спасибо,— сдержанно произнёс Кирилл.

— Ступайте! Не теряйте времени! — Врач поднял рентгеновский снимок и отвернулся к окну.

Кирилл вышел из кабинета и чуть ли не бегом кинулся вниз, сжимая в руке рецепт.

Уже в машине, заведя мотор, он достал из внутреннего кармана кожаный бумажник и заглянул внутрь — там было ровно сорок стодолларовых купюр. Затем он внимательно рассмотрел листок с рецептом и разобрал адрес: улица Воронова, дом 37.

«Совсем рядом!» — подумал Кирилл и рванул с места.

Через двадцать минут он вернулся назад к больнице уже с лекарством.

 

3.

Заведение «Бастион» в советские времена было популярным пивным баром в просторном одноэтажном остеклённом павильоне, именовавшимся в народе «стекляшкой». «Стекляшка у парка» — так уточнял народ, когда собирался в выходные погулять в городском парке и заодно попить пива в баре неподалёку от центрального входа. Здесь подавалось свежее разливное пиво от местного пивзавода и, хотя кружка стоила дороже обычного, 60 копеек, народу, особенно в субботу, было не протолкнуться — все двадцать столиков всегда были заняты постоянными посетителями. И у входа в томительном ожидании вакансий обычно толпилась очередь. В зале «стекляшки» всегда стояли крепкие ароматы пива, сушёной рыбы, жареных сосисок, потаённой водочки, а за столами гудели важные разговоры о политике, о выполнении производственных планов, о бабах и о жизни в целом — народ культурно отдыхал.

В окаянные послесоветские дни «стекляшка у парка» и ещё несколько пивных «стекляшек» в городе попали в ловкие руки пронырливого дельца Пал Митрича, бывшего начальника «Продторга». Пал Митрич отремонтировал все «стекляшки» и превратил их в респектабельные пивные рестораны. В них было чисто, красиво и уютно. Кружка пива стоила уже от двух до пяти долларов1— в зависимости от сорта. А сортов здесь появилось более двух десятков: от светлого чешского и бархатного тверского до тёмного ирландского и крепкого пльзенского. Позже Пал Митричу достался и местный пивзавод, который резко увеличил объёмы производства, и ассортимент народного пенного напитка значительно расширился.

«Стекляшка у парка» сильно преобразилась: стеклянный фасад заменила кирпичная стена с каменным рустиком и высокими арочными окнами с мелкой расстекловкой под старину. Над углами вознеслись декоративные готические башенки, а поверху протянулся парапет в виде крепостных зубцов. На входе появилась массивная дубовая дверь с медной оковкой, а над ней нависла большая бычья морда из бронзы. Заведение стало именоваться «Бастион», что вызывало регулярные усмешки у посетителей. Теперь поход в пивбар стал называться «взятием бастиона».

Посетители заведения тоже изменились: уже не простые работяги c заводов и чванливые конторские служки, а всё больше пролетарии умственного труда из казённых офисов, труженики местного бизнеса и базарная интеллигенция. Все они любили вечерком захаживать в «Бастион», чтобы отдохнуть от напряжённых трудов, и потому народу здесь всегда пребывало достаточное количество, хотя ажиотажа советских времён уже не было вовсе.

Кирилл приехал в «Бастион» в половине двенадцатого и зашёл внутрь. В зале стояла приятная прохлада от хорошей вентиляции. Справа от входа тянулась длинная высокая стойка из тёмного морёного дуба. Над ней красиво висели рядами большие стеклянные кружки и гирлянды пакетиков с рыбной закуской. За стойкой красовался ряд никелированных краников с рукоятками — отсюда разливали пиво. Рядом же находился арочный проход на кухню, из которой доносились аппетитные ароматы копчёной рыбы и жареных колбасок.

Посетителей было мало — всего человек пять. В это время многие ещё трудились на благо общества, а места за массивными деревянными столами на толстых ножках занимали либо празднолюбцы, либо те, кто назначал тут деловые встречи.

Кирилл любил здесь бывать, потому что контингент посетителей был вполне устоявшимся: посторонние сюда заглядывали редко, а ментовские и вовсе брезговали посещать пивбары. Так что днём здесь чаще всего проводились деловые встречи за кружкой альтернативного кваса и скромной закуской. Да ещё захаживали на недорогие обеды дельцы с местного вещевого рынка.

Кирилл присел на широкую дубовую лавку за самым дальним столом в углу у окна, в котором хорошо просматривался подъезд и вход в парк на противоположной стороне улицы. В дальнем углу торцевой стены, украшенной огромными медными чеканками на темы западноевропейского средневековья, за багровой плюшевой шторкой прятался запасной выход, который днём никогда не запирался, и через него всегда можно было незаметно ускользнуть от нежелательных встреч.

Кирилл заказал кружку кваса, капустного салата, ржаных сухариков и солёных огурчиков — хотелось немного перекусить. Расторопная официантка Света, молоденькая худая девчонка с тонкими жёлтыми косичками, в немецком сарафане с высоким кожаным поясом, быстро подала заказанное, улыбнулась Кириллу заученным полуоскалом и вернулась за барную стойку — протирать стеклянные кружки белым полотенцем.

Закончив скромную трапезу, Кирилл глянул на наручные часы, «Командирские» в позолоченном корпусе,— было уже почти двенадцать. За окном мелькали редкие прохожие и совсем не было автомобилей — в будни парковая улица была достаточно глухой.

 

4.

Ровно в полдень в зал вошёл невысокий очень плотный мужчина средних лет в чёрных широких джинсах и синей рубахе в клетку с длинными рукавами, обтягивавшими накачанные мышцы. Заметив Кирилла, он подошёл к нему и протянул руку. Кирилл поспешно встал, крепко пожал широкую ладонь и пригласил гостя присесть. Тот втиснулся за стол, уселся на лавку и, сцепив замком толстые пальцы, положил руки перед собой. Кирилл тоже сел.

— Квасу?! — учтиво предложил он. Гость отрицательно крутанул головой.

— Давай сразу к делу! — произнёс он низким скрипучим голосом.— Я хочу знать, кто этот человек, которого ты просил разыскать, и суть твоей проблемы. Если можно, то поподробнее.

Кирилла охватило нервное возбуждение — он не знал, с чего начать разговор. Помолчав немного и не решаясь посмотреть в глаза человеку напротив, он всё-таки заговорил:

— Игорь Олегович, я никогда не мстил своим обидчикам. Никогда не наказывал мелких проходимцев и жуликов, которые кидали меня на небольшие суммы. Но в случае с этим фраером... В общем, речь идёт о довольно крупной сумме — двадцати тысячах долларов. И дело даже не в деньгах...

— Давай на «ты» и обращайся ко мне просто по имени,— перебил гость.

Кирилл согласился:

— Хорошо! Конечно... Так вот... Игорь... — не без осторожности продолжил он — Полгода назад, в середине декабря, пришёл ко мне Гена Кичигин с предложением купить по дешёвке металлопрокат у его фирмы. У меня производственно-строительный бизнес: цех, мастерские, сантехника, стройматериалы, железобетон, нулевые циклы и так далее. Понемногу строю и ремонтирую... Этот Гена предложил двести тонн арматуры по сто долларов за тонну. Цена просто бросовая! Сейчас арматура уже за триста, а год назад дешевле чем за двести двадцать и не достать было. Многие прокатные заводы стояли и стоят до сих пор, и профильный металл всегда в большом дефиците. Но строить-то надо!

Так вот, Гена обосновал, что, мол, старые запасы распродаёт и ликвидирует фирму. Дескать, налоговая полиция на него круто наехала, потому и решил обанкротиться. Я тогда железобетонные балки изготавливал под большой заказ для «Химстроя», и арматуры мне остро не хватало. Ну я и повёлся на такую цену.

Игорь Олегович слушал внимательно, и Кирилл заговорил уже с большей уверенностью:

— Поехали мы тогда с Геной на его склад. Я посмотрел — всё большим штабелем уложено. Там арматуры, судя по пачкам, было больше, чем двести тонн. Но Гена сказал, что отдаёт всё как двести. А такая низкая цена, сто долларов за тонну, дескать, потому, что ему нужна наличка и без оформления договора купли-продажи. В общем, просил он за всё-про всё ровно двадцать тысяч долларов наличными! Я и возрадовался! В смете-то у меня заложена цена двести пятьдесят, значит, я только на этой сделке мог заработать себе лично тридцать тысяч баксов! Мой подряд оплачивал областной химзавод — авансировали без проблем. А наш местный банк за малую мзду обналичивал мне любые суммы. Так что у меня с финансами всё было на мази! Вот я и не смог отказаться от такой выгодной сделки... В общем, ударили мы с Геной по рукам. Он попросил рассчитаться с ним срочно...

Кирилл вздохнул. Он не мог спокойно вспоминать эту историю, и его начинало трясти от возмущения. Сдерживаясь, заговорил дальше:

— Эта тварь!.. Этот Гена... Закрыл склад на замки и протягивает мне ключи. Мол, металл твой — вывози срочно. А то через неделю аренда склада заканчивается. Я ему сказал, что всё вывезу завтра с утра. Склад его находился на старой промбазе, там все ангары были сданы в аренду под склады коммерсантам. Мы тогда ещё подошли к сторожу, я поинтересовался, надёжная ли охрана. Сторож сказал, что охрана заводская, надёжная. Гена сторожа уведомил, мол, со склада распродал всё и в конце недели вернёт помещение пустым и сдаст ключи. А я предупредил, что завтра утром придёт мой транспорт, и мы вывезем арматуру со склада Гены. После вывоза я обещал оставить ключи сторожу. Сторож покивал, сказал, что они только регистрируют номера автомобилей на въезде-выезде да записывают — от каких складов идёт вывоз грузов.

Кирилл мотнул головой и напряжённо улыбнулся:

— Я тогда ещё пошутил, мол, кому надо сторожить арматуру и вообще весь этот металлопрокат! Кто же его украдёт?! Да не учёл, что это уже не Советский Союз с его тотальным учётом и контролем да с мелкими карманными воришками в автобусах. Сейчас-то пришло время жуликов крупных. Хищных!

Кирилл непроизвольно сжал кулаки:

— Гена тогда настоял, чтобы мы поехали ко мне в контору и чтобы я срочно рассчитался с ним. Я был весь на воздусях от радости, барыши в уме подсчитывал. Такую сделку выгодную провернул!

Игорь Олегович неожиданно ухмыльнулся, и Кирилл немного смутился, но рассказ продолжил дальше:

— В общем, приехали ко мне. Я достал из сейфа две пачки новеньких баксов и отдал ему. Гена пачки распушил, проверил, не куклы ли, но пересчитывать не стал, запихнул в боковой карман пиджака. Я предложил ему выпить коньячку — обмыть сделку. Но он отказался, сказал, что спешит. Ушёл. Я позвонил в АТКУС2, заказал два спецвоза и автопогрузчик с утра и на весь день. Я всегда заказываю спецтехнику в АТКУСЕ, там дешевле за наличный расчёт. У меня-то в фирме своих только два бортовых «газика». В общем, ничто не предвещало беды...

Кирилл подтянул кружку, намереваясь сделать глоток, но та была пуста. Нервно отодвинув её, поднял руку и дважды громко щёлкнул пальцами. Затем продолжил:

— На следующий день утром поехала моя бригада на склад за арматурой. Я бригадиру Толику ключи вручил лично перед отправкой. Спецтранспорт должен был ждать возле проходной на промбазе. Всё как обычно...

Подбежала официантка Света: поставила на стол новую кружку с квасом и забрала пустую. Кинула вопросительный взгляд на Игоря Олеговича. Тот решился:

— Мне тогда тоже кваску, пожалуйста.

Официантка исчезла. Кирилл сделал несколько больших глотков, вытер с губ пену.

— Через час раздаётся у меня в конторе звонок. Это Толик звонил. Нервно так сообщает, что склад совсем пустой и никакой арматуры в нём нету! Я сорвался туда. Приезжаю...

Снова подлетевшая официантка поставила кружку с квасом перед Игорем Олеговичем. Тот одобрительно кивнул. Света показала ему свой фирменный полуоскал и удалилась за стойку. Игорь Олегович аккуратно отпил, причмокнул и довольно покивал головой:

— Дальше! — почти приказал он.

Кирилл был в запале от рассказа, сцеплял и расцеплял пальцы, похрустывая суставами:

— Приехал я... Мать честная! Склад действительно пустой! Толик стоит растерянный. Мужики из бригады напуганные. Впервые такая оказия случилась! Что делать?! Кинулся я к сторожу. Тот спокойно так смотрит на меня рыбьими глазами и заявляет, что никто ни вчера, ни сегодня арматуру с территории промбазы не вывозил. Ворота промбазы со вчерашнего дня никто не открывал вообще. При обходе и вечером, и ночью, и ранним утром все ангары были заперты и все замки висели на своих местах. Никакого постороннего движения на территории не наблюдали. Я был в шоке!..

Кирилл сделал ещё несколько глотков и судорожно вздохнул:

— Отпустил я спецвозы, пришлось заплатить за полсмены, и сразу же поспешил в милицию. Мне сначала в голову не приходило, что это Гена провернул аферу, думал, просто жулики арматуру украли. В ментовке... — Кирилл, спохватившись, на секунду смутился, но не заметив недовольной реакции у собеседника, продолжил в прежнем тоне.— В ментовке знакомый работал, Серёжа Потапов, он сразу же выезд на место организовал. Осмотрели всё: замки целые, не взломанные, снег плотно укатан, следов нет. Опросили сторожа, начальничка местного, пару грузчиков с соседних складов. Составили протокол. Приняли менты мою заяву неохотно и уехали восвояси. А я кинулся искать Гену — он кабинетик арендовал в «Горстрое». Но там никого не было, кабинетик закрыт, и Гену никто не видел. Исчез Гена!

Кирилл побарабанил пальцами по столу:

— Неделю я не мог отыскать Гену. И менты всю неделю молчали. Хотя я каждый день им названивал — интересовался, как продвигается розыск похищенного. Через неделю менты Гену всё-таки отыскали, он в соседнем районе у тётки гостил! Пригласили его в отдел — он приехал. И я тоже. Нам очную ставку. Мол, что да как?! Я всё рассказал, как было. Гена с невозмутимым видом рассказал то же самое, что и я — всё подтвердил. Мол, продал мне металл, передал ключи от склада на месте, получил с меня деньги в моей конторе и уехал из города. Знать ничего он не знает! Кто украл металл?! Куда он делся?! И на меня так глядел! С такой детской непосредственностью! Мол, как же я посмел его заподозрить в чём-либо?!

В общем, ничего не дала очная ставка! Подписал Гена протокол допроса. Я тоже. И отпустили Гену...

Ну и тогда Серёжа Потапов говорит мне, что Гена, мол, не при делах, что у него алиби. А металл упёр кто-то посторонний. И вообще, сделка-то незаконная! Без договора и за наличный расчёт. Да ещё и в иностранной валюте. Потапов мне так прямо и сказал, что дело тухлое. Что арматуру вряд ли отыщут. Её, скорее всего, спёрли начальники промбазы. Ночью перекинули в какой-нибудь соседний ангар. А там у многих хранится и арматура, и прочий металлопрокат. Как мою-то арматуру опознать?! Да и обыск складов никто не разрешит...

В общем, пожалел Серёжа Потапов, что опрометчиво связался со мной, что дело завёл не подумав, что теперь висяк3 будет на нём...

Я Серёже-то за хлопоты стодолларовую купюру на погон положил. Он взял — не побрезговал...

Игорь Олегович отпил полкружки:

— Хороший квас! Холодный. Я раньше здесь только пиво пробовал. Но и квас у них отменный. Рассказывай дальше!

— Ну, погоревал я, погоревал. Всё-таки на двадцать тонн баксов меня кинули! Сумма существенная! По крайней мере, для меня! Я как раз собирался новый грузовик покупать и так попал на деньги!..— с досады Кирилл сильно дёрнул головой.— А через три месяца, уже в марте, я случайно узнал, что Гена где-то по пьяни прихвастнул, что, мол, крупно он обул Кирюшу Никонова, мол, как лоха развёл на двадцать тысяч долларов. Доброжелатели мне поведали, что Гена бахвалится своим кидаловом! Тут мои подозрения на его счёт и укрепились. Обидно мне стало...

Кирилл допил квас и громко стукнул пустой кружкой о стол.

— Поехал я к нему... Адресок верные люди подсказали... Зависал тогда Гена у одной бабы. Она мне и открыла. Я — в квартиру! Там Гена, поддатый, на диване развалился. Меня увидал, обрадовался, мол, «привет, дружбан». Я ему сразу же: «Поясни тему!» Он: «Какую?» — «Да ходят гнилые базары про то, что ты меня на деньги развёл». Гена рожу удивлённую делает: «Кирюха, да ты что?!» Я ему конкретно: «Ты арматуру спёр? Ты меня на деньги кинул?» А он вдруг в лице так резко поменялся, приосанился, добродушие его в миг улетучилось, и он мне жёстко так заявляет: «А хотя бы и я! И что ты мне сделаешь?! Чем докажешь?!»

У меня в глазах тогда потемнело от такой наглости. Сцепились мы. Гена-то не сильно крепкий, я его просто придушил бы. Да баба его завизжала, громкий хай подняла, водой холодной меня из ведра окатила. Соседи сбежались. Гена кричит, что бандит у него деньги вымогает, убить грозится. На меня пальцем показывает — мол, я бандит! Соседи зароптали, про милицию заголосили. Убрался я подобру-поздорову. Не в моих интересах было попадать в милицейскую хронику...

На следующий день я к Серёже Потапову. Мол, Гена виноват — сам признался, что развёл меня. Помоги наказать мерзавца! Но Серёжа в тот день старлея4 получил, на повышение пошёл. Да и друзья у него завелись уже посолиднее меня. Не сподручно ему стало возиться по всяким мелочам. Отказал Серёжа в помощи. Отказал!..

Но меня обида всё время терзала! Решил я сам наказать Гену. Принялся искать его, но он как в воду канул. Я подумал уже, что он уехал из города с концами. Ищи его теперь — страна-то большая! Да мелькнул он где-то в городе пару недель назад. Вот я и решил обратиться к Евгению Александровичу за помощью. Он уже к вам перенаправил. А вы этого гада за три дня сыскали. Спасибо!

Кирилл наконец замолчал.

 

5.

После некоторой паузы заговорил Игорь Олегович:

— История мне в целом понятна... — он наклонился вперёд и начал пальцами покручивать кружку туда-сюда.— Я согласился тебе помочь только потому, что за тебя попросил Евгений Александрович. Он меня пару раз крупно выручал, и я к нему с большим уважением отношусь...

Да и про тебя я навёл справки. Бизнес у тебя легальный. С криминалом ты никогда не связывался. Дела у тебя идут ровно. Как я понял, деньги в твоей фирме крутятся не особо большие, но зато со стабильным доходом. На чужой бизнес ты тоже не посягаешь — работаешь на своей поляне. И Евгений Александрович оказывает тебе своё покровительство. В общем, деловая репутация у тебя вполне приличная.

Кирилл самодовольно улыбнулся и добродушно развёл руками. Игорь Олегович улыбнулся в ответ, показав ряд крупных белых зубов:

— Хотя... Но об этом речь дальше пойдёт. А что ты знаешь про меня и мою контору?

Кирилл не ожидал такого вопроса и ответил немного растерянно:

— Ну... Только общих чертах... Евгений Александрович рекомендовал к вам... К тебе... обратиться. Знаю только, что ты очень серьёзный и опытный человек и умеешь разруливать деликатные проблемы. Да и твоё детективное бюро имеет солидную репутацию...

Кирилл слукавил. Он хорошо знал биографию Игоря Туманова. Ещё пять лет назад Игорь Олегович был большим милицейским начальником в городе. Говорили, что он был правильным и неподкупным милиционером и поэтому в начале девяностых его и выжили из органов — не вписался в новые реалии!

Игорь Олегович отодвинул кружку с недопитым квасом в сторону и, положив локти на стол, произнёс с твёрдостью:

— Я открыл самое первое в городе частное детективное агентство и уже заработал себе авторитет больше, чем он был у меня, когда я командовал угрозыском. Я дорожу своей репутацией и стараюсь вести все свои дела по закону,— Туманов пристально поглядел в глаза Кириллу, и тот выдержал его жёсткий взгляд.

— По твоей просьбе мы разыскали этого Гену — это было не очень трудно. Он сейчас прячется на даче у одной своей знакомой и в городе почти не показывается. На нём ещё много всяких мелких косяков висит. А твой случай, пожалуй, самый крупный. По деньгам, разумеется,— понизив голос, Туманов спросил прямо:

— Так чего ты хочешь с ним сделать?

Кирилл на минуту задумался, затем неуверенно произнёс:

— Хочу вернуть свои деньги... И наказать мерзавца за кидняк!

Игорь Олегович задвигал челюстью, выпятив подбородок и, помедлив, неторопливо ответил:

— Деньги ты уже точно не вернёшь... С Гены нечего взять. Фирма была не его, он — лишь зицпредседатель... Квартиры у него нет — оставил жене после развода... Машину у него отобрали ещё в прошлом году за карточный долг... Да и сам Гена всего лишь шестёрка... Он работал под Тереховым. Слыхал о таком?

Кирилл подтвердил:

— Да. Конечно. Авторитетный человек. Занимается отжатием бизнеса у торгашей. Говорят, что он тоже под кем-то работает. Слишком много торговых точек он под себя подмял, один бы не справился.

— Точно! — согласился Игорь Олегович.— Терехов работает в связке с Газизовым. А Газизов заведует промбазой и сдаёт коммерсантам в аренду ангары под склады. Понимаешь, к чему я клоню?

Кирилл намёк понял сразу:

— Значит, Потапов был прав?! Кто-то из промбазовских украл мою арматуру?

— Не совсем так,— покачал головой Туманов.— Никакой арматуры у Гены и не было. Терехов дал ему какой-то металлопрокат, тот нашёл клиента, показал на складе якобы свой товар, продал, получил деньги и свалил. Ночью прокат забрали и вернули на тот склад, где он и был раньше. Ты же видел только груды из пачек арматуры, а что там под ними — не видел? Там, может, всего и надо было тонн двадцать накидать с горкой и показать покупателю. А ночью разобрать «куклу» из металлопроката можно всего за пару часов двумя автоподъёмниками. И сторожа ничего не заметят. Хотя не заметить возню возле склада трудно... Может, сторожа в теме, а может, и просто пьяными продрыхли в сторожке и на самом деле ничего не слыхали и не видали.

— Значит, так всё и было на самом деле? — Кирилл снова начал злиться от того, что стала проясняться примитивная мошенническая схема.

— Наиболее вероятно, что именно так всё и было,— подтвердил Игорь Олегович.— Терехов с Геной таким образом развели ещё нескольких иногородних клиентов. Те повозбухали, да ничего доказать не сумели и разъехались не солоно хлебавши. Местных они пока что не трогали.

У Кирилла сильно заколотилось сердце:

— А кого-нибудь Гена ещё кинул в нашем городе?

— Ну, в нашем городе по-крупному он только тебя кинул. Ты первая жертва такого масштаба. По мелочам-то тут много разных кидал промышляют. В основном в торговле. Лавочники друг друга частенько кидают и разводят, но тоже всё по мелкому. Но вот кинуть солидного бизнесмена на двадцать тысяч долларов — это серьёзный прецедент в нашей уголовной практике!

— Но почему?! Почему Гене пришло в голову кинуть именно меня? Ведь у нас строительством не только я один занимаюсь! Кроме меня, ещё десяток фирм строят разные объекты и в городе, и по области, и спрос на арматуру всегда есть у всех. Почему Гена других-то не развёл? Почему только меня?!

Туманов внимательно разглядывал Кирилла, понимал его эмоции и очень деликатно произнёс:

— Потому что он тебя не боится.

— А других боится?

— Других боится,— подтвердил Туманов.— Мошенники отваживаются на развод только тех, кого не боятся и кто не даст им сдачи. Тех, кто может за себя постоять, обычно не трогают. А если они знают наверняка, что ответки не будет, то действуют нагло и решительно.

— Значит, меня можно трогать безнаказанно? Значит, у меня репутация белого и пушистого зайчика?! — выкрикнул Кирилл.

Кто-то из сидящих в зале оглянулся на него.

— Не шуми! — попросил Туманов.— Ты же воспитанный интеллигентный человек. Политехнический институт окончил. Инженер-строитель. Ты же не из братков и не из блатных. Многие про тебя слышали. Многие знают, что ты сам по себе и ни с кем не связан — ни с ворами, ни с бандитами, ни с ментами. Как говорят в интеллигентных кругах: «Один на льдине!» — Игорь Олегович изобразил грустную улыбку.— Говоря совсем по-простому — крыши у тебя нет...

Туманов почему-то оглянулся и внимательно поглядел на двух мужиков, сидевших поодаль с недопитыми кружками кваса и вроде бы о чём-то беседующих с глубокомысленным видом. Игорь Олегович вернул взгляд на Кирилла и продолжил:

— Евгений Александрович не в счёт. Он крупный чиновник, и у него, кроме личного авторитета и связей, больше ничего нет. У тебя, конечно, тоже есть связи с большими людьми, но их недостаточно, чтобы тебя прикрывать по-серьёзному. Нынче-то ведь сила у человека с пистолетом. А у тебя нет ни человека с пистолетом, ни самого пистолета! — Туманов иронично усмехнулся, пытаясь шутить.— Так что многие считают, что ты толковый, но довольно безобидный коммерсант и что никто за тебя не подпишется в случае серьёзных наездов. Таково мнение о тебе в деловых кругах нашего города!

Кирилл напряжённо молчал. Кровь заиграла в нём и прилила к голове. Наконец он спросил с лёгким раздражением:

— Значит, ты уже всё знал о моём деле? Зачем же тогда я тут соловьём заливался?!

— Я не всё знал, поэтому хотел уточнить некоторые детали,— с саркастической ухмылкой ответил Игорь Олегович.— И заодно изучить твой психологический портрет.

— Изучили?! — Кирилл уже не мог сдерживать раздражение. Но Туманов, не реагируя на его эмоции, спокойно продолжил разговор:

— Скажи, пожалуйста, ты вообще давно бизнесом занимаешься?

Кирилл подумал: «Чего спрашиваешь, если сам всё про меня знаешь!» Но вслух произнёс:

— С осени девяносто первого. Сразу после августовского путча я пошёл регистрировать малое предприятие. Потому что мне всё стало ясно как белый день! Стране пришла хана! И теперь надо приспосабливаться к новой жизни. А в новой жизни понадобится много денег. Так что с октября девяносто первого я начал своё собственное дело. Из прорабов я ушёл и успел сманить нескольких толковых строителей. Да и у бывшего начальника стройконторы забрал в длительную аренду пустующие помещения. Так что у меня изначально была кое-какая производственная база. Потом раскрутился понемногу.

Игорь Олегович добродушно кивал.

— Я удивляюсь, что тебя вообще до сих пор никто по-крупному не пощипал! — Туманов печально улыбнулся, выгнув губы.— Удивляюсь, что на тебя ни разу всерьёз не наехала ни братва, ни гопота, ни менты, ни налоговая!.. Просто везунчик какой-то!

Кирилл пожал плечами. Туманов продолжал:

— У тебя ведь не простой бизнес. Не торговля, не спекуляции. У тебя бизнес производственный: стройки, ремонты, пуски-наладки, механизмы. Таким бизнесом не каждый сможет руководить — это сложно! Поэтому тебя и не трогали до поры до времени. Но как только ты чуть-чуть повыше поднимешься, местные шакалы тебя сожрут моментально. Случай с Геной — это лишь первый звонок. Пробный шар, так сказать.

Кирилл решился взглянуть в глаза Туманову. Тот смотрел на него с покровительственной улыбкой уверенного в себе старшего товарища. И это почему-то вызвало сильное раздражение у Кирилла, но он набрался терпения продолжить разговор до конца.

Игорь Олегович тяжело вздохнул:

— Так вот, Кирилл, положение у тебя в городе и в бизнесе не такое уж и прочное. Просто тебе везло до сих пор. Ты удачливый и осторожный парень. Но ситуация изменилась! Многие уже слыхали о кидалове Гены, он сам многим растрепал языком, и теперь все будут ждать развязки.

— Какой развязки?! — поинтересовался Кирилл, почувствовав неприятный трепет в сердце, и уже сам в глубине души знал ответ на свой вопрос.

Туманов посмотрел на него с укором, он понимал, что жестокие реалии нынешнего времени требуют жёстких ответов и решительных действий. Он наклонился ближе к Кириллу:

— Кирилл, пожалуйста, говори со мной откровенно! Этот разговор останется только между нами. Ты друг Евгения Александровича, и я его друг. Это значит, что мы оба приличные люди, а не криминальная шушера. У тебя возникли проблемы. Ты обратился ко мне. Я тебе помог. Пока что совсем немного — отыскал твоего обидчика. Но я хочу помочь тебе и дальше. По идейным соображениям. Я хочу помочь нормальному порядочному парню продолжать заниматься своим делом честно и без опаски. Иначе, если сожрут тебя и таких, как ты, то на ваше место придут стаи прожорливых и беспринципных хищников. Так что доверься мне и будь со мной откровенен. Если, конечно, хочешь, чтобы я помог тебе по-настоящему.

Туманов откинулся назад, скрестил руки на груди и принялся глядеть на Кирилла с выжидательным прищуром.

Кирилл задумался — разговор принимал характер гораздо более серьёзный, чем он предполагал.

 

6.

— Игорь, а что бы ты сделал на моём месте?.. Как бы ты поступил с обидчиком?

Туманов, вероятно, ожидал такого вопроса. Он резко наклонился вперёд и, вытянув бычью шею, приблизился к Кириллу вплотную. Произнёс негромко, но с металлическим тембром в голосе:

— На твоём месте я бы просто убил своего обидчика! — помолчав, добавил,— И на своём месте тоже. Прощать обиды, особенно если это касается денег и репутации,— нельзя!

Игорь Олегович снова откинулся назад и поглядел на Кирилла уже со строгим превосходством и некоторой надменностью.

Кирилла особо не смутили слова Туманова, потому что он и сам не раз строил в мыслях жестокие планы насчёт подлеца Гены. Мечталось о мести, медленной, неотвратимой и кровавой. Иногда Кирилл заходил в своих коварных помыслах слишком далеко: пытки, мучение, медленное умерщвление, расчленение. Но вовремя спохватывался, старался отгонять эти дурные мысли, понимая, что они постепенно захватывают его всё сильнее и сильнее. Кирилл пытался мысленно простить Гену-мошенника, успокоиться и продолжить жить и работать дальше, навсегда вычеркнув этот неприятный случай из своей жизни. Ему это даже удавалось на некоторое время, но проходили две-три недели, и мысль о мести опять выползала из каких-то тёмных уголков его души, с новой силой охватывала сознание и будоражила все чувства. Поняв, что не справится с навязчивой мыслью о мести, Кирилл решил всё-таки отыскать Гену и как-нибудь наказать его, успокоив и своё самолюбие, и свою совесть, и свою душу. Это решение привело Кирилла к встрече с Тумановым.

— Я хорошо понимаю твои чувства,— заговорил Игорь Олегович.— Я сам пару раз попадал в такую ситуацию. Нет, не на деньги попадал! Моё профессиональное достоинство несколько раз унижали чрезвычайно сильно. При свидетелях. При моих же подчинённых! И первым моим желанием было — умертвить обидчика... Но пёс тем и отличается от волка, что он никогда не загрызёт человека. Покусать может, а убить — никогда! А волк загрызёт без всяких колебаний! Хотя, конечно, могут быть исключения. Например, если собака бешеная или волк кастрированный! Тогда больная собака сможет загрызть человека, а волк только потявкать и повилять хвостом!..

Я стал милиционером ещё в советское время. По своей доброй воле стал. Потому что с детства мечтал быть защитником людей. Я давал присягу служить закону и охранять порядок! А у меня всё это отобрали! Отобрали право и обязанность служить Родине и защищать народ! Как будто из моей груди вырвали сердце и выкинули в мусор! — Туманов с досадой несильно стукнул кулаком по столу, он сохранял самообладание. Голос его рокотал, становясь то тише, то громче, но до чужих ушей не долетал:

— Я не стал волком! И не стал хищником! Я остался верным псом — охранителем, сторожем, защитником! Легавым! И я не могу загрызть человека насмерть. Это как клятва Гиппократа, данная врачом один раз и на всю жизнь. Или как клятва священника при рукоположении — не убий! Незримая черта стоит передо мною и не позволяет перешагнуть её... А ты... Да вообще все вы, гражданские, вы не обременены такой клятвой. Вы не давали священной присяги. Поэтому вы свободны в своих поступках и действиях!

Теперь уже Кирилл пригнулся к Туманову и задал прямой вопрос:

— Так вы... Игорь Олегович... советуете мне убить Гену?

Туманов снова пригнулся вперёд — они едва не коснулись друг друга лбами.

— А ты разве не хочешь его убить? — Игорь Олегович глядел на Кирилла в упор, и голос его стал зловещим.— Ты же именно для этого и просил его разыскать?! Я разыскал. И что ты теперь намерен с ним сделать? Просто поколотить и отпустить? Как после школьной ссоры из-за девочки? Да уже на следующий день весь город будет знать, что ты просто мягкотелый слабак!..

А потом жди серьёзных гостей! Тебе вежливо предложат накатать крышу, настелить полы, оградку покрасить... на твоей могилке! И самое лёгкое, что с тобой может случиться,— это ежемесячные и регулярные отстёгивания мзды в фонд помощи ветеранам уголовного мира. Или попросят взять в долю какого-нибудь тихого Фунта. С долей этак в восемьдесят процентов. Или просто заставят переписать твою фирму на какого-нибудь Ивана Макаровича. А тебе предложат должность сторожа или водителя для нового директора фирмы. Я посмотрю тогда, как ты начнёшь действовать! Ко мне прибежишь? К Евгению Александровичу? А у нас своей частной армии пока что нет! Мы к тебе пожизненно легион приставить не сможем. И к семье твоей...

Напоминание о семье сильно задело Кирилла. Острая мысль о сыне пронзила его. «Надо позвонить в больницу! — подумал он,— узнать, как идёт лечение?! Помогает ли импортное лекарство?»

Туманов уже совсем сердито глядел на Кирилла.

— Я жду твоего решения. Прямо сейчас! И пора уже заканчивать разговор! — Игорь Олегович демонстративно поглядел на свои наручные часы. Кирилл сделал то же самое — разговор длился уже более получаса. Нужно было принимать решение.

Кирилл и без выпадов Туманова прекрасно понимал все расклады в сложившейся ситуации. Не трогать Гену и забыть про его обидное мошенничество? Сильно это не подмочит репутацию, но, как верно заметил Игорь Олегович, не позволит защититься от дальнейших провокаций и наездов. Отсидеться, отмолчаться, сделать вид, что никакого кидалова не было,— это значит закрепить за собой репутацию позорного терпилы. И тогда мошенники, кидалы, жулики и просто рэкетиры выстроятся в очередь, чтобы проверить на прочность и бизнес Кирилла, и его самого. Чего доброго, будут давить и на семью. А они обязательно будут давить на его семью! Кириллу стало неприятно от всех этих мыслей.

«Надо действительно что-то предпринимать! Надо решаться!» — думал он. Ещё вспомнил о недавнем разговоре с Евгением Александровичем. Тот завёл речь о начале крупного жилищного строительства в пригородах. Область, город и частные инвесторы собрались вложить большие средства в строительство многоэтажных домов в городской черте. Ещё подключалась федеральная программа по переселению людей с Крайнего Севера — деньги должны пойти огромные.

«Твоя фирма, Кирилл, одна из самых надёжных! — говорил Евгений Александрович.— Поэтому ты у нас стоишь первым в списке на получение заказа. Даже если ты возьмёшься только за фундаменты и ростверки, то уже лет на пять обеспечишь себя гарантированной работой. И обогатишься! А если ещё осилишь монтаж и общестроительные работы, то, считай, золотая жила будет у тебя в руках. Тогда и о маленькой доле для дяди Жени подумай!» — Евгений Александрович задорно подмигнул при этих словах. «Разумеется! Для вас благодарность наша не будет иметь пределов!» — в шутку ответил Кирилл. Он почувствовал тогда, что вот она, удача, уже почти в его руках! Для этого нужно только лишь набраться терпения и не допустить какой-нибудь глупой оплошности. И сейчас, в этот момент, Кирилл остро понимал, что может допустить роковую и непростительную ошибку. Если смалодушничает!

Не трогать Гену и получить репутацию лоха и терпилы? Или грохнуть Гену и заработать репутацию крутого парня, к которому опасно приближаться? А если убийство Гены вскроется? Если он даже сам по себе исчезнет, то потом наверняка поползут слухи, что, дескать, он, Кирилл, виноват в его смерти? Тогда ещё хуже — посадят в тюрьму! Тогда он наверняка потеряет всё: и бизнес, и семью, и жизнь! И снова Кирилла кольнула мысль о сыне.

«Сейчас позвоню. Прямо отсюда. Здесь есть телефон у бармена»,— подумал Кирилл.

Время шло. Секунды кололи виски. Надо было принимать решение. Туманов, сидя напротив, положил перед собой на стол правую руку и начал медленно сжимать и разжимать свой огромный кулачище — как будто пульсировало сердце в томительном ожидании.

У Кирилла сильно стучало в груди и шумело в ушах, перед глазами всё плыло, голова налилась тяжестью... Наконец, он решился, мотнул головой и твёрдо произнёс:

— Убью!

Туманов, видимо, не ожидал такого ответа и невольно расплылся в довольной улыбке, одобрительно закивал своей большой бульдожьей головой:

— Правильное решение! По-другому...

Кирилл поспешно перебил его:

— Но вы должны мне помочь!

Туманов наклонился ближе, кивнул:

— Я готов! Весь внимание.

Кирилл заговорил почти механически, как будто по написанному, сам удивляясь своей внезапной решимости:

— Возьмите его... доставьте в какое-нибудь укромное место. Там я его заберу... И...

У Кирилла не было точного плана, и он рассчитывал на совет и деятельную помощь Туманова. Тот с готовностью начал излагать свой план действий.

— Понятно, что ты никогда такого ещё не делал,— Игорь Олегович говорил вполголоса, но очень внятно.— Всё когда-нибудь совершается впервые! Теперь послушай. Я продумывал эту операцию, да и практический опыт у меня тоже имеется.

Туманов ещё раз оглянулся, окинул взглядом немногочисленных посетителей, сидевших за своими столами, и продолжил:

— В общем, сделаем так. Сейчас мы разъедемся. Через пару часов мои ребята захватят Гену и подержат его в каком-нибудь изоляторе. Ты — ровно в семь часов вечера подъедешь к повороту на село Стасово. Знаешь, где это?

Кирилл кивнул:

— Знаю, в двадцати километрах на север.

— Точно. После поворота на Стасово проедешь семь километров. Затем повернёшь налево на просёлочную дорогу без указателя. Проедешь в лес ещё километров пять и увидишь два заброшенных сарая — это бывшие склады «Заготконторы». Там мы и будем тебя ждать. В девятнадцать часов. Постарайся не опаздывать!

Кирилл снова кивнул.

— Передадим тебе Гену с рук на руки. Везти его никуда не понадобится. Отведёшь глубже в лес — это густой сосновый бор. Есть там пара неглубоких оврагов. Заставишь его выкопать яму и пристрелишь. Как собаку. Затем прикопаешь труп и закидаешь ветками. Там его точно никто не найдёт. А если и найдут, то уже ничего не восстановят. Преступление будет нераскрываемое! Если только ты сам не сознаешься и не укажешь место.— Туманов злобно усмехнулся.— Но ты же ведь не дурак? В тюрьму-то не захочешь идти добровольно?

Кирилл слушал с интересом, внутренне уже на всё согласившись. Гену вряд ли кто-нибудь станет искать, и если он исчезнет с концами, пойдёт слух, что его грохнули — наказали за кидняки и прочие шалости. И наверняка будут судачить, что грохнул, скорее всего, Кирилл Никонов. Потому что, судя по его успешным делам, авторитет у него железобетонный, и солидные люди с ним считаются.

Кирилл окончательно утвердился в намерении прикончить мошенника Гену. И к нему мгновенно вернулись уверенность и хладнокровие — он снова обрёл нормальное состояние. Сердце успокоилось, и в голове прояснилось.

— У меня нет оружия,— произнёс Кирилл.

Туманов протянул руку и накрыл ладонь Кирилла, одобрительно похлопав:

— Молодец! Всё правильно! Надо быть мужиком. Ствол я тебе подгоню.

Кирилл выдернул ладонь из-под руки Туманова и отвёл в сторону.

— И ещё,— Игорь Олегович перешёл на очень тихий голос,— не езди за город на своей «Волге». Возьми какую-нибудь другую машину — попроще, незаметнее.

— У меня есть старый армейский уазик — на нём приеду.

— Хорошо,— одобрил Туманов,— только номер подскажи! На всякий случай.

Кирилл продиктовал номер автомобиля, на котором собирался приехать вечером. Игорь Олегович записывать не стал — запомнил.

— Вроде бы всё обсудили? — спросил он.— Хотя... Давай сразу по деньгам решим.

— Давай! — охотно согласился Кирилл.

— Мы договорились с тобой, что розыск стоит три тысячи долларов. Тысячу ты уже дал в качестве аванса. Мы Гену нашли — осталось ещё две тысячи... Теперь. Наше участие в операции будет тебе стоить пять тысяч долларов. Ну, и за ствол ещё тысячу.

— Мне ствол насовсем не нужен. Дайте на время попользоваться, напрокат, потом верну! — Кирилл уже с некоторым азартом включился в обсуждение деталей.

— Что значит «напрокат»? Ты про трассологию слыхал? Ствол даже от одноразового употребления приходит в негодность. Куда я его потом дену, если на нём будет мокруха висеть? Ты уж купи его в собственность, как следует, а потом сам решай, что с ним делать — выбросить или спрятать. Так что ствол пойдёт в нагрузку за услуги и стоит ровно штуку баксов!

Кирилл вынужденно согласился.

Туманов продолжил, он любил обсуждать денежную сторону соглашения:

— Значит, ещё восемь тысяч с тебя. И можешь мне сейчас дать аванс — половину.

Кирилл помотал головой:

— У меня с собой сейчас только две тысячи.

— Ну давай две! — нехотя пробурчал Игорь Олегович.

Кирилл достал бумажник, вынул двадцать купюр и протянул под столом. Туманов с равнодушным видом сунул руку под столешницу и взял деньги. Бросил взгляд на банкноты, убедился, что это доллары в нужном количестве и, перегнув купюры пополам, засунул в нагрудный карман рубахи:

— Значит, ещё должен мне шесть тысяч. Отдашь вечером.

Кирилл кивнул, подтверждая.

— Ну, до вечера?! — Туманов встал и протянул руку. Кирилл поднялся следом и ответил на рукопожатие.— Ровно в девятнадцать. Не опаздывай! И обязательно привези остальные деньги! Ждём тебя ровно час, и если ты не появишься, то мы отпустим Гену на все четыре стороны. Скажем, что ошиблись. Но деньги тебе всё равно придётся нам заплатить. Понял?

Кирилл кивнул. Туманов выбрался из-за стола и направился к выходу. Перед дверьми он оглянулся в сторону Кирилла и подбадривающе подмигнул ему.

Кирилл ещё некоторое время сидел за столом, пока его не отвлекла от раздумий официантка Света:

— Чего-нибудь ещё желаете?

— Нет, спасибо! — ответил Кирилл, подавая деньги.— Можно я позвоню от вас?

— Да, пожалуйста! — спрятав купюру в карман передника, разрешила официантка.— Телефон за стойкой. Я сейчас подам.

 

7.

Кирилл подошёл к барной стойке. Света поставила на полированную столешницу красный телефонный аппарат, старый — ещё с диском. Кирилл глянул на часы, начало второго, затем достал из кармана сложенный пополам небольшой листочек бумаги с нужными номерами телефонов и начал накручивать диск, набирая номер дежурной медсестры. После трёх длинных гудков трубку подняли:

— Алло, пульмонология! — ответил приятный женский голос.

— Здравствуйте,— Кирилл бросил взгляд на официантку, и та деликатно удалилась на кухню,— я хочу узнать, как состояние Алексея Никонова... Это его отец звонит.

На другом конце длилась долгая непонятная пауза. Затем прозвучало:

— Погодите минутку! Сейчас ваша жена подойдёт.

У Кирилла снова застучало в висках. Потянулось нестерпимое ожидание. Наконец он услышал в трубке приближающиеся звуки женского рыдания.

— Приезжа-а-ай! — проревела в трубку Ирина, и у Кирилла едва не остановилось сердце. Он моментально понял, что сейчас услышит что-то очень страшное.

— Приезжай! Срочно! Лёше очень плохо!

И хотя не прозвучало самое ужасное, оно всё же повисло где-то рядом с ним — пугающее и холодное.

— Что с Лёшей?! — с трудом выговорил Кирилл.

— Ему хуже... — Ирина сквозь судорожные всхлипы с трудом выдавливала из себя слова.— Полчаса назад... Ему внезапно стало хуже... Он снова задыхается... Губы синие... Приезжай! Срочно!

Кирилл бросил трубку и кинулся к выходу. Перед глазами всё мельтешило и прыгало из стороны в сторону. Усевшись в свою «Волгу», он попытался успокоиться — в таком состоянии ехать нельзя! Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов и с силой помотав головой, он немного пришёл в себя. Затем завёл мотор и тронулся с места.

Через полчаса Кирилл затормозил возле больницы. Он бегом пробежал от проходной у ворот до корпуса, промчался через вестибюль и взлетел на второй этаж. Никто его не останавливал и даже не окликал. Дверь в пятнадцатую палату была открыта, и Кирилл увидел, что кровать, на которой ещё утром лежал его сын, пуста — только смятая простыня и тонкая подушка с синим больничным штампом на уголке. Он оглянулся — за столом дежурной по-прежнему пусто. Кирилл кинулся к кабинету Колбина, но тот был заперт. Тогда он бросился к кабинету, на котором было написано «Процедурный». Распахнув дверь и увидав медсестру в белом халате и с марлевой повязкой на лице, поднявшую на него настороженный взгляд, он выкрикнул:

— Где мой сын?! Где Лёша Никонов? Что с ним?

— Погодите! Погодите, пожалуйста! — медсестра спешно выскочила из-за стола и крепко схватила его за руки.— Успокойтесь! Лёша сейчас в реанимации! Ему делают интенсивную терапию.

— Где врач? Где Колбин! Я же привёз ему лекарство! — выкрикивал Кирилл. Ему самому было трудно дышать, в горле что-то клокотало и затекало внутрь, в трахею; слова вырывались с бульканьем и клокотанием:

— Я же привёз лекарство! Доктор сказал, что оно поможет. Где моя жена?

Кирилл закашлялся, и на пол обильно брызнула пенистая слизь с кровью. Дышать стало легче, но ноги его уже не держали. Медсестра подхватила Кирилла и подтолкнула к кушетке, на которую он грузно осел, совсем потеряв силы. Резкий запах нашатыря, сунутого под нос, немного привёл в чувство.

— Успокойтесь! — повелительно прикрикнула медсестра.— У вас уже сосуды в горле полопались! Ещё немного, и у вас случится удар. Держите себя в руках! Вы же мужчина!

Кирилл мутным взглядом посмотрел на медсестру, она стянула с лица марлевую повязку, и он разглядел круглое строгое лицо немолодой женщины.

— Скажите, где жена? — пробормотал Кирилл.— Я хочу видеть её.

Ему хотелось плакать, но слёзы прикипели где-то внутри: жгли и не протекали наружу!

— Пойдёмте! Она возле реанимации,— медсестра помогла Кириллу встать на ноги и, держа под руку, повела его в дальний конец коридора. Там, возле остеклённой двустворчатой двери, на кушетке, сидела совсем чужая женщина. Она подняла лицо и поглядела на Кирилла безумными глазами — это была Ирина. Но Кирилл, пугаясь, не узнавал её — так сильно она изменилась!

Медсестра усадила его рядом с женой:

— Ждите здесь! Врач скоро выйдет.

Она удалилась в свой кабинет и вернулась через пару минут, принеся на маленьком белом подносе два пластиковых стаканчика с налитой до половины прозрачной жидкостью:

— Вот, выпейте! Это успокоительное.

Кирилл и Ирина послушно выпили из стаканчиков горьковатое лекарство. Медсестра ушла, оставив их вдвоём.

Они молча сидели минут пятнадцать, может, дольше, пока Кирилл не решился заговорить:

— Я же привёз необходимое лекарство. Врач ведь начал лечение. Он обещал, что это поможет. Почему Лёше стало хуже?

Ирина ответила совсем глухим, сорванным до хрипоты голосом:

— Сначала ему стало лучше... Лёша заснул и дышал уже легче. Но без двадцати час, я как раз на свои часы поглядела и подумала о тебе, Лёша вдруг закашлялся, и у него снова начался сильный приступ. Прибежал Колбин. Лёша потерял сознание. Его перевезли сюда, в реанимацию... И до сих пор все врачи там... Уже полтора часа! — Ирина с силой, почти ударив себя, закрыла ладонями лицо и прохрипела.— Я уже не могу ждать!

Кирилл обнял Ирину за плечи и подтянул к себе, но она напряглась и не поддалась ему, отклонилась от него в противоположную сторону, не желая приблизиться. Он отпустил её, и она откинула голову назад, упёршись в стену и задрав подбородок; устремила взгляд в потолок, затем закрыла глаза и тихо тоскливо замычала. Кириллу стало страшно. Он впервые видел свою жену такой. Она как будто постарела лет на двадцать. На лице приятной тридцатилетней женщины проступили морщины и обозначилось почти звериное выражение испуганной отчаявшейся самки. Кирилл отвёл взгляд от несчастной жены и опустил голову, упёршись лбом в кулаки.

Так они просидели ещё некоторое время, и только едва слышное гудение ламп дневного света чуть-чуть разбавляло мёртвую тишину. Не было слышно ни пациентов, ни медперсонала, как будто вымерла вся больница, и только Кирилл с Ириной одни застряли в безжизненном пространстве белого электрического света.

Внезапно распахнулась дверь реанимации и вышел, почти выскочил, врач. Он сдёрнул марлевую повязку. Его лицо было бледным и растерянным.

Кирилл моментально вскочил на ноги, а Ирина осталась сидеть и только сильнее зажмурила глаза, ожидая услышать окончательный приговор...

Врач поглядел на Кирилла лихорадочно блестящими глазами и отвёл взгляд:

— Он жив... Пока ещё жив! — голос Колбина скрежетал, как будто ржавый нож скоблил по стальному листу, вызывая у Кирилла неудержимую дрожь по всему телу.— Я сделал всё, что мог. Но результат непредсказуем. Сейчас он в медикаментозной коме и на искусственной вентиляции лёгких. Состояние стабильно тяжёлое.

Кирилл шагнул к врачу и спросил с еле сдерживаемым надрывом:

— Доктор, скажите, почему не помогло лекарство?!

Анатолий Андреевич устало присел на кушетку рядом с Ириной, она даже не повернула головы, но открыла пустые глаза, ожидая ответа.

— Это очень эффективный препарат,— Колбин говорил медленно, тщательно подбирая слова. Его одолевали страшная усталость и опустошённость. Ещё тяжелее ему было отвечать родителям ребёнка, которого он отчаянно пытался спасти.— Им лечат подобные случаи по всему миру. Я сделал сразу две инъекции, как того требует предписание, и мальчику сразу же стало легче. Воспаление пошло на убыль. Он даже стал дышать ровнее и спокойно уснул. Но через некоторое время ему совершено внезапно стало хуже. Приступ возобновился с новой силой! И я не могу дать этому объяснения! Поверьте, я сделал всё, что было в моих силах!

Ирина снова закрыла глаза и тихо замотала головой из стороны в сторону, а Кирилл совершенно не знал, о чём ещё спросить врача. Тот добавил лишь несколько фраз:

— Мы сделали все анализы — переносимость лекарства у него нормальная. Причин для новой аллергической реакции в больнице нет совершенно — всё вокруг стерильно! Что вызвало внезапное ухудшение — я не знаю. Давайте ждать и надеяться на лучшее! Через два часа я сделаю ему ещё одну инъекцию. Посмотрим, как будет развиваться ситуация дальше.

Колбин поднялся с кушетки и качнулся, едва не упав:

— Извините, я очень устал! Мне надо немного отдохнуть. Вы можете остаться здесь и подождать. А вы,— доктор наклонился к Ирине,— пройдите в кабинет к старшей медсестре. Она сделает вам укол, и там можно будет прилечь на кушетке. Я знаю, что вы не поедете домой, но вам обязательно надо отдохнуть и успокоиться. Вы уже много часов в напряжении.

Ирина замотала головой, не соглашаясь на предложение врача. Тот покивал головой:

— Хорошо. Оставайтесь здесь.

Анатолий Андреевич тяжёлой походкой направился в свой кабинет, но пройдя пять шагов, обернулся и, обращаясь уже к Кириллу, в растерянности застывшему возле жены, строго произнёс:

— Кирилл Петрович, зайдите, пожалуйста, ко мне!

 

8.

Кирилл следом за врачом вошёл в кабинет. Тот жестом пригласил его присесть и сам тяжело, почти упав, сел за стол, устало уронив руки перед собой. Кирилл пытался заглянуть доктору в глаза, как будто надеялся почерпнуть в них правду. Но глаза Колбина ускользали от него. Наконец через минуту, собравшись с духом, врач заговорил:

— Кирилл Петрович, вы мужчина и сможете выслушать меня без эмоций. Разговаривать с матерью всегда тяжелее.

Кирилл напрягся, предполагая, что сейчас начнётся самое страшное в его жизни.

— Я буду говорить с вами откровенно и начистоту. И рассчитываю на вашу ответную искренность.

— Анатолий Андреевич, Лёша... не выживет?! — вопрос Кирилла прозвучал резко, как будто вдребезги разбилось стекло. Врач пристально поглядел Кириллу в глаза, и это был беспощадный и холодный взгляд строгого судьи. Колбин заговорил, но уже не усталым голосом потерявшего надежду врача, а голосом воодушевлённого ещё теплящейся верой проповедника:

— Кирилл Петрович, сегодня утром, когда вы привезли лекарство, я был уверен, что спасу вашего сына. И сначала всё пошло хорошо — так, как и должно! Препарат начал успешно исцелять... Затем совершенно внезапно наступило резкое ухудшение!..

Доктор помолчал. После звенящей паузы продолжил:

— Я лечу детей вот уже более двадцати лет и точно знаю, что таких случайностей не бывает! — Анатолий Андреевич поднял перед собой руки.— Если бы я допустил врачебную ошибку или если бы была допущена какая-нибудь халатность со стороны медперсонала, то мне тогда была бы предельно ясна вся ситуация. И я не стал бы тогда юлить перед вами. Я бы вам сразу всё рассказал. Но мы всё сделали правильно!

Колбин опустил руки и немного помолчал, собираясь с силами:

— Я много раз спасал и вылечивал ребятишек с такими же точно симптомами. Много раз спасал и излечивал! Раньше у нас было своё, отечественное лекарство от таких острых состояний. Сейчас, к сожалению, приходится пользоваться импортными препаратами, аналогичными нашим, но они все проверены и рекомендованы к применению в наших клиниках. Я сделал анализ лекарства — оно в полном порядке! Это качественный медицинский препарат, который должен был вылечить вашего сына.

— К чему всё это доктор? — уже безучастно спросил Кирилл. Его раздражали рассуждения врача, и он не понимал их смысла.

— А к тому, Кирилл Петрович, что причина ухудшения здоровья Лёши может находиться за пределами нашей больницы! — Колбин резко встал и, опершись обеими руками на стол, навис над Кириллом. Тот невольно подался назад.

— Как это понимать? — пробормотал Кирилл растерянно.

Анатолий Андреевич вышел из-за стола и принялся мелкими шагами расхаживать по кабинету из стороны в сторону, резко размахивая руками перед собой. Не глядя на Кирилла, он говорил громко и внятно, чётко артикулируя каждое слово:

— Три года назад к нам в отделение привезли пятилетнюю девочку с острым воспалением лёгких. Мы спасли её, и она быстро пошла на поправку. Но незадолго до выписки девочке внезапно стало очень плохо — у неё снова начался непрекращающийся кашель, который мы не могли остановить в течение нескольких часов. Вечером к девочке приехала мать, и я узнал, что она работает судьёй. Я поинтересовался, что она делала в тот день, и та поведала, что у неё было судебное заседание, на котором она вынесла приговор молодому парню, обвиняемому в убийстве своей девушки. Я спросил судью, уверена ли она в виновности парня, на что та ответила, что полной уверенности нет, но все улики и свидетельства были против обвиняемого. И она, сочтя доказательства вины достаточными, признала парня виновным и назначила ему суровое наказание — двенадцать лет!..

Я тогда впервые подумал — не связан ли поступок матери с состоянием здоровья девочки? Если мать совершила что-то нехорошее, вынесла несправедливое решение, то не могло ли это отразиться на здоровье её дочери?! И как я мог это проверить?

Кирилл с мрачным удивлением посмотрел на доктора. Тот ответил на его взгляд:

— Да, это смахивает на мистику! Но я уже много лет практикую исцеление людей по всем правилам медицинской науки и пришёл к выводу, что не всё в человеке зависит от его телесного состояния. Не всё в человеке проистекает от физиологии и его внутренней биохимии! Человек — слишком сложное существо! Гораздо сложнее животного! Потому что многое из того, что происходит с человеком, лежит не в его теле и не в его взаимоотношениях с материальной природой. Очень сильно на человека влияют его социальные и родственные связи, его душевное и нравственное состояние...

Да-да! Я видел немало людей с сильно изношенными организмами, но у которых были светлые души и радостное восприятие жизни — они жили, как будто бы не замечая своих болячек и проживали гораздо дольше, чем это позволяли их больные организмы. И ещё чаще я встречал людей с молодыми и отменно здоровыми организмами, у которых были мелкие душонки, подлые повадки и злобное отношение к людям — все они умирали досрочно от необъяснимых причин. Я назвал это феноменом психосоматической корреляции. И, представьте себе, я не сделал никакого открытия! Это всё уже давным-давно было известно и медикам, и простым людям. Ведь даже на бытовом уровне, в повседневной жизни, мы отмечаем связь душевного состояния с состоянием здоровья телесного. Это многократно описано и в литературе, и отображено в искусстве.

Кирилла что-то задело в словах врача, и он начал слушать доктора с бóльшим вниманием — ему показалось, что в рассуждениях Анатолия Андреевича забрезжила маленькая надежда на выздоровление сына.

Доктор Колбин, расхаживая по кабинету, продолжал:

— А ведь ещё известно о прямой связи нравственного состояния человека с его физическим здоровьем. Чистые и порядочные люди меньше болеют и с ними реже происходят несчастья. С людьми же гадкими и подлыми беды случаются чаще, и их чаще одолевают сильнейшие хвори. Не буду утверждать, что есть совершенно прямая зависимость между нравственностью и здоровьем, но то, что такая связь, пусть и опосредованная, существует, я убеждён на все сто процентов! И мой врачебный опыт только подтверждает наличие этой связи. Здоровье коррелирует с нравственным состоянием человека!

Кирилл решительно перебил доктора:

— Скажите, Анатолий Андреевич, а вы в Бога веруете?

Колбин остановился напротив и, глядя в глаза, ответил без всяческих колебаний:

— Я понимаю причину вашего вопроса. Я — не религиозный человек! Но я считаю, что Бог скорее есть, чем его нет. Бог, как разумное начало нашего мира, по моему мнению,— существует! Не буду сейчас тратить время на философские рассуждения, у меня нет на это ни сил, ни времени, ни особого желания, но замечу вам, Кирилл Петрович, что каждый нормальный человек, проживая свою жизнь, постепенно приходит к пониманию некоторых закономерностей, существующих в нашем мире. Особенно явно проявляются закономерности во влиянии нравственных поступков человека на его общественное состояние и душевное здоровье.

Колбин ещё раз пристально поглядел на Кирилла, и в его взгляде загорелись огоньки какого-то странного фанатизма.

— Разве вы никогда не замечали, что, сделав какую-нибудь гадость другому человеку, через некоторое время получали в ответ ещё большую гадость с совершенно неожиданной стороны и в самой непредвиденной ситуации? А когда вы совершали добрый и благородный поступок в отношении окружающих вас людей, разве не возвращалось вам это сторицей, большей добротой и благородством уже по отношению к вам? Неужели вы никогда не наблюдали в жизни такого эффекта?

Кирилл задумался. Он и не думал возражать Анатолию Андреевичу. Да, конечно же, врач совершенно прав! Кирилл уже с самых юных лет замечал, как на каждый его дурной поступок неотвратимо происходила ответная реакция, присылая к нему ещё бóльшие неприятности и огорчения. И на любой добрый поступок незамедлительно приходил благодарный отклик в виде самых разных благоприятных событий.

Дожив почти до тридцати лет, Кирилл пришёл к внутреннему, хотя и не совсем твёрдому убеждению, что каждый поступок человека отражается своеобразным эхом и в последующих событиях, и в жизни и оказывает колоссальное влияние на всю дальнейшую судьбу. Понимая всё это, Кирилл, тем не менее, не всегда соблюдал простейшие, хотя и не вполне очевидные правила. Он частенько совершал мелкие проступки: лгал, кривил душой, хитрил, злословил, грубил друзьям и близким, завидовал, раздражался и злился. Кирилл считал себя самым обыкновенным человеком и совершал всё то, что совершали и все остальные люди вокруг. И в этом он постоянно находил оправдание своим неприглядным проступкам — все же так поступают! Хотя сразу же понимал, что это слабое и лукавое утешение и что всё-таки придётся самому нести ответственность за все свои пакости и прегрешения, потому что не удастся оправдать их ссылками на коллективное безнравственное поведение окружающих. Человек самостоятельно несёт личную ответственность за все свои помыслы и деяния! За спины остальных не спрятаться!

В последние годы, уже став опытным коммерсантом и толковым руководителем, Кирилл всё чаще совершал такие поступки, которых раньше он определённо стыдился бы. Но с возрастом и повышением своего общественного статуса Кирилл всё больше утрачивал критичное отношение и к самому себе, и к своим, нередко просто омерзительным, поступкам. Ему всё чаще и чаще приходилось лукавить, обманывая товарищей и родственников; лицемерить, соглашаясь на то, что было отвратительным; льстить влиятельным людям, добиваясь выгодных заказов; кричать и срываться в матерную ругань на своих подчинённых; утаивать истинные доходы в своей фирме и завышать производственные затраты; скрывать и недоплачивать налоги, хотя они в действительности были непомерно велики; и, самое главное, в отношениях с женой начались серьёзные проблемы, вызванные собственной моральной нечистоплотностью.

Именно в этот момент, сидя в кабинете у врача, Кирилл впервые за много лет задумался наконец о состоянии своей души. Он отдавал себе отчёт в том, что все последние годы жил не совсем так, как хотел бы жить на самом деле, как мечталось ему в светлые юношеские годы; что жизнь его складывалась внешне вроде бы вполне удачно, а внутри всё сильнее нарастала какая-то душевная язва, проявляющая себя редкими приступами внезапной растерянности и острого осознания бессмысленности своих действий и поступков. Но у него никогда не было времени на спокойные раздумья и на обстоятельный анализ своей жизни.

Темп и объёмы его работы постоянно нарастали, всё больше и больше сил и времени требовал его бизнес, и, вымотавшись к концу дня, Кирилл обычно искал отдыха и спокойствия в семье. Но с некоторых пор между ним и женой стало возникать необъяснимое охлаждение, которое нарастало с каждым днём и с какого-то момента превратилось в отчуждение. Ирина начала сторониться его, избегать общения — дома они предпочитали находиться каждый в своей комнате и давно уже спали порознь. Кирилл вспомнил, что уже более полугода не имел близости с женой и совсем не тяготился этим, даже был вполне доволен тем, что Ирина не кокетничает и не домогается его, не допекает своей ревностью и истериками — их отношения стали холодными, ровными и параллельными, как рельсы железной дороги.

Кирилла как будто всё устраивало, хотя он понимал, что отношения между женою и мужем не могут быть такими. Но он опять утешал себя тем, что почти у всех его товарищей, друзей и ровесников в семьях то же самое, и объяснялось это якобы естественным угасанием чувств между супругами по прошествии нескольких лет совместной жизни. Ну раз существуют такие почти научные закономерности в семейной жизни, то с этим нужно просто смириться. А семья — это, прежде всего, дети.

Кирилл хорошо помнил день, когда родился сын, помнил тот прилив необычайной радости. Встретив жену с ребёнком из роддома, Кирилл две недели не отходил от колыбели, любуясь младенцем: он обожал сына, обожал жену и чувствовал себя совершенно счастливым. Но шли годы, и радость остыла, ей на смену пришла размеренная бытовая рутина, на которую он тратил всё меньше и меньше времени, вовлекаясь всё больше и больше сначала в работу на стройке, а чуть позже и в собственный бизнес. Но семья по-прежнему занимала в его жизни большое и важное место.

В бизнес Кирилл пошёл только потому, что ему хотелось хорошо обеспечить семью, жену и сына, помочь уже начавшим стареть родителям, завести ещё детей, сына и дочку. И он целиком отдавался своей новой работе. Благосостояние понемногу росло и, несмотря на бешеную инфляцию и развал хозяйства в стране, семья Кирилла имела вполне приличный достаток: Ирина хорошо и модно одевалась, Лёша имел замечательные игрушки и много хороших книжек, каждое лето они ездили на южное море. Кирилл купил большую четырёхкомнатную квартиру и обставил её добротной мебелью. Потом купил престижный автомобиль «Волгу». Затем начал приобретать дорогие и статусные вещи, которые подчёркивали достаток их семьи и обеспечивали материальное благополучие.

Когда Лёше исполнилось пять лет, он стал всё чаще приставать к родителям с наивной просьбой: «Мама, папа, я хочу братика или сестричку!» И это вызывало улыбку у обоих. Ирина испытующе глядела на Кирилла, а тот в этот момент почему-то начинал задумываться о каких-то посторонних проблемах и всё переводил в какую-нибудь дежурную шутку.

Однажды Ирина прямо спросила: «Ты хочешь ещё ребёнка? Пора уже родить второго». Кирилл, в принципе, был не против. Он, конечно же, желал и второго, и третьего ребёнка. Достаток вполне позволял им иметь ещё нескольких детей. Но именно в этот момент в его жизни стали происходить какие-то не по-доброму странные изменения.

Кирилл постоянно развивал и расширял бизнес, наращивал производственные мощности, постоянно закупал новое оборудование, инструменты, материалы. У него становилось всё больше заказов и подрядов, объёмы работ постоянно возрастали. Кирилл экономил на специалистах, сам проектировал и делал расчёты, тратя на это сутки, проводя ночи без сна. Он почти не позволял себе праздность и развлечения, с презрением относясь к тем своим знакомым, которые тратили деньги на пьянки, рестораны, продажных женщин, бессмысленную роскошь и прочие низменные удовольствия. Особо презирал азартных игроков, спускавших свои состояния в карты или в новомодную рулетку. Кирилл считал себя морально выше всех этих мелких развратников и гуляк, потому что у него в жизни была цель — стать крупным бизнесменом и заработать большой капитал. Заработать приличное состояние для семьи, для сына, для будущих детей. Но вся эта напряжённая работа полностью отнимала его время у семьи.

Кирилл редко проводил выходные со своими. Редко гулял и играл с Алёшей и очень редко выходил куда-нибудь с женой, ограничивая своё общение с ними частыми подарками. Жену он баловал нарядами и ювелирными украшениями, правда, довольно скромными по стоимости, а сыну старался покупать в меру дорогие и современные игрушки, появлявшиеся в магазинах. Кирилл ясно понимал, что катастрофически мало уделяет времени семье, но бизнес требовал от него всё больше и больше времени, ещё больше сил и здоровья.

У Кирилла никогда не возникало мысли и желания завести любовницу. Ему едва хватало сил на свою семью, на самых близких и тех редких друзей, которые ещё поддерживали с ним нечастое общение. Тратить дефицитное время на постороннюю женщину, когда его совсем не хватало на жену, Кирилл считал неправильным и постыдным. Но именно после того, как он не сумел ответить жене на вопрос о втором ребёнке, в их отношениях и возникла первая трещина. Кирилл полагал, что вот ещё немного, и он увеличит обороты своего капитала, возведёт ещё один цех по производству штампованного пластика или резинотехнических изделий для сантехники, нарастит портфель заказов и тогда можно будет перевести дух, перейти на более плавное управление фирмой, нанять хорошего менеджера и самому немного сбавить темп работы. Вот тогда, рассчитывал Кирилл, он станет больше времени тратить на семью, вот тогда и можно будет завести ещё одного ребёнка, дочку или сына. Но этот момент всё не наступал. За завершением одного этапа в работе наступал новый этап, ещё более сложный, и конца этому не было видно.

— Кирилл Петрович! Вы меня слышите? — Колбин тряс его за плечо.— Придите в себя! Кирилл Петрович!

Кирилл очнулся. Он так глубоко ушёл в свои раздумья, что перестал ощущать реальность, и только окрик врача вернул его к действительности.

— Простите! — Кирилл потёр сначала виски, затем глаза и внимательно посмотрел на доктора. Тот достал из стола пару таблеток, налил из графина в стеклянный стакан немного воды и протянул Кириллу:

— Вот, выпейте, пожалуйста, это вам немного поможет.

Кирилл выполнил просьбу доктора: проглотил таблетки и запил тёплой водой. Через некоторое время почувствовал заметное улучшение — стало спокойнее.

Колбин с тревогой поглядел на часы, лежавшие на углу стола, и покачал головой:

— Ну вот, хотел отдохнуть, а времени уже совсем не осталось. Мне надо навестить ещё одного маленького пациента, а потом я пойду к Алёше — скоро надо будет делать новую инъекцию.

Анатолий Андреевич снова уселся за стол и, пристально глядя на Кирилла, осторожно спросил:

— Кирилл Петрович, у меня к вам ещё один вопрос. Только ответьте, пожалуйста, откровенно, как врачу, от которого зависит жизнь вашего сына.

— Я вас очень внимательно слушаю,— Кирилл даже попытался улыбнуться, но лицевые мускулы были так болезненно напряжены, что вместо улыбки изобразилась жуткая гримаса. Врач понял его состояние и продолжил:

— Скажите, в последнее время или даже сегодня, в течение дня вы не совершали каких-нибудь поступков, которые могли бы оказать дурное воздействие и на вас, и... на вашего сына?

По телу Кирилла будто прошёл лёгкий электрический ток, напрягший все мышцы и возбудивший мысль. Но он не знал, как реагировать на этот странный вопрос — то ли возмутиться, то ли разозлиться, то ли продемонстрировать искреннее удивление, то ли изобразить холодное равнодушие. Тем более он не знал, как вообще ему ответить на этот вопрос. Первое, что подумалось Кириллу,— с какой целью врач спрашивает о таких вещах? На какую откровенность рассчитывает?

Кирилл мысленно перебрал все события сегодняшнего дня и ничего, кроме страшных огорчений, не нашёл такого, что могло бы дать вразумительный ответ на странный вопрос врача. Сегодня Кирилл был страшно удручён болезнью сына. Ещё решал вопрос по своему старому обидчику...

Стоп! Может быть, доктор Колбин что-то знает о проблемах Кирилла? Может быть, он что-то слыхал и теперь пытается интерпретировать слухи? Но какая ему от этого польза? Какое отношение врач имеет к мелкому аферисту Гене, которого именно сегодня Кирилл вознамерился наказать? А может, доктор прав?! И поступок Кирилла, его злонамеренность, его замысел лишить жизни человека, пусть даже и падшего негодяя, как-то оказали влияние на болезнь сына? Ведь приступ случился у Алёши сегодня утром, когда Туманов собирался сообщить о найденном мошеннике. А ухудшение здоровья, новый приступ у сына произошёл почти сразу после того, как Кирилл за разговором с Тумановым принял твёрдое решение убить негодяя. Может, всё-таки какая-то незримая связь между этими событиями существует?

Злость внезапно охватила Кирилла: «Какая чушь! Какое мракобесие! Этот доктор просто морочит мне голову! Он не может спасти ребёнка, вот и придумывает жалкие оправдания своей профессиональной несостоятельности!»

Взгляд Кирилла наполнился жгучей ненавистью к врачу, и он уже вознамерился произнести какую-нибудь дерзость, возможно, даже оскорбление, но в ответном взгляде Анатолия Андреевича он увидал непреклонную твёрдость, острую проницательность, уверенность в своей правоте и даже великодушное сострадание к нему, к несчастному и растерянному отцу умирающего ребёнка. И это сразу же охладило Кирилла и удержало его от опрометчивых и резких слов.

— Знаете, доктор,— выговорил Кирилл тихо,— если бы всё было так взаимосвязано, как говорите вы, половина человечества уже передохла бы от собственной дури. А уж среди наших, российских, бизнесменов, так сразу бы процентов девяносто вымерло! И вся их родня вместе с ними! А они ничего — здравствуют и процветают!

— Давайте подождём несколько лет и посмотрим, что станет со всеми, кто сейчас сознательно творит зло! И с их близкими! — возразил доктор с твёрдой уверенностью.

— А я не могу ждать, Анатолий Андреевич! — воскликнул Кирилл и прижал руки к груди.— Я хочу, чтобы мой сын не умер, чтобы он выжил и стал здоров! И я... Я не совершил ничего дурного и подлого, что могло бы отразиться на моём сыне...

Понизив голос, добавил неуверенно:

— Пока не совершил!

Колбин хлопнул ладонью по столу:

— Вы подумайте, Кирилл Петрович! Хорошо подумайте и всё проанализируйте! — устало произнёс врач и опустил погасший взгляд.— Но если завтра у Лёши не наступит улучшения, то надежды на его спасение не останется никакой!

Наступило тягостное молчание.

— Никакой! — повторил врач, и голос его будто прогремел, гулко отражаясь от стен кабинета.— А сейчас, извините, мне надо идти. Звоните дежурной медсестре и справляйтесь о состоянии Алёши. Пусть ваша жена останется здесь, она всё равно не поедет домой... — Почти прошептал.— Ступайте, Кирилл Петрович!

Кирилл несколько секунд помолчал, затем медленно поднялся со стула и зачем-то попытался что-нибудь возразить доктору, но тот снова твёрдо, как удары камнем, произнёс, уже не глядя на собеседника:

— Ступайте! До свидания!

Кирилл немного постоял в нерешительности и наконец вышел из кабинета в полной растерянности. В голове у него, как в погремушке, металлической дробью колотились слова врача: «Никакой надежды на спасение! Никакой надежды на спасение! Никакой надежды!..»

 

9.

Кирилл вернулся к зданию, где располагались кабинеты его фирмы, уже в пять часов вечера. Сначала он заехал в свои производственные гаражи и, оставив там «Волгу», пересел на старый армейский уазик с тентовой крышей. На нём он обычно ездил на загородные объекты по бездорожью и в дальние районы области, где постоянно стояла распутица, и поэтому требовалась высокая, вездеходная проходимость транспорта. Уазик, отслуживший четыре года в армии и купленный по дешёвке у знакомого прапорщика, уже пять лет исправно служил на гражданке. Кирилл любил этот неприхотливый и надёжный автомобиль и тщательно следил за его техническим состоянием. Сейчас ему понадобился УАЗ для поездки за город по намеченному делу.

Кирилл поднялся к себе. Валерия Евгеньевна сидела на прежнем месте, обложенная толстыми папками и чертежами, и что-то записывала в разлинованный лист. Она подняла голову, когда Кирилл зашёл в приёмную, и вопросительно поглядела на него.

— Ничего хорошего сказать не могу! — глухо произнёс он и, подвинув стул, сел напротив Валерии Евгеньевны, тяжело облокотившись на край стола. Кирилл чувствовал страшное опустошение и усталость. И ему необходимо было с кем-нибудь просто поговорить.

— Я купил дорогое импортное лекарство, и оно вроде бы начало помогать. А потом Лёше снова стало... — Кирилл споткнулся, замолчал и опустил лицо. Он не находил слов, и у него уже почти не было никаких чувств, только усталая отрешённость и рвущийся наружу злой крик.

Валерия Евгеньевна наклонилась и пошарила рукой в тумбе стола, затем достала поочерёдно и поставила перед собой ополовиненную бутылку коньяка, пару маленьких хрустальных стопочек и вскрытую плитку шоколада:

— Кирилл Петрович, давайте немного выпьем, вам это поможет успокоиться!

— Я же за рулём! Мне сегодня ещё надо будет ехать за город... — подняв лицо, ответил Кирилл. Затем нерешительно пояснил:

— Надо навестить субподрядчиков на строящемся свинокомплексе... В Борисово. Ну, вы знаете, там должны сегодня закончить монтаж электролинии.

Валерия Евгеньевна покивала головой и разлила коньяк по стопочкам:

— Совсем немного, по чуть-чуть. Я вам дам потом ментоловый леденец и запаха никто не почувствует. А пятьдесят грамм коньяка вам не повредят. Выпейте, а то на вас совсем лица нет. Вы и доехать-то не сможете. Выпейте, пожалуйста!

Кирилл с теплотой посмотрел на свою сотрудницу. Она оказалась в эту минуту самым близким для него человеком, с которым он и мог поделиться своими тягостными переживаниями. Взяв стопочку, Кирилл решительно выпил одним глотком. Коньяк был хорош: мягкий и ароматный. Валерия Евгеньевна протянула ему маленький кусочек шоколадки, отломленный от початой плитки. Кирилл с благодарностью взял и с удовольствием разжевал горький шоколад.

Некоторое время они сидели молча. Кирилл почувствовал, как немного потеплело в груди...

— Вы поговорите со мной, Кирилл, поговорите! — мягко попросила Валерия Евгеньевна.— Вам сейчас обязательно надо поговорить. Не держите в себе, что сегодня накопилось в душе. Я хорошо понимаю, как вам сейчас тяжело. Но я вам друг — поделитесь со мной.

— Спасибо, Валерия Евгеньевна! — голос Кирилла дрогнул. Коньяк уже подействовал как транквилизатор: кровь приятно прилила к голове и ему стало гораздо спокойнее.— Вы действительно верный товарищ... Сколько мы уже с вами вместе работаем?

— Я пришла к вам в феврале девяносто второго, сразу после того, как меня сократили в нашем проектном институте. Вот уже три года я с вами — пошёл четвёртый.— Валерия Евгеньевна блеснула стёклами очков и улыбнулась.

— Да, конечно! — обрадованно закивал Кирилл.— С вашим приходом мои дела пошли в гору. Вы очень ценный специалист, и вы так здорово помогаете мне. Мы с вами разрабатываем такие сложные и красивые проекты, что и не всякий проектный институт взялся бы! И мы уже столько нового построили!

— Ну, я всю жизнь проработала в проектном институте и доросла только до руководителя отдела. А здесь я чувствую себя почти волшебницей, потому что мне удаётся воплотить, под вашим чутким руководством, многие свои замыслы!

Она немного помолчала, но, решившись, тоже разоткровенничалась:

— Когда закрыли наш институт и нас всех просто выгнали на улицу, я посчитала, что моя жизнь закончилась. Вот так разом взяли и перечеркнули мою судьбу, перечеркнули судьбы многих прекрасных специалистов! Я пришла к вам наниматься на работу без всякой надежды, а вы приняли меня почти без расспросов. Вы же не знали обо мне ничего!

— У вас на лице написано, что вы классный специалист. И что просто порядочный человек! — ответил Кирилл.

Валерия Евгеньевна покачала головой:

— Знаете, я сначала скептически и даже с опаской отнеслась и к вашей фирме, да и к вам тоже, Кирилл Петрович!

— Вот как! Почему же? — спросил Кирилл. Неспешный разговор действовал на него умиротворяюще.

— Ну, вы мне показались поначалу наглым нуворишем, этаким новорусским скоробогатом, который оседлал удачу и напористо правит ею вскачь. Но потом я увидела, как вы работаете, как относитесь к делу, к людям. Я убедилась, что вы тоже любите свою профессию и относитесь к ней с полной отдачей. Вы уважаете людей и цените профессионалов. Вы очень трезвый и благоразумный руководитель. Я сильно зауважала вас и уважаю сейчас ещё сильнее!

— Спасибо, Валерия Евгеньевна! — Кирилл был искренне тронут тёплыми словами сотрудницы.— Я просто делаю то, что умею, и то, что мне нравится. Я получаю удовольствие от своей работы, от своего бизнеса. Ну и, самое главное, это ещё даёт мне неплохие доходы, на которые я живу сам и содержу свою семью. Это, наверно, тоже немаловажная вещь в моей жизни?!

— Конечно. Мы работаем, чтобы жить! Помните, в советское время часто звучал такой полемический вопрос: «Мы живём, чтобы работать, или работаем, чтобы жить?»

Кирилл кивнул: он помнил эту расхожую дилемму ещё с института. Ортодоксальные марксистские дядьки, преподававшие общественные дисциплины, с упорством религиозных фанатиков внушали, что человек рождён только для созидательного труда, для непрерывного развития производственных отношений и постоянной классовой борьбы, которая в условиях развитого социализма приняла форму научно-технической революции и перманентно восходящего гуманистического прогресса. Кирилл невольно улыбнулся своим студенческим воспоминаниям и вслух сказал:

— А я всегда считал, что я работаю, чтобы просто жить. Ведь у человека много чего важного происходит в жизни, а работа, труд, зарабатывание на кусок хлеба, это всего лишь важная, но недостаточная вещь. У человека много нематериальных устремлений, и он может даже свою самую тяжёлую работу наполнить высоким смыслом.

— Но ведь вы, Кирилл Петрович, уже давно не живёте, а только работаете! — строго произнесла Валерия Евгеньевна.— Всё то время, что я работаю вместе с вами, я вижу, что вы всё своё время проводите на работе: здесь, в офисе, разъезжаете по объектам, не вылезаете из цехов и мастерских. Вы работаете по выходным, даже когда нет аврала. Я часто заставала вас и по субботам, и по воскресеньям именно здесь, в вашем кабинете. Вы приходите раньше всех и уходите позже всех. Вы один раз в год, и то всего на пару недель, уезжаете в отпуск и оттуда почти ежедневно звоните сюда, справляетесь о состоянии текущих дел. Вы почти никогда не ездите в командировки! Вы совсем не отдыхаете! Скажите, Кирилл Петрович, а когда вы живёте? Просто живёте?

Кирилл внимательно выслушал Валерию Евгеньевну, и её слова, почти укоризна, не вызвали в нём ни обиды, ни возражения, наоборот, он был полностью согласен с ней. Но он не знал, что ответить своей сотруднице и верному товарищу.

— Я даже не знаю, что вам сказать,— начал Кирилл, тяжело вздохнув. Его всё-таки слегка задели слова пожилой женщины, но скорее как строгое материнское назидание, которое иногда раздражает своей избыточной заботливостью, от которой хочется избавиться, хотя оно и исходит из искреннего уважения и глубокой любви.— Я понимаю, что во многом моя жизнь складывается неправильно. Не совсем так, как мне хотелось бы. Но я ничего не могу с этим поделать. Ведь вы, Валерия Евгеньевна, как никто другой понимаете, что весь наш бизнес требует непрерывных усилий и массу времени, чтобы он просто не потерял темп, не сбавил обороты. Помните, в какой-то сказке говорится, что для того, чтобы оставаться на месте, надо бежать изо всех сил, а для того, чтобы двигаться вперёд, надо бежать ещё быстрее!

— Это у Льюиса Кэрролла, в сказке про Алису,— подтвердила Валерия Евгеньевна.— Но мы ведь не в сказке, где часто на помощь приходит волшебство; мы живём в суровой реальности, где силы и время, увы, ограничены. И для того чтобы бежать куда-то изо всех сил, надо очень хорошо рассчитать свои силы — на сколько их хватит! И ещё надо очень ясно видеть цель, к которой нужно бежать, просто, чтобы не ошибиться в направлении и не попасть на ложный путь.

Кирилл снова задумался. Сегодня весь день он слышит философические рассуждения о смысле жизни. Наваждение какое-то...

— Очень трудный день сегодня! Утром случился приступ у сына. Я достал лекарство, но оно не помогло. Сейчас ребёнок в реанимации и, как сказал врач, у него почти нет шансов выжить... Сегодня я встречался с одним ответственным человеком и принял решение совершить очень важный для меня поступок... Сейчас я сижу и беседую с вами о жизни, Валерия Евгеньевна... Я очень давно ни с кем не разговаривал о жизни вообще! — Кирилл тяжело вздохнул.— И я вам благодарен, что именно вы в трудную минуту просто сидите и разговариваете со мною.

— Вам надо чаще с кем-нибудь разговаривать по душам. Разговаривайте с женой, с родителями, с друзьями. Если будет совсем не с кем поговорить, тогда разговаривайте со мной — я всегда к вашим услугам! — Валерия Евгеньевна участливо покивала головой.— Но как бы там ни было, Кирилл Петрович, вам надо обязательно что-то поменять в своей жизни.

Кирилл поднял на неё взгляд, настороживший мудрую женщину:

— Сегодня я изменю всё! — решительно вымолвил он.— Если Лёша умрёт, то и весь мой бизнес, и вся моя жизнь потеряют для меня всякий смысл. Поэтому я не знаю, что будет завтра и как повернётся судьба.

— А давайте ещё по одной! — с наигранной весёлостью, скрывающей тревогу, произнесла Валерия Евгеньевна и снова налила коньяк в стопочки.— И давайте не будем больше о грустном! Я уверена, что всё будет хорошо. Лёша выздоровеет, вот увидите! Просто вам надо собраться с духом, отогнать все дурные мысли от себя и уверовать в счастливый исход всех нынешних испытаний.

— Испытаний? — с удивлением спросил Кирилл.

— Да, вся наша жизнь — испытания! — взволнованно произнесла Валерия Евгеньевна.— Испытания на прочность, на верность своим идеалам, своим принципам. Жизнь нас проверяет на твёрдость духа, на нравственность, на крепость любви к ближним. И надо всё перенести с достоинством и без отчаяния. Не отчаивайтесь, Кирилл, всё у вас будет хорошо!

Не дожидаясь, Валерия Евгеньевна медленно выпила, вытягивая губы трубочкой; поморщившись, закусила шоколадом. Кирилл взял свою стопку:

— Откуда же у вас такой оптимизм?

— Мне кажется, я вас уже достаточно хорошо знаю. Вы не идеальный, у вас есть свои дурные стороны и неприятные качества, но я считаю вас хорошим человеком. А хорошему человеку чаще выпадают испытания, и он выходит из них с достоинством и обретает счастье в награду за свою добрую душу. А ведь вы добрый человек, Кирилл! И упаси вас Господь, совершить какую-нибудь роковую и непоправимую ошибку!

Кирилл выпил коньяк, зажмурился на пять секунд, поставил стопку и не стал закусывать:

— Вы рассуждаете прямо как проповедник... Проповедница!

— Нет, я не проповедница... Я просто тот человек, которого судьба приставила к вам, чтобы помогать,— Валерия Евгеньевна сняла очки и поглядела на Кирилла с пристальным вниманием.— Я только недавно стала понимать, зачем я здесь и что меня удерживает рядом с вами. Кроме интересной работы, конечно!

— И что же? — Кириллу почему-то захотелось съязвить, но он почувствовал укол стыда и не посмел дерзить женщине, обожающей его, как старшая добрая сестра заботливо обожает своего младшего умненького братика.

— Меня удерживает рядом с вами ответственность за вашу судьбу, за то, что вам ещё предстоит совершить много полезного,— Валерия Евгеньевна немного смутилась своей сентиментальности, снова надела очки и приняла строгий вид.— И в этом я ваш верный помощник. Просто сегодня у вас, наверное, действительно судьбоносный день. И от того, что вы сегодня намерены совершить, будет зависеть и ваша дальнейшая судьба, и жизнь вашего сына, и, возможно, какая-то доля положительных изменений в будущем нашей страны.

Валерия Евгеньевна убрала бутылку, стопки и недоеденный шоколад, встала из-за стола, поправила платье и причёску и обратилась к Кириллу, который сидел в задумчивости, теребя на столе какой-то листок бумаги:

— Кирилл Петрович, уже половина шестого... Можно я пойду домой? Вам надо побыть одному...

Кирилл тоже поднялся:

— Да, конечно, ступайте домой! Вы и так каждый день задерживаетесь на работе дольше обычного. Отдыхайте! Мне тоже скоро надо ехать — путь неблизкий.

Валерия Евгеньевна взяла сумочку, пошарила в ней, вынула конфетку в прозрачной обёртке и протянула Кириллу:

— Вот, возьмите, это ментоловый леденец — отобьёт запах алкоголя... Ну, я пошла. Не забудьте потом запереть двери!

Она направилась к выходу и, уже взявшись за ручку, обернулась:

— Храни вас Бог, Кирилл Петрович! — и вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собою массивную дверь.

Кирилл остался один.

 

10.

Кирилл выехал без пяти минут шесть, у него был некоторый запас времени — ему хотелось прибыть на место чуть раньше. День к вечеру распогодился и, хотя на небе клубилось много серо-белых высоких облаков, солнце пригревало уже совсем по-летнему.

На выезде из города у автомобиля внезапно забарахлил мотор, пришлось остановиться для осмотра. Поправив на аккумуляторе клеммы, которые почему-то оказались неаккуратно закреплёнными, он завёл мотор снова — всё заработало нормально.

Кирилл двинулся дальше. Автомобилей на шоссе было много, и все двигались плотным потоком по двум попутным и двум встречным полосам, разделённым между собою бетонными блоками. Мелькали указатели и дорожные знаки. Вдоль дороги с обеих сторон потянулись густые лесополосы из берёз и елей, изредка прорезаемые пересекающимися второстепенными дорогами и развязками.

Через пятнадцать минут он подъехал к указателю «Стасово» и повернул направо — началась узкая плохо асфальтированная дорога в сторону некогда крупного села. Кирилл бывал здесь очень давно и плохо знал это место: дорога лежала через перелесок из орешника и черёмухи, прореженный заболоченными прогалинами. Опасаясь пропустить поворот, он стал поглядывать на спидометр, отсчитывая нужное расстояние. Пересекающихся путей не попадалось, и ровно через семь километров он увидал примыкающую слева просёлочную дорогу, которая вела в густой сосновый бор. Кирилл свернул и поехал на малой скорости: дорогой редко пользовались, она сильно заросла, и только две колеи по сильно примятой прошлогодней траве указывали на некогда проезжий путь. По мере продвижения вглубь лес становился гуще и темнее, а сосны выше и толще в обхвате, постепенно смыкаясь кронами и закрывая небо.

Неожиданно Кирилл почувствовал что-то неладное с колесом и остановился. Выйдя, обнаружил, что левое заднее спустило. Хлопнув с досады себя по бокам, принялся ставить запасное. Справился он за десять минут, но на часах было уже ровно семь — двинулся дальше.

Через десять минут он выехал на узкую поляну. Справа, прямо под соснами, стояли два длинных полуразрушенных деревянных сарая с обвалившимися в некоторых местах крышами, с пустыми окошками и зияющими провалами дверных проёмов. Никого из людей не было видно.

Кирилл медленно подъехал к ближайшему сараю и остановился. Заглушив мотор, остался ожидать в машине. Через три минуты из-за сарая появился незнакомый человек, мужчина невысокого роста, одетый в спортивные штаны и брезентовую штормовку с накинутым на голову капюшоном. Держа руки в карманах, незнакомец осторожно приблизился к автомобилю, пригнувшись, разглядел номер и негромко окликнул:

— Эй! Ты Кирилл?

Кирилл приоткрыл дверцу и неспешно вышел. Ещё в офисе он переоделся в лёгкую, защитного цвета ветровку.

— Да!

— Один?

— Проверь!

Мужчина обошёл уазик, открыл заднюю дверцу и осмотрел изнутри; нагнувшись, заглянул под машину. Достав из кармана портативную рацию с короткой толстой антенной, тихо произнёс:

— Чисто! — и, обращаясь к Кириллу, буркнул.— Обожди немного.

Минут через пять послышался шум моторов и с противоположной стороны просеки на поляну выехали чёрный джип с тонированными стёклами и довольно потрёпанная иномарка синего цвета. Они остановились возле Кирилла. Мужик в капюшоне подошёл к иномарке и залез внутрь. Из джипа вышел Туманов: на нём была армейская шляпа, старая камуфляжная куртка и всё те же чёрные джинсы, но уже заправленные в десантные берцы, на плече висела холщовая сумка. Лицо его сияло лукавой улыбкой:

— Извини, но это я немного припоздал.

Кирилл пожал плечами. Настроение у него было не особо радостное. Туманов встал рядом и, оглядев Кирилла, спросил:

— Ну что, готов к труду и обороне?

— Всегда готов! — попытался шутить Кирилл.

— Лопата с собой?

— В машине.

— Доставай!

Кирилл вынул из автомобиля завёрнутую в мешковину широкую штыковую лопату, освободил её от ткани и воткнул перед собой в землю.

— Вот ствол,— Туманов достал из сумки пистолет ТТ и протянул Кириллу.— Держи!

Тот аккуратно взял, и, поднеся ближе к глазам, внимательно разглядел со всех сторон. Пистолет был старым и сильно потёртым.

— Надеюсь, пользоваться умеешь? — саркастически осведомился Туманов.

— В институте была хорошая военная кафедра, так что я всё умею, хотя и не служил срочную в армии! — Кирилл ловко вынул магазин и осмотрел — все восемь патронов — вернув обойму на место, передёрнул затвор, взведя в боевое положение, осторожно поставил на тугой предохранитель и засунул сзади за пояс. Кинул Туманову упрёк:

— За тысячу долларов можно было бы и поновее ствол предложить!

— Он тебе всё равно на один раз. А инструмент надёжный. Главное, что почти чистый. Из него только фрицев во время войны убивали. Ну и ты ещё одного гада добавишь к его заслугам. Только потом обязательно скинь его! Протри тряпкой и утопи в болоте, где-нибудь подальше отсюда.

— Где осуждённый?! — строго спросил Кирилл, прерывая ненужные советы Туманова.

— Осу́жденный здесь! — ответил Туманов с дурацким ударением на «у» и поднял руку, указывая на синюю иномарку.

Из неё, с водительского места, торопливо вылез грузный немолодой мужик в камуфляже, с короткой стрижкой и густой сивой щетиной на лице. Не здороваясь с Кириллом, зашёл за автомобиль сзади и открыл багажник. Наклонившись, сделал усилие и что-то рывком вытащил из него. Кирилл увидал человека с мешком на голове и со связанными за спиной руками. Мужик со щетиной, грубо подталкивая, подвёл пленника ближе, ударил по ногам и заставил того упасть на колени.

Кирилл узнал Гену — несомненно, это был он. Худой, небольшого роста, узкоплечий, в застиранных джинсах, в какой-то линялой парусиновой куртке и почему-то в войлочных ботинках. Гена стоял перед ним на коленях со связанными руками и с мешком на голове, и было видно, как он трясётся всем телом.

Туманов достал из сумки небольшой моток нейлоновой верёвки и привязал один конец к ремню на Гене сзади, второй конец подал Кириллу — тот взял и намотал на левый кулак.

— Когда приведёшь его на место, то привяжи верёвку к дереву, чтобы не убежал.— Туманов говорил негромко, так, чтобы слышал только Кирилл.— Заставишь его копать себе могилу. Когда он будет рыть землю, ты стой в сторонке и будь осторожнее, он может в тебя метнуть лопату. Ему ведь терять нечего. Но ты его сразу же деморализуй. Отоварь раза три-четыре по печени и пригрози мучительной смертью. Обычно это действует. Если действительно откажется копать, то прострели ему сначала колено, потом всади в живот две пули. Пока он будет мучиться, придётся тебе самому выкопать яму. Но не менее полутора метров глубиной...

— Может, его просто повесить? — перебил Кирилл. У него уже проснулось нетерпеливое озлобление, и мучительное предвкушение мести начало пьянить голову.

Туманов отрицательно помотал головой и на полном серьёзе пояснил:

— Нет! Не надо. Через неделю вонь будет стоять на весь лес. Зверьё сбежится, птицы слетятся. Какой-нибудь грибник ещё наткнётся. А найдут труп, начнётся и расследование. А так — пристрелил, закопал, ни запаха, никаких следов! Через год от него только кости останутся. Его потом уже точно не отыщут. Если только ты сам с повинной не явишься в милицию! — Туманов кинул настороженно-лукавый взгляд на Кирилла. Тот ухмыльнулся:

— Нет, я пока на свободе хочу побыть. И мне ещё пожить подольше хочется!

— Вот и правильно! — поддакнул Туманов.— Вон там,— указал за сараи,— есть тропка. По ней пройдёшь метров двести, выйдешь к небольшому овражку. Этого фраера поставь на дно, пусть там копает себе могилку. А ты привяжи верёвку, и сам стой наверху. Из овражка ему будет трудно выпрыгивать. Как только он выкопает ямку, ты его сразу и кончай. Не затягивай удовольствие! Один выстрел в грудину, второй, обязательно, в голову.

— Так точно! Я всё сделаю, как ты и советуешь! — Кирилл покивал головой.

— Может, тебя подстраховать? Мой человек рядом постоит, поможет, если что,— Туманов заглянул Кириллу в глаза. Но тот был полон твёрдой решимости:

— Не надо! Я справлюсь. Вы можете уезжать.

— Хорошо. Мы сейчас уедем... А когда ты заплатишь мне остальные деньги?

— Ах да! — Кирилл, и правда, слегка запамятовал от волнения, что должен рассчитаться с Тумановым за оказанные услуги. Он вынул из кармана согнутый пополам почтовый конверт и протянул — Игорь Олегович взял, открыл и пересчитал банкноты. Убедившись, что там шестьдесят стодолларовых купюр, довольно покачал головой и спрятал деньги в кармане за пазухой.

— Сегодня ты говорил мне, что действуешь только по закону. А сам-то, вот сейчас, соучаствуешь в убийстве по предварительному сговору! Да ещё группой лиц.— Кириллу захотелось подразнить Туманова. Тот состроил кислую улыбку, но глаза его злобно сверкнули:

— Закон, он применим только к людям. К порядочным и законопослушным гражданам! А все эти жулики, воры, мошенники, бандиты и разная гопота — это всё нелюди! Отбросы! Недочеловеки! Им законы по фигу! Поэтому с ними не по закону надо, а как с животными. Как с вредными насекомыми! Давить и уничтожать!

— Во как! — Кирилл изобразил восхищение словами Туманова.— А я и не знал, что ты сверхчеловек!

Туманов поухмылялся, поцокал языком, затем лицо его приняло строгое и надменное выражение, и, наклонившись к Кириллу, он чётко и уверенно произнёс:

— Я об одном жалею! Что десять лет назад не начал отстреливать всех этих собак,— он кивнул в сторону стоявшего на коленях Гены.— Если бы советская власть не миндальничала и не разводила бы все эти поигруньки с законами и судами, а просто приказала бы всех воров и бандитов отстреливать на месте преступления, то и сама сохранилась бы, и страна уцелела бы!

— Так ведь не Гена развалил страну! — возразил Кирилл.

— Такие, как Гена, пришли к власти! И даже ещё хуже него! Бандиты и убийцы! — хрипло выкрикнул Туманов. Он разозлился не на шутку.— Ты позабыл про девяносто третий?! А в Чечне сейчас знаешь, что творится?! Надо было всех этих антисоветских сволочей душить тогда, ещё в самом начале этой грёбаной перестройки! И первым надо было застрелить Горбачёва! Эту тварь меченую! Вот о чём я жалею!

— Ты знаешь, Игорь, я ведь с тобой полностью солидарен! — Кирилл нервно рассмеялся.— Ну, пойду исправлять твои ошибки!

Кирилл наклонился к трясущемуся Гене и поразмыслил, стоит ли снять мешок с его головы.

— Лучше в мешке! — подсказал Туманов, наблюдая за действиями Кирилла.— Привяжи палку к голове и веди его за собой!

— Точно! — Кирилл размотал с кулака конец верёвки и бросил наземь. Походив вокруг, подобрал с земли длинную, метра три, не более, толстую суковатую ветку. Обломав лишние сучки, приладил один конец к шее пленника и туго обмотал концом верёвки — получился жёсткий поводок, оглобля, торчащая вперёд.

— Вставай! — скомандовал Кирилл. Он прочно держал конец палки, привязанной к шее пленника. Тот покачнулся и с трудом поднялся на трясущиеся и постоянно подгибающиеся ноги. Кирилл повернулся к Гене спиной и, пропустив оглоблю под мышкой правой руки, взяв в левую руку лопату, скомандовал:

— За мной, шагом марш! — и сильно дёрнул за палку, привязанную к пленнику. Он направился за сараи, в густой лес, и Гена, с оглоблей, покорно засеменил следом.

— Удачи! — пробурчал Туманов и раскачивающейся походкой пошёл к своему джипу.

 

11.

Тропинка между деревьями была еле заметна. Высокие, с толстыми стволами сосны росли близко друг к другу, практически не имея подлеска. Небо из-за смыкавшихся крон было едва видно, и поэтому в лесу стоял густой сумрак. Ещё невысокая весенняя трава едва прикрывала толстый слой опавшей хвои, шишек и мелких сучков. Кое-где вместо травы торчали пучки набиравших рост папоротников, а на редких, вылезших из земли валунах зеленел клочковатый мох. Звуков было совсем мало. Где-то вверху изредка поцвиркивали невидимые птахи, выбивали короткую дробь дятлы, да один раз громко провыла сова. Иногда раздавался глухой шорох и потрескивание ветвей, но никого не было видно — то ли лось не спеша прошёлся, то ли шустро пробежала рысь. Всё вокруг выглядело загадочно и жутковато — это был глухой и дремучий лес.

Гена, с мешком на голове и связанными за спиной руками, осторожно шёл позади Кирилла и постоянно спотыкался. Порой тропинка то немного опускалась вниз, в едва заметную ложбину, то полого подымалась кверху. Кое-где между деревьями виднелись непросохшие лужи, а на самой тропе местами выступала болотистая жижа.

Кирилл изредка дёргал оглоблю, подгоняя Гену и подсказывая направление, и тот шагал молча, не подавая голоса. Несколько раз приходилось перешагивать через трухлявые стволы. Звучало громкое предупреждение: «Бревно!»,— и пленник, осторожно нащупав ногой препятствие, аккуратно перешагивал через него. Два раза он оступался и падал на одно колено, но торопливо подымался, опасаясь побоев. Так, не очень быстро и без лишнего шума, они пришли наконец к неглубокому овражку с пологими, поросшими клочковатой травой склонами. Придерживая пленника за оглоблю, Кирилл осторожно свёл его вниз — там было ровное и сухое место, где было вполне удобно копать. Воткнув лопату в землю, он силой заставил Гену опуститься на колени. Затем открепил оглоблю, отбросив её подальше, и конец верёвки, привязанной к поясу пленника, примотал к торчащему из склона корневищу сосны. Верёвка была достаточно длинной, около шести метров, чтобы не мешать работе лопатой.

Пленник стоял на коленях, не шелохнувшись, и уже даже не трясся. Кирилл подошёл к нему и стянул с его головы мешок. Гена был ни жив ни мёртв. Синие круги под его глазами ярко выделялись на белом как мел лице.

— Привет! — Кирилл с размаху ударил пленника кулаком под дых. Тот ойкнул и согнулся в поясе. Потом ударил уже по голове, ещё раз и ещё. Гена вскрикивал и издавал шипение. Решив, что бить связанного нехорошо, Кирилл перерезал узлы складным ножиком и освободил ему руки.

Гена решился наконец посмотреть на своего мучителя и поднял лицо. В его слегка раскосых глазах остекленело стоял животный страх. Рыжеватые волосы — грязные и всклокоченные, давно не бритая щетина серым мхом покрывала впалые щёки, а тонкие губы большого рта имели синюшный оттенок — выглядел Гена как бомж после сильной попойки.

— Узнаёшь меня? — злорадно поинтересовался Кирилл. Было видно, что Гена сразу же опознал того, кто стоял перед ним. Возможно, что ещё там, возле машин, он услыхал голос Кирилла и сразу же сообразил — кто и за что схватил его и привёз в лес. Он кивнул, подтверждая, что узнал Кирилла.

— Ну вот и встретились! — Кирилл с чувством победителя глядел на своего пленника. В его душе играло необъяснимое торжество от того, что сейчас, в эту минуту в его руках находился человек, который полгода назад самым наглым образом обманул и обобрал его. Этот обман и потеря денег стали для Кирилла мучительным и позорным унижением, он всё это время жаждал возмездия, мечтал о встрече с обидчиком. И вот — наконец-то!

Гена потирал затёкшие бледные руки, измазанные грязью, и с опаской косился то на Кирилла, то на торчавшую перед ним лопату.

— Чего молчишь? Может, сказать мне чего-нибудь хочешь? — Кирилл поднялся на край овражка и присел на поваленный ствол, так, чтобы видеть Гену сверху. Но тот молчал и только затравленным взглядом исподлобья поглядывал на захватчика. Между ними было расстояние не более восьми метров, но Кирилл находился выше метра на два.

— Значит, тебе совсем нечего мне сказать?! — грозно спросил Кирилл и усмехнулся. Его тяготило молчание пленника.— Тогда бери лопату и копай!

— Что копай? — глухим голосом отозвался Гена и поднял взгляд. Кирилл увидел его пустые, слезящиеся от испуга глаза и почувствовал приятное удовлетворение, почти удовольствие, от власти над пойманным и привязанным человеком, которого он вознамерился здесь же и убить.

— Могилу себе копай! — прикрикнул Кирилл с внезапной злостью.

Гена медленно встал на ноги и сделал робкий шаг к лопате, затем снова взглянул вверх и с неожиданной дерзостью ответил, почти выкрикнул:

— Не буду копать! Сам копай! Ты меня всё равно убьёшь! Так зачем мне ещё и потеть перед смертью? — голос Гены неожиданно окреп, и взгляд стал твёрже.

Кирилл глубоко вздохнул и произнёс с каким-то трагическим сокрушением:

— Ты знаешь, почему все копают и не отказываются? Потому как ясно понимают, что быстрая и лёгкая смерть лучше, чем долгая и мучительная. А ты, наверно, помучиться хочешь?

Гена изобразил страшную улыбку, оскал испуганного хорька, и закивал головой:

— Ага! Хочу помучиться!

— О-о-о! Да ты, оказывается, остряк-самоучка! — Кириллу вдруг стало весело, и он решил покуражиться. Достал из-за пояса пистолет и направил на Гену. Тот зажмурился и непроизвольно сжался в ожидании выстрела. Но Кирилл с издевательским назиданием начал излагать угрозы, как и учил Туманов:

— Сначала я прострелю тебе колено. Потом выстрелю в живот. Тебе будет очень больно! Кровь и кал из пробитых кишок заполнят всю твою брюшную полость. Раздробленное колено будет адски болеть! И ты будешь громко выть на весь лес! А я буду копать тебе яму не торопясь, не спеша, а ты будешь смотреть, орать и умолять меня, чтобы я тебя поскорее пристрелил. Но я не стану тебя убивать, пока не вырою твою могилу. А потом я закопаю тебя живьём! И ты ещё будешь целый час подыхать под землёй от удушья, боли и потери крови. Всё будет точно так! Просто ты ещё сомневаешься, не веришь, что я выстрелю в тебя. Но ты не сомневайся, Гена! Живым отсюда ты уже точно не выйдешь!

Гена поглядел с ненавистью и страхом на своего мучителя. Но, отважившись, всё же ответил трясущимися губами:

— Я тебя не боюсь... Копать не буду... Сам копай!

От ярости у Кирилла потемнело в глазах. Он рванулся к Гене, сбил его с ног и принялся избивать ногами, нанося сильные удары куда попало. Не разбирал, куда бил, и пинки попадали то в живот, то в спину, то в грудь. Носки кроссовок впивались то в мягкие ткани, то в костяную решётку рёбер. Иногда пинку мешала верёвка, привязанная к поясу пленника, она цеплялась за ногу, и тогда удар приходился в прикрываемую руками голову, в затылок или в челюсть. Раздавались глухие звуки, похожие на отбивание мяса. Кирилл бил со всей силы и даже не пытался остановиться, рискуя забить пленника насмерть. Гена поначалу дико кричал, потом протяжно завыл, а затем из его горла вырывались только булькающие хрипы.

— Стой... Стой... Не надо! — хрипел Гена извиваясь от каждого удара.— Прекрати... Остановись!

Кирилл с трудом остановился. Его трясло от ярости. Он взмок и тяжело дышал, сердце бешено колотилось, в висках сильно пульсировало, а в ушах пронзительно звенели бронзовые колокольчики. Перед глазами стояла багровая пелена, и где-то внизу живота ощущалось приятное щекотание. Кирилл приставил ствол пистолета к коленке лежавшего человека и нажал курок. Но выстрела не получилось. Предохранитель! Гена дёрнул ногой и изогнулся ужом, уклоняясь от ствола.

— Стой! Я буду... Буду копать яму... Буду копать! — хрипло простонал он.

Кирилл сделал глубокие вдохи-выдохи, постепенно приходя в себя. Он никогда ещё в жизни не испытывал такой животной ярости, и это было страшным открытием для него самого.

— Ну и чего ты добился? — спросил он, тяжело дыша.— Копай! Я не стану больше просить. Сразу же покалечу.

Кирилл поднялся вверх по склону и устало уселся на прежнее место. Он держал перед собою в руке пистолет и с предохранителя его пока не снимал. Разгорячённая кровь принялась остывать, и пульс стал успокаиваться — приятная истома охватила всё тело.

Гена застонал и с большим трудом поднялся. Его лицо сильно опухло и кровоточило.

— Ты мне рёбра сломал! — жалобно прохрипел он.

— Сам виноват! — буркнул в ответ Кирилл.— Не нужно было выделываться!

Прихрамывая и морщась от боли, Гена взял в руки лопату и принялся копать, втыкая неглубоко, вынимая понемногу и аккуратно выкладывая грунт рядышком. Тёмно-серая подзолистая почва была сухой и достаточно рыхлой — копать было не трудно.

 

12.

Гена копал не спеша и за полчаса вырыл прямоугольную яму глубиной всего лишь по пояс. Кирилл молча наблюдал за его работой и не подгонял. Но сумерки становились гуще — уже начало девятого!

— Поторопись! Темнеет! — прикрикнул Кирилл.

Ярость его улеглась, и в голове начали роиться назойливые, как падальные мухи, мысли. Нет, по-прежнему оставалась твёрдая решимость убить этого негодяя. Да и отступать уже было просто нельзя. Отпустить пленника никак невозможно! Последствия могут быть ещё тяжелее, чем от убийства. Боялся ли Кирилл собственноручно убить человека? Нет, не боялся. Даже испытывал к этому побуждение. Ему хотелось только завершить всё это поскорее и уехать отсюда домой. Конечно же, надо будет сначала заехать в больницу и узнать, как дела у Лёши? Хотя именно поездки в больницу Кирилл страшился сильнее всего. С большой вероятностью его ждёт там печальная и ужасная новость...

Кирилл зарычал, отгоняя назойливую и пугающую мысль. Но тотчас снова задумался о сыне. Надежда на его выздоровление угасла ещё в кабинете врача. И теперь только мучительное ожидание вести о смерти ребёнка жутко томило Кирилла и сдавливало ему сердце. Неизбежность гибели сына ещё сильнее распаляло его ярость, которую он переносил на жалкого человека, которого собирался безжалостно казнить здесь, в глухом лесу. Правильно ли он вообще поступает? Кирилл был уверен, что правильно!

Весь сегодняшний разговор с Тумановым подвигнул Кирилла к решительному действию. Он подсознательно понимал всю правоту Игоря Олеговича: оставить без наказания мошенника, который набрался наглости обокрасть его, честного и добропорядочного предпринимателя, никак нельзя! Кирилл хорошо знал нравы делового сообщества, которое быстро сформировалось в послесоветской России из людей по большей части с криминальными наклонностями и преступным прошлом. Бóльшая часть всех этих нынешних коммерсантов — жулики, воры, мошенники, бандиты и убийцы. Многие имели в прошлом судимости и отсидки в местах лишения свободы. За некоторыми тянулся шлейф кровавых убийств и тяжких преступлений.

Попадались изредка и интеллигентные люди, в прошлом хорошие специалисты, умелые мастера, предприимчивые изобретатели и ловкие торговцы, но они долго не задерживались в деловой среде, их бизнес быстро прогорал или его просто отнимали более жёсткие и очень жестокие парни с бритыми головами. Те, кто были умными и деловыми, но не принимали жёстких, почти бандитских правил ведения российского бизнеса, быстро выпадали в осадок и неизбежно становились добычей для более сильных и сплочённых хищников. Поэтому в деловой среде, как правило, царили самые настоящие воровские правила и суровые бандитские понятия. Не следовать им или отступать от них, считалось серьёзным проступком, и человек, игнорирующий или нарушающий понятия, сразу же выбывал из полукриминального делового мира и становился изгоем, против которого мог безнаказанно действовать уже любой отмороженный преступник.

Кирилл также понимал, что он долго не сможет существовать в бизнесе по своим, во многом ещё советским представлениям. Он должен был сделать выбор: либо суровые правила российского бизнеса, либо толстовская мягкотелость, неизбежно ведущая к потере бизнеса, капитала, благополучия, а возможно, и жизни. Сегодня Кирилл вступал в мир неписаных правил жестокой реальности, в мир жёстких понятий. И эти понятия, в общем-то, были просты, как мычание коровы.

Если на тебя «наехали», ты должен либо сдаться на милость победителя и сразу же уступить ему всё, что тот требует; либо оказать упорное сопротивление, которое по силе угроз и воздействия с лихвою превзойдёт то, что продемонстрировали тебе «наезжальщики». Если они просто приехали к тебе в офис криками и бранью угрожать тебе и твоей семье, то в ответ ты должен немедленно переловить всех участников «наезда», вместе с зачинщиками и организаторами, и, в лучшем случае, просто отлупить их, а в худшем — покалечить или убить. Если ты не способен сделать такого ответного хода, то в ближайшее время к тебе обязательно приедут солидные мужики в костюмах с галстуками, с кейсами в руках и вежливо попросят подписать в присутствии нотариуса уже заготовленные договоры купли-продажи и акты передачи твоего предприятия стороннему лицу. А потом предложат срочно освободить помещение в течение часа и не мешать работе новых владельцев, которые тут же поспешно займут твой кабинет. Но если ты способен собрать крепких отмороженных парней и организовать грозную «ответку», ответный удар, то уже ты со своей командой являешься в офис к обидчику и вежливо, с предварительным нанесением побоев предлагаешь тому передать фирму в твои руки. И горе тому, кто заартачится! Паяльник и плоскогубцы — обычный джентльменский набор уважающего себя коммерсанта. Для повышения покладистости уговариваемой стороны!

Закон джунглей и бизнеса! Выживают сильнейшие, наглейшие и беспринципнейшие! Рефлексирующим мягкотелым интеллигентам ловить в российском бизнесе совершенно нечего! Разве что в качестве наёмных работников и нанятых специалистов!

Кирилл интуитивно чувствовал, что несмотря на вроде бы успешное развитие своего дела, оно всё чаще и чаще пробуксовывает по необъяснимым причинам и всё чаще натыкается на какие-то вязкие препятствия, преодолеть которые не всегда получалось.

В конце прошлого года он потерял хороший заказ от крупного завода на изготовление стройдеталей. Всё вроде уже было согласовано, подписаны протоколы о намерениях, были занесены, кому нужно, конверты с деньгами и сделаны соответственные ценные подарки. Но по непонятным причинам заказ отдали какой-то маленькой и никому неизвестной фирмочке, которой руководили какие-то мутные парни с тёмным прошлым. Кирилл пытался разобраться, почему так получилось, но все, с кем он продвигал получение этого заказа, опускали глаза, разводили руками и произносили сакраментальную фразу: «Ну, так получилось!» Значит, помимо известных схем получения заказов, в меру коррупционных, в меру лоббистских, в меру конкурентных, действовали какие-то иные, теневые и закрытые механизмы воздействия на принятие важных решений влиятельными людьми?! И эти механизмы влияния находились именно в нелегальной и полукриминальной области понятий и традиций так называемого бизнеса.

Кирилл осознавал, что не может поступать так, как часто действуют некоторые его коллеги. Оказывается, чтобы добиваться успехов в конкурентной борьбе за получение крупных заказов или подрядов, совсем недостаточно иметь солидную фирму с хорошей производственной базой и отрядом классных специалистов. Недостаточно иметь репутацию надёжного и солидного предприятия с честным и порядочным руководителем во главе. Недостаточно иметь обширные связи с важными людьми и ответственными чиновниками; даже не важно, что ты располагаешь достаточным количеством денег и ценных предметов, которыми можно подкупить всех этих высокопоставленных и чванливых начальников для того, чтобы получить от них нужный и вожделенный заказ! Очень важно, гораздо важнее, чем всё вышеперечисленное, иметь теневое влияние, тайную силу и обладать репутацией, устрашающей всех, кто мог бы помыслить недоброе в твой адрес.

Кирилл знал уже немало примеров оказания жёсткого давления на ответственных чиновников и крупных коммерсантов со стороны хорошо организованных групп, имеющих легальное положение, вроде бы бизнесменов, а по сути откровенно преступных банд, которые действовали беззаконно, беспринципно и патологически жестоко.

Правоохранительная система постсоветской России, уже сильно деморализованная, сильно коррумпированная и почти что разложившаяся, практически не вмешивалась в процессы становления отечественного бизнеса. Ведь шло накопление первоначального капитала! И, как это знали многие советские люди ещё из школьных учебников, это накопление шло преступным и кровавым способом! Оно и не могло идти никак иначе! Только через воровство, расхищения, присваивание, мошенничество, грабежи и убийства! Об этом писали и Маркс, и Энгельс, и Ленин, и другие классики политической экономии, и всё, что они писали о капитализме и накоплении первоначального капитала, неожиданно оказалось страшной и потрясающей правдой!

Если Европа мучительно копила капиталы более трёхсот лет в кровавых распрях и злодейских авантюрах, в колониальных грабежах и при помощи технического прогресса, то Россия намеревалась построить капитализм всего за несколько лет, поэтому все преступные мерзости реанимированного российского капитализма совершались в концентрированном и ускоренном виде, в чудовищных по своей кровавости масштабах, с откровенным оболваниванием мозгов и циничным издевательством над основной массой деморализованного населения.

Кирилл должен обязательно наказать обидчика! Он должен ему отомстить. Он обязан убить Гену! Это будет осознанным жертвоприношением, которое Кирилл совершит ради своего дальнейшего благополучия в последующей деловой деятельности! Гена ведь всего лишь мелкая мышь, которая то ли по глупости, то ли по наглости, решилась укусить волка. И она рассердила волка. А может, эта мышка полагала, что она кусает не волка, а пушистого зайчика? Но чтобы она там себе ни думала, она будет неотвратимо наказана — раздавлена без колебаний и сожалений! Поганая кровь Гены оросит алтарь нового русского капитализма!

 

13.

Гена наконец перестал копать и положил лопату рядом. Стоя в яме, уже по грудь, он прислонился к краю, откинулся на спину и запрокинул лицо кверху — оно всё было покрыто тёмно-фиолетовыми синяками и багровыми кровоподтёками от недавних побоев.

— Чего остановился? — строго прикрикнул Кирилл.

— Передохну немного! — устало ответил Гена.

— Докопай и потом уже до-о-олго будешь отдыхать! — Кирилл вошёл во вкус от куража над человеком, находившимся в его полной власти.?— Так может, хватит такой глубины?

— Нет, надо ещё чуть поглубже. Вот так! — Кирилл приложил ладонь к подбородку.— Докопай уж, немного осталось! И отдохнёшь тогда! Я тебя не больно застрелю.

Кирилла почему-то развеселила эта брутальная шутка, и он рассмеялся. Но смех получился фальшивым и нервным. Гена неожиданно хохотнул в ответ, и его рот искривился в вымученной улыбке.

— Да ты весёлый парень, Гена! — иронично похвалил Кирилл.

Гена посмотрел уже без явного страха — лицо его теперь выражало глубокую печаль — и неожиданно спросил:

— Кирилл, скажи, а за что ты хочешь меня убить?

Вопрос прозвучал с искренней укоризной и почему-то сильно озадачил Кирилла, он задумался — как же ответить. Даже этот никчёмный человек имел право знать, в чём его обвиняют и за что приговорили к смерти. А в вопросе прозвучала и другая, более глубокая подоплёка: «Имеешь ли ты право убивать меня?» Нужно было ответить не столько приговорённому, сколько самому себе.

— Вопрос чрезвычайно интересный и, главное, очень своевременный! — начал было Кирилл, намереваясь всё свести к злой иронии, но затем передумал. Всё-таки перед ним был человек, пусть и жалкий, пусть и нанёсший ему страшную обиду и ощутимый материальный ущерб, но даже такой ничтожный человек заслуживал последнего в своей жизни серьёзного разговора.

— Если бы ты полгода назад не похитил бы у меня, обманным путём, большую сумму, то и не оказался бы здесь в такой печальной ситуации. Ты наглым образом развёл меня на деньги и подлым же образом кинул. Разве не так всё было?

Гена молчал. Он опустил лицо и глядел в яму.

— Ну, отвечай же! Чего молчишь? — настаивал Кирилл.— Раз уж ты этот разговор начал, то дай хотя бы пояснения! Зачем ты против меня кидалово затеял?

Гена пошевелил распухшими губами и тихо, едва слышно, ответил:

— Бес попутал! Прости меня, Кирилл!

— Ты ещё скажи, что больше не будешь так делать!

Гена закивал головой:

— Да-да! Я больше не буду так делать.

Кирилл вскочил на ноги, сунул пистолет в карман ветровки, рука уже устала держать тяжёлое оружие, и громко выкрикнул:

— Ты что, дебил?! Гена, ты в самом деле идиот или прикалываешься?

Гена мотал головой и бормотал:

— Нет! Нет, я не идиот! Я больше не буду. Кирилл, прости меня, пожалуйста! Я, честное слово, больше не буду никого обманывать и кидать! Я больше не буду...

Кирилл снова начал злиться, уже от этого бессмысленного разговора, и ему захотелось ещё раз поколотить пленника. На прощание. Медленно сойдя вниз и подойдя к яме на расстояние пяти шагов, Кирилл остановился и спросил уже спокойнее:

— Скажи честно, Гена, как ты решился развести меня на деньги? Почему именно меня решил кинуть?

Гена с отчаянием посмотрел на Кирилла и сразу же отвёл взгляд:

— Это Терехов подбил меня! Я не хотел! Мы же были приятелями!

— Что?! Когда это мы с тобой были приятелями? — воскликнул удивлённый такой дерзостью Кирилл.— Мы только изредка пересекались с тобой на разных объектах, да пару раз посидели в очереди к начальнику стройотдела в городской администрации. Помнишь? Да я толком-то и не знал про тебя ничего. Слыхал только, что есть у тебя фирмочка, что ты стройматериалами торгуешь. А ты оказался мелким мошенником и аферистом! Ты обыкновенный кидала и разводила!

Гена качал головой, вроде бы соглашаясь. Потом, не поднимая лица, заговорил дрожащим голосом, поначалу тихо, но затем всё громче и увереннее:

— Кирилл, у меня была жена, есть маленький сын. Я раньше работал в «Горстрое», мастером. Я поначалу нормальным бизнесом занимался. У меня прямые выходы были и на стройбазу, и на заводы металлопроката. У меня поначалу всё шло хорошо. У меня покупали много проката и стройматериалов...

Гена сглотнул то ли слюну, то ли кровь, натёкшую в горло; жалобно вздохнул и продолжил:

— А потом я познакомился с Тереховым. Он втянул меня в азартные игры... Я начал играть в карты... Стал проигрывать. Много проигрывал! Залез в долги. Тот же Терехов мне ссужал понемногу. А я снова проигрывал! Проигрывал всё больше и больше и уже не мог отыграться. И долгов у меня накопилось немерено!..

Гена бросил в сторону Кирилла жалобный взгляд, но голос его звучал уже твёрдо:

— Жена меня бросила! Пришлось ей квартиру отдать, чтобы они с сынишкой на улице не оказались. Развёлся с ней. Продал машину. Потом начал из своего бизнеса деньги тянуть. А Терехов постоянно заставлял меня в разных афёрах участвовать. Мне пришлось нескольких нормальных мужиков обмануть. С арматурой, которой у меня не было,— это Терехов несколько машин выделил, чтобы на складе создать видимость большой партии. У меня самого душа не лежала на такое. Но Терехов заставлял, грозил продать мои долговые расписки бандитам. Угрожал покалечить сынишку. У меня просто другого выхода не было!

Гена закрыл лицо руками и застонал.

— Зачем же ты меня-то кинул? — снова сердито спросил Кирилл. Он остался равнодушен к исповеди пленника. Только любопытно было узнать детали...

Гена отнял ладони от лица и, стараясь заглянуть Кириллу в глаза, заговорил с каким-то покаянным воодушевлением:

— Так Терехов и велел. Давай, говорит, Кирюшу Никонова разведём на бабки. Я не хотел ничего плохого тебе делать! Но Терехов заставил! Он сказал, что у тебя нет крыши, что ты сам по себе — один на льдине! Что ты не водишься ни с ментами, ни с братвой, что никто за тебя не подпишется! Что можно тебя кинуть безнаказанно.

— Так прямо и сказал? — в голосе Кирилла зазвенел металл.

Гена закивал и с потаённой надеждой поглядел на своего палача:

— Да, прямо так и сказал. Мол, нету у Никонова серьёзной крыши! И бригады для прикрытия у него нету. Что за это кидалово нам ничего не будет! Вот и надо его развести на деньги. То есть тебя. А я знал, что ты нормальный мужик, я к тебе всегда с уважением относился. Я сам бы ни за что не стал против тебя ничего затевать. Но у меня карточные долги. Очень большие! У меня выбора не было!

Гена, не опуская лица, сморщился и заплакал судорожными всхлипами:

— Кирилл, прости меня! Не убивай, пожалуйста! Прости!

Кирилл злобно прикрикнул:

— Ты меня слезами-то не разжалобишь! Поздно ныть, когда уже в могиле стоишь!

Гена громко всхлипывал и размазывал мокрую грязь по лицу.

— Тебе сколько лет? — с презрением поинтересовался Кирилл.

— Тридцать два.

— А мне осенью стукнет тридцатник! Ты всего-то на два года старше меня. А ведь мог бы жить как все люди! — неожиданно Кирилл почувствовал, что его злость стала потихоньку улетучиваться, как будто бы из баллона под большим давлением понемногу стравливался воздух, и это озадачило его. Но он продолжил тягостный разговор с пленником и непроизвольно принялся жестикулировать правой рукой. Кирилл взмахивал и рубил ладонью по воздуху, как бы вбивая каждое слово в голову обвиняемого:

— Ты сам во всём виноват! Если совершил подлый поступок, то и отвечай за него! Каждый поступок имеет свою цену. Ты за свой — заплатишь собственной шкурой!

Гена сильно мотнул головой и со злостью спросил:

— А ты что, судья?! Кто тебе дал право судить меня? Чем ты вообще лучше меня?

— А кто тебе дал право обманывать меня и красть мои деньги? — с надрывом воскликнул в ответ Кирилл.— Ты вор и мошенник! Ты чужие деньги себе присваиваешь. Обманом! А я работаю не покладая рук! Я производством занимаюсь! Я дома строю! Я сложное оборудование монтирую! У меня полсотни классных специалистов работают! Я свои деньги зарабатываю честным трудом!

Кирилл потряс перед собой кулаками, как будто хотел продемонстрировать, что именно этими трудолюбивыми руками он и вкалывает с утра и до ночи. Он распалился и перешёл на крик:

— А ты, ничтожество, возомнил, что можешь безнаказанно красть деньги у одного, у другого? Вы, жулики, пользуетесь тем, что вся страна прогнила и никакого порядка уже нету! Но если не работают законы, будут работать понятия! Ты обманом выкрал у меня большую сумму денег! И за это я тебя наказываю! По понятиям! Я тебе и судья, и прокурор, и палач!

Гена продолжал молча плакать, утирая слёзы и встряхивая головой, затем с пылким отчаянием произнёс:

— Да, Кирилл, ты, наверно, прав! Конечно ты прав! Я действительно гад... Конченый... Запутался я! Азартные игры. Ничего не мог с собой поделать. Это болезнь. Как алкоголизм. Сильная зависимость, и спасения нету,— в голосе вдруг пронзительно зазвучало раскаяние.— Я всё потерял: семью, сына, квартиру, машину... Вот теперь и жизнь потеряю. Наверно, так и должно всё быть. Да, лучше мне действительно сдохнуть здесь. Отмучаюсь. Но ты...

Гена снова поднял лицо и пристально, в упор поглядел Кириллу в глаза. Произнёс твёрдо, как ударил:

— А ведь ты гораздо хуже меня!

— Вот как?! — искренне удивился Кирилл и сделал два шага к пленнику.— Значит, я ещё хуже, чем ты? Хуже тебя, ничтожества, могут быть только бандиты и отморозки!

— Так ведь ты и есть... бандит и отморозок! — бесстрашно и уверенно произнёс Гена.

Ярость с новой силой заклокотала в груди Кирилла, но он с трудом сдержался, ему хотелось продолжить этот разговор, который неожиданно приобрёл новое содержание. Ему хотелось добиться морального превосходства над жертвой, чтобы поставить точку в этой драме на пике своей несомненной правоты.

— Я действительно ничтожество! — надрывался Гена.— Я мелкий жулик и аферист. Таким и подохну! А ты... Ты вот сейчас станешь убийцей! Моя кровь останется на тебе на всю твою оставшуюся жизнь! Думаешь, что тебе поможет расправа надо мной? Удовлетворение испытаешь? Смоешь моей кровью оскорбление? Нет! Не будет тебе ни удовлетворения, ни покоя! А рано или поздно к тебе явятся те, кто окажутся сильнее и круче тебя. Тогда и ты будешь копать себе могилу в лесу! Меня вспоминать станешь! По сути, ты такой же кровавый бандит, как и вся эта отмороженная братва! А ещё морали меня учишь!

Сумерки становились всё гуще — неотвратимо надвигалась ночь. Деревья вокруг уже сливались в сплошную тёмную стену, а яма выглядела как чёрное прямоугольное пятно с неровными краями. Лес шумел всё сильнее и сильнее. Стало раздаваться всё больше звуков, как будто лес оживал и начинал дышать, стонать, перешёптываться и что-то зловеще бормотать. Очертания человека в яме сильно размылись, и Кирилл подошёл ещё ближе. Он достал из кармана ветровки маленький фонарик, которым иногда пользовался в потёмках. Жёлтое пятно света, направленное на пленника, высветило его лицо — тот поморщился. Кирилл стоял в двух шагах от края ямы, и луч скользнул вниз, заглядывая на дно — достаточно ли глубоко?

— Слушай, сейчас уже стемнеет! Пора всё это заканчивать! — вымолвил Кирилл с дрожью в голосе. Его беспокоила наступающая темнота, и он уже изрядно устал от всех этих затянувшихся событий. Хотелось тотчас всё завершить. Но предстоящая казнь волновала и приятно бодрила его.

У Кирилла перехватило в горле, он откашлялся и с усилием произнёс:

— Мне пора домой возвращаться. И надо ещё в больницу заехать... — неожиданно для себя зачем-то добавил.— У меня сын при смерти.

— А что с сыном? — откликнулся Гена с живым сочувствием.

Кирилл хотел нагрубить, оборвать, прикрикнуть на пленника, но всё же ответил:

— Сегодня утром у него случился приступ астмы... Сейчас он в больнице. В тяжёлом состоянии.

Гена повернулся к нему и спросил с искренним сопереживанием:

— А что врач говорит? Разве нельзя помочь? Ты же можешь хорошие лекарства достать?

Кирилл вдруг мимолётно ощутил невольную благодарность к этому человеку, ожидающему смерти от его руки, но проявившему трогательное сочувствие его горю.

— Я сегодня купил очень дорогое лекарство. Оно, вроде бы, начало помогать. А потом... Потом ребёнку стало ещё хуже. И врач не знает, в чём причина,— голос Кирилла смягчился и слегка задрожал.— Врач вообще не знает, как лечить! Сказал, что если завтра сыну не станет лучше, то он умрёт... И я уже потерял надежду на его выздоровление!.. Я знаю, что мальчик завтра умрёт.

Неожиданно на глазах Кирилла всё-таки выступили слёзы, они были горячими и щипали веки. Он не стеснялся того, что пленник разглядит его слёзы,— было уже достаточно темно.

— Послушай, Кирилл! — Гена подался вперёд всем корпусом и заговорил с сильным жаром.— Я точно знаю, что твой сын останется жив и обязательно выздоровеет!..

Кирилл невольно вздрогнул при этих словах! Гена продолжал:

— Если ты отпустишь меня! Тогда мальчик останется жив! Только отпусти меня! Не бери грех на душу! Моя смерть не решит твоих проблем и не облегчит твоего горя. Для тебя это просто искушение! Дьявол подталкивает тебя к убийству! Он распаляет в тебе гордыню, жажду мести, самомнение, ненависть. «Убей! — шепчет он,— и станешь хозяином судьбы!» А ты не станешь хозяином своей судьбы. Твоя жизнь дальше под откос пойдёт. Попомни мои слова, Кирилл!..— голос Гены зазвенел, а глаза засияли, как будто он вещал не из могилы, приуготовленной для него, а с торжественной трибуны перед внимающей публикой:

— Сыну ты не поможешь этим убийством! Моя смерть не спасёт его! Если убьёшь меня, то мальчик тогда обязательно умрёт! И твоё горе будет безутешным до конца дней твоих! Отпусти меня, Кирилл! Отпусти! Прости меня! Пощади! Я Бога за тебя и твоего сына молить буду!..

— Бога-то... не приплетай! — с трудом произнёс Кирилл, медленно мотая головой из стороны в сторону. В горле сильно пекло, и язык с трудом подчинялся.

Гена размашисто перекрестился:

— Господи, прости меня! Я грешник! Но Бога боюсь! Бог привёл меня к этим страшным испытаниям, к этой смерти позорной. Всё за грехи мои. И сейчас Он только через тебя может меня спасти. Если ты меня отпустишь, то я уже никогда не возьмусь за прежнее. Я уеду отсюда. В Сибирь. На стройку. Никто про меня больше не услышит. Мне от Терехова надо уехать подальше. Отпусти меня, Кирилл! — Гена с необычайным воодушевлением глядел на Кирилла. В нём уже совсем не наблюдалось того страха, который был поначалу. В нём появилось какое-то сильное и искреннее чувство уверенности, будто это уже не он зависел от Кирилла, а Кирилл находился в его руках. И он с жаром отговаривал его от совершения фатального злодеяния:

— Я для тебя всего лишь искусительная жертва. А ты соверши свою жертву бескровную! Я в твоей власти, и ты волен убить или пощадить меня. Смерть моя сделает тебя убийцей и грешником, а пощада сделает тебя человеком великодушным. Прояви милосердие, Кирилл! И Бог проявит милосердие к тебе! Соверши свою жертву вечернюю! Отпусти меня! На твою милость Господь ответит тебе Своей милостью! Господь смилуется и спасёт твоего сына!

Кирилла неожиданно потрясли слова этого несчастного человека, стоявшего в глубокой яме, с избитым и распухшим лицом, который обращался к нему с искренним и необычайным воодушевлением, и в нём не было ни хитрого лукавства, ни притворного лицемерия.

В лесу становилось всё темнее. Ветер всё сильнее и сильнее раскачивал верхушки высоких деревьев. Трижды противно прокричала сова, и ей откликнулся зловещим уханьем филин. Вокруг, за деревьями, метались непонятные чёрные тени и нарастали зловещий шорох, тревожный шелест и жуткий треск ветвей.

Кирилл наконец решился...

Он направил на человека в яме свет фонарика, вынул из кармана пистолет, снял его с предохранителя и прицелился в голову пленника. Гена стоял в яме по грудь, лицом к нему, его руки неподвижно лежали перед ним на краю могилы. Он не щурился от направленного света и глядел на Кирилла широкими глазами — в них была покорная готовность принять неизбежную смерть. До него было всего метра два, пистолет был направлен прямо в лицо, и Кирилл знал, что не промахнётся.

Палец нажал на курок...

 

14.

Выстрел прозвучал громким сухим щелчком, как будто кто-то со всей силы стукнул доской плашмя по деревянному полу. Эхо гулко откликнулось со всех сторон, и моментально взметнулись вверх пронзительные звуки потревоженного леса. Всё вокруг запищало, загалдело, затрещало, застонало — птицы, зверьё, насекомые — всё вмиг зашумело, перепуганное выстрелом.

Кирилл поставил пистолет на предохранитель и засунул за пояс сзади. Он повернулся и пошёл назад, почти наугад, по той едва заметной тропинке, которая привела его сюда. Он возвращался уже почти в полной темноте и только просветы вечернего неба в высоких кронах прорисовывали контуры стволов.

Кирилл вышел к сараям на поляне. Оказалось, что ещё достаточно светло, солнце садилось где-то в стороне за лесом и багровое зарево подсвечивало открытое небо над поляной. Кирилл сел в свой уазик и завёл мотор. Тронулся с места и, не включая фар, осторожно поехал по просеке в сторону дороги, ведущей в город. Часы показывали десять вечера.

Через полчаса он уже ехал по шоссе в сторону города. Совсем стемнело, наступила ночь, и впереди справа, над кромкой леса, высветился тонкий серпик молодого месяца. Кирилл включил фары на ближний свет и опустил боковое стекло. Встречный поток прохладного воздуха приятно обдувал лицо и трепал всклокоченные волосы. На душе у Кирилла было необычайно легко, как будто он только что проснулся с хорошим настроением. Он чувствовал, что действительно сегодня вся его жизнь изменилась кардинальным образом и, как он надеялся, в лучшую сторону. Он как будто перелистнул тяжёлую страницу старого фолианта, на чтении которой задержался непростительно долго, и теперь принялся читать новую и светлую страницу, обещавшую ему радость и счастье.

Уже возле самого города Кирилл свернул направо, к речке, и заехал на старый деревянный мост без перил. Вокруг никого не было. Он остановился и, не заглушая мотор, открыл дверку — пахнуло речной свежестью. Достал пистолет, от которого неприятно пахло жжёным порохом, тщательно его протёр тряпкой и, размахнувшись, выкинул в реку. Внизу громко булькнуло. Следом улетела и тряпка. Кирилл закрыл дверку, сдал назад, развернулся и поехал дальше — вернулся на шоссе.

Машин на дороге было уже совсем мало. Кирилл ехал не очень быстро, он не спешил, и только через пятнадцать минут оказался наконец в городе. Он сразу направился к детской больнице через центр — коротким путём. Светофоры уже не работали, а только тревожно мигали жёлтым светом. Редкие прохожие ещё встречались на тротуаре, а витрины некоторых магазинов погасли совсем. Город готовился ко сну.

Подъехав к больничной ограде, Кирилл остановил машину возле ворот. Подошёл к проходной, в которой горел свет, а в открытом окошке виднелся охранник. Тот заметил позднего посетителя и сердито спросил:

— Вы куда?

— У меня сын здесь. В лёгочном. Лёша Никонов,— ответил Кирилл с сильным волнением.— Разрешите мне пройти. Пожалуйста! Он в тяжёлом состоянии, мне обязательно надо повидать его. Там и жена моя. Доктор Колбин разрешил ей остаться с ребёнком.

Охранник, молодой худощавый парень с веснушками и светлыми глазами, пристально разглядел Кирилла и недовольно проворчал:

— Поздно ведь уже! — но смягчившись, добавил.— Документ какой-нибудь есть?

Кирилл поспешно достал водительское удостоверение и протянул охраннику в окошко. Тот взял, повертел в руках, сделал запись в журнале и вернул обратно:

— Проходите! — отворил дверь проходной, и Кирилл прошёл через неё на территорию больницы.

Он зашагал по уже знакомой дорожке, редкие фонари освещали путь и здания вокруг. Большинство окон корпусов чернели — пациенты спали, но несколько окошек светились — там ещё бодрствовали.

Вот третий корпус. Вход. Пустой вестибюль. Дежурная за барьером. Пожилая полноватая женщина в белой косынке, повязанной назад, сердито взглянула на него. Он подошёл ближе и ласково попросил:

— Будьте добры, позвольте мне пройти к сыну! Алёша Никонов, в пятнадцатой палате. Он в тяжёлом состоянии. Там моя жена.

Кирилл спохватился — ведь Лёша до сих пор может находиться в реанимации, а в палате пусто — пропустят ли? Дежурная смягчила взгляд и с пониманием посмотрела на него, покачав головой. Посмотрела в журнал с записями и, снова взглянув на него, по-доброму улыбнулась:

— Его уже перевели из реанимации назад в палату. Ему стало значительно лучше, сейчас он спит. Но вы можете пройти. Только потихоньку! Там и доктор сейчас, Анатолий Андреевич. Но, наверно, уже спит — он сегодня так вымотался!

При этих словах Кирилл почувствовал прилив необыкновенной радости, такой же неожиданной и сильной, какую испытал тогда, семь лет назад, когда впервые взял маленького сына на руки, забирая его из роддома. Сейчас он как будто заново обрёл сына!

— Спасибо! — прошептал Кирилл. Женщина видела, как резко изменился он в лице и как счастье мгновенно осветило его изнутри. Она с ласковой улыбкой напомнила ему:

— Только вы переобуйтесь и халатик накиньте, пожалуйста!

— Да-да! Обязательно! — Кирилл моментально исполнил просьбу и помчался наверх.

На этаже были погашены все лампы под потолком, лишь несколько желтоглазых ночников на стенах подсвечивали полутёмный коридор. Стол дежурной, как обычно, пустовал, только включённая настольная лампа намекала, что та находится где-то неподалёку. Кирилл подошёл к пятнадцатой палате и осторожно приоткрыл дверь.

В дальнем углу справа, возле окна, там, где стояла кровать Лёши, на стенке светилось молочным шаром тусклое бра, и Кирилл увидел сидящую к нему спиной жену. Значит, Лёша действительно уже здесь, в палате. Кирилл вошёл и потихоньку приблизился к своим. Ирина не дремала и сразу же обернулась к нему — она скорее почувствовала, чем услыхала его приближение. Это была прежняя Ирина — милая и обаятельная. Её лицо было озарено долгожданной радостью, и она приветливо улыбнулась Кириллу.

— Ему лучше! — горячо зашептала она.— Два часа назад его перевели из реанимации в палату. Я даже успела поговорить с ним. Он дышит нормально. Врач сказал, что после инъекции отёк спал и что теперь Лёша обязательно выздоровеет.— Ирина закрыла лицо ладонями, сдерживая слёзы радости, затем отняла их и медленно помотала головой. Она успела привести в порядок причёску, и её волосы мягкими волнами заколыхались в такт движению головы.

Кирилл стоял возле кровати и рассматривал спящего сына. Мальчик спал глубоким сном и дышал ровно. Гримаса боли исчезла, и теперь его лицо выглядело умиротворённым. Было очевидно, что ребёнку действительно намного лучше.

Кирилл вышел из палаты и, подойдя к пустому столу дежурной, тяжело сел на стоявшую возле стены кушетку. Широко расставив ноги и опершись на колени локтями, он опустил голову на сцепленные ладони и... заплакал.

Наконец-то он сумел заплакать по-настоящему! Слёзы обильно текли по щекам, по рукам, капали на пол, и Кирилл не пытался их вытирать. Он не стыдился слёз, тем более что был совершенно один в полутёмном больничном коридоре и чувствовал наступающее облегчение. Как будто вместе с горячими слезами из него выходила и какая-то тягостная болезнь и он постепенно исцелялся с каждой вытекшей каплей.

 

15.

Прошёл год.

На дворе был конец мая. Стоял тёплый солнечный день. В три часа дня Кирилл подъехал на новом белом «Фольксвагене» к зданию школы и возле ворот увидал группу нарядных ребятишек. Он затормозил и приоткрыл дверцу справа. От группы отделился и побежал к машине тёмно-русый мальчик в синих брючках, белой рубашке с синей жилеткой, с чёрным галстучком и с большим кожаным ранцем за спиной. Мальчишка заскочил внутрь и радостно выкрикнул:

— Привет, папа!

— Здорово, Лёша! — улыбнувшись, Кирилл потрепал сына по волосам.— Ну что, сразу домой? Или в кино заедем?

— Давай лучше сразу домой! — попросил Алёша.— А то я устал сегодня. У нас целых два часа была репетиция последнего звонка,

— Так ты ещё только первый класс заканчиваешь! Тебе до последнего звонка ещё лет десять терпеть!

— Ты разве не знаешь, что первоклассники поздравляют выпускников? А я ещё и стихотворение читать буду,— с гордостью пояснил Алёша.— Поехали скорее! Я сильно проголодался!

Через десять минут они въехали в свой двор, и Кирилл припарковал машину на постоянное, закреплённое за ним место. Пока он осматривал машину, запирая на электронные замки, Алёша подбежал к подъезду и набрал номер квартиры на домофоне. Он всегда делал так, чтобы предупредить маму о своём возвращении из школы. Пискнул, отпираясь, замок, и мальчик, открыв дверь, придерживал её в ожидании отца.

Вместе они вошли в подъезд, и Кирилл заглянул в почтовый ящик: там, вместе с газетами и рекламными буклетами, лежал обыкновенный конверт. Это немного удивило, ведь их семья редко получала письма. Ирине никто не писал, её родители часто звонили по телефону, а деловую корреспонденцию Кирилл получал только на адрес фирмы — в конторе. Он осмотрел конверт: марок наклеено много, его домашний адрес написан верно, красивыми печатными буквами, а вот вместо обратного адреса стоял штамп какого-то предприятия. Кирилл пощупал и помял конверт — нет, ничего, кроме вложенной внутрь бумаги, не прощупывалось.

— Вызывай лифт! — велел сыну, а сам вскрыл конверт.

Внутри лежал один, согнутый пополам, стандартный листок писчей бумаги и на нём — отпечатанный на принтере текст. Кирилл решил прочитать позже и сунул письмо в карман пиджака.

Они поднялись на лифте, вышли на площадку, навстречу им уже отворялась дверь квартиры. На пороге стояла улыбающаяся Ирина. Беременный живот уже сильно выпирал у неё из-под просторного, синего в белый горошек платья.

— Мамочка! — кинулся к ней Алёша.

Она слегка наклонилась и обняла сына. Следом подошёл Кирилл и тоже нежно приобнял жену. Из кухни доносились аппетитные запахи.

— Давайте скорее мойте руки и за стол! — скомандовала Ирина.— Вы даже не представляете, чем сегодня я вас буду потчевать!

Семья дружно отобедала и разошлась по квартире — каждый по своим делам

Оставшись один в кабинете, Кирилл наконец достал из кармана письмо и прочёл. Затем прочёл ещё раз, внимательнее, задумался. Потом взял трубку радиотелефона и набрал номер, по которому очень долго не звонил. Через несколько гудков откликнулся низкий, слегка скрипучий мужской голос:

— Туманов. Слушаю!

Кирилл, выдержав небольшую паузу, сдержанно произнёс:

— Приветствую! Никонов.

Почти без промедления Туманов радостно воскликнул:

— А-а-а! Кирилл Петрович! Давно не слышал твоего голоса! Как дела? Как бизнес? Как семья? По какому поводу звонишь?!

Кирилл отвечал твёрдо и без всяких эмоций:

— Дела идут хорошо. Бизнес процветает. Семья в порядке. А звоню тебе, Игорь Олегович, по поводу одного незавершённого дела.

— Вот как?! Какого же? — заинтересовался Туманов.

— У нас с тобой было только одно дело — год назад. Помнишь?!

— Ещё не позабыл! — Игорь Олегович явно насторожился.

— Так вот. Я только что получил письмо и хочу тебе зачитать его. Оно короткое. Выслушай!

— Ну читай! — буркнул Туманов.

— Ну слушай:

 

«Здравствуй, Кирилл Петрович!

Ты сразу же поймёшь, от кого это письмо. Да, я жив и здоров!

Я решил написать тебе только с одной целью — выразить тебе свою глубокую благодарность.

Кирилл, я искренне и от всей души благодарю тебя за то, что ты изменил мою жизнь в лучшую сторону.

Тогда, год назад, в глухом лесу ты пощадил меня и дал мне ещё один шанс. И я им воспользовался.

Я живу в Сибири, в большом областном городе, и работаю в очень крупной строительной компании прорабом. Хорошо зарабатываю. Мне предоставили служебную квартиру, но я собираюсь покупать свою.

У меня теперь совсем другая, новая жизнь. Ко мне приехали бывшая жена с сынишкой, и мы снова живём вместе. Я счастлив!

Кирилл, ты настоящий человек! Из всех, кого я встречал в жизни, ты единственный нормальный и добрый человек. Ты не испачкал свои руки кровью и сумел простить даже такого негодяя, как я. Но я уже сильно изменился и свою прошлую жизнь вспоминаю как кошмарный сон.

Если бы я тогда не испытал потрясения, то остался бы прежним.

Но и ты, Кирилл, совершил тогда свою жертву вечернюю — проявил великодушие и милосердие. И, надеюсь, что Бог принял тогда твою бескровную жертву и вознаградил тебя. Я знаю, что сын твой выздоровел и что теперь у тебя в семье всё благополучно.

Храни тебя Бог!

 

P. S. Уверен, что к тебе сторицей вернулись потерянные деньги».

 

Туманов на другом конце провода некоторое время молчал. Затем откликнулся:

— Значит, ты его всё-таки отпустил.

— Я же тебе сразу сказал тогда, что пощадил Гену и отпустил с миром. Но ты не поверил. А ведь мог бы съездить в лес и убедиться, что яма осталась пустой.

— А я съездил. Через неделю. И видел, что яма закопана. С горочкой. И ветками присыпана. Я и убедился тогда, что ты Гену грохнул и прикопал. А тебе не поверил.

— Поэтому ты решил меня шантажировать? — сердито спросил Кирилл.

— Слушай! Я же за это извинился перед тобой! Ну бес попутал! Алчность взыграла, когда я узнал, что через Евгения Александровича тебе дали огромный заказ на строительство нового жилого района. Хотел к тебе в компаньоны напроситься. Заодно и проверить хотел, твёрдый ли ты мужик? Пошёл ли тебе на пользу урок в лесу?

— Проверил?

— Проверил. Жалею, что после моей выходки наши отношения осложнились.— Туманов говорил с искренним сожалением.— А ведь мы могли бы стать друзьями!

— Это вряд ли! — Кирилл немного смягчился.— Мы слишком разные. Ты — терминатор. А я — созидатель!

— Это точно,— вздохнув, согласился Туманов.— Скажи мне, пожалуйста, только, если можешь, то откровенно,— почему ты всё-таки пощадил этого хмыря? Духу не хватило грохнуть? Или жалость придавила?

— Вот в этом вопросе, Игорь Олегович, вся твоя суть! — снисходительно произнёс Кирилл. Затем, смягчившись ещё больше, заговорил почти с товарищеской теплотой:

— Я тогда был настроен очень решительно... Но когда у Гены прошёл страх и он глубоко передо мной покаялся, заговорил о жертве вечерней, я тоже... словно прозрел... Я тогда выстрелил поверх его головы. Чтобы он убедился, что я всё-таки мог хладнокровно убить его и что щажу не из трусости, а из великодушия. И себя я убедил тем выстрелом, что проявляю именно милосердие, а не постыдное малодушие. Я мог убить, но не убил. Я сделал свой выбор!

Немного помолчав, уже с какой-то задумчивостью Туманов снова спросил:

— А что означает «жертва вечерняя»? Я не уловил смысла этой фразы.

Кирилл охотно пояснил:

— Когда я был маленький, то слышал, как моя прабабушка Дарья перед иконой шептала молитву: «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею — жертва вечерняя...» И я спросил её, что значит «жертва вечерняя»? Она мне тогда объяснила. Ветхозаветные иудеи приносили жертвы Богу по несколько раз в день, но сколь обильны и щедры не были бы жертвы, именно последнее жертвоприношение, совершаемое вечером, перед сном, было самым приятным Господу. В христианстве этот псалом Давида стали трактовать как приношение жертвы бескровной, нематериальной, а духовной. Человек должен был в качестве жертвоприношения совершить доброе и благочестивое деяние: простить, пощадить, проявить милосердие и великодушие. И я на всю жизнь запомнил это...

И вот, когда Гена заговорил о жертве вечерней, я услышал, как будто не его, а какой-то бессловесный призыв со стороны, может даже и с неба, что моя жертва вечерняя заключается в прощении и пощаде этого несчастного человека. И я совершил свою жертву вечернюю...

— А как же он из леса-то выбрался? — оборвал Туманов пафос Кирилла.— Как я понял, ты же его там оставил, в тёмном и глухом лесу? Это же далеко от города. И получается, что он сам яму закопал?

Кирилл догадался, почему Туманов так нервничает. Игорь Олегович не любил рассуждений о высоких материях, о совести и душе — он был приземлённым человеком.

— Не знаю, как, но он выбрался. В принципе, это не очень-то и далеко от шоссе. Он позвонил мне через три дня. Поблагодарил и сказал, что уезжает навсегда. А в яме он, наверно, закопал свою прошлую жизнь. Ведь лопату я там же бросил... Хорошая, кстати, была лопата!

Туманов громко ухмыльнулся в трубку. Кирилл осторожно спросил его:

— Как ты думаешь, Игорь Олегович, как он мой домашний адрес узнал?

— Это — элементарно! Сейчас повсюду продаются компакт-диски с телефонными книгами, а там указаны и адреса абонентов. Так что это совсем несложно.

— Значит, он дал мне понять, что знает, где я живу, и, прислав письмо, тем самым подтвердил, что ничего дурного не замышляет против меня? Он бы не прислал письмо открыто, если бы задумал мстить. Я верю в его искренность!

— Тот урок в лесу тебе явно пошёл на пользу! — глубокомысленно произнёс Туманов.

— Разумеется! — согласился Кирилл.

— Ну что ж, молодец,— тотчас откликнулся Туманов — По-хорошему завидую тебе. Раздались гудки отбоя.

Кирилл положил трубку, спрятал письмо в ящик стола, сдвинул на окне плотные шторы, прилёг на тахту, укрывшись шерстяным пледом, и очень скоро уснул. Безмятежным сном молодого здорового человека.

 


1. Здесь и далее упоминаются доллары, которые были основной платёжной валютой и средством сбережения в постсоветской России из-за бешеной гиперинфляции.

2. Автотранспортная контора управления строительства.

3. Нераскрытое уголовное дело.

4. Старший лейтенант.

Версия для печати