Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2018, 2

Ко Христу по имперской России, или Буква «ё» в жизни русского поэта

День и ночь, № 2 2018

 

«Когда над моей страной заходит солнце, над горизонтом всплывает его двойник в облике поэта Игоря Тюленева!» — так, дрожа от привалившего сопоставления и собственной внутренней правоты, жаловалась мне одна аспирантка от филологии, коей поручено было взяться за исследовательскую работу, посвящённую творчеству моего нынешнего визави. А мой визави — уже лет тридцать как в литературе. И книг у него, если не тридцать, то двадцать уж точно наберётся. И, стало быть — ого-го, каких усилий потребуется, дабы охватить этот массив, я уж не говорю, чтобы в него погрузиться и вжиться...

Аспирантка хныкала. Принимала то реланиум, то элениум. И, чтобы её успокоить, я предложил анестезирующий экспромт:

Не спасёт её элениум,
не поможет ей реланиум:
не миллениум — тюлениум
накатил на мирозданиум.

Девушка вытерла слёзы, глянула на меня озадаченно и... Вскоре она уже читала мне по телефону потрясшие её строки: «Я осу, как пулю, опустил, / В боковой карман своей штормовки», «Сорву стоп-кран и сам сорвусь, / Как пух с твоих ресниц», «И выжгли глаза у Гомера глаголы, / Как сопла ракеты», «Я море на себе домой тащил, / Как при пожаре тащат дорогое».

Аспирантка была восхищена. Она выражала признательность за возвращение её чувств в желаемую концентрацию и сказала, что провела целое исследование, в ходе которого выяснила, что, судя по всему, эти образы посещали Игоря Николаевича Тюленева в ту пору, когда он был Тюленёвым (таковым его знал тогда и стар и млад), а затем он взял и вырвал из своей фамилии букву «ё», как жало той самой осы... Ай!

«А что?! — подумал я,— это тянет на полноценную докторскую!» Вот и тема: «Влияние буквы „ё“ в фамилии автора на его творчество и гносеологические последствия утраты этой буквы». А то я смотрю: Игорь временами как-то меняется. Когда его по старой памяти кличут Тюленёвым, он один, а когда — Тюленевым — другой. Да и тема раздвоения и двойничества, как и подобает русским писателям, постоянно его не отпускает: «Смотрит на меня товарищ Сталин... А Есенин смотрит на сирень».

Благодаря внешним данным — прущей из каждой клеточки его естества былинности — Игоря Тюленева часто уподобляют древнерусским богатырям с васнецовской картины. В этом смысле он идеален на фестивалях «Сияние России» или «Русский витязь». Он и сам это ощущает и даже пытается умерить собственную могутность:

Но тот, в ком силушки премного,
Сойдёт во гроб, как Святогор!
Попросит помощи у Бога,
Чтоб не уродовать простор.

Однажды я понял, откуда произрастает избыток Игоревой силушки. Воротившись в очередной раз из столицы (а я его встретил на привокзальной площади в Перми), он с трогательным благоговением извлёк из дорожной сумки вручённую ему юбилейную медаль, отчеканенную к юбилею Победы. И в этом было что-то от горделивого жеста послевоенного пацана, готового померяться со сверстниками собственным приращением к плеяде отечественных богатырей.

 

Игорь, тот, кто знает тебя сегодняшнего, брутального лауреата премии «Имперская культура», «ломающего жизнь о стол дубовый, / когда не пишутся стихи», возможно, подивится цитате из раннего Тюленева с сочувственным посвящением Владимиру Высоцкому, которому, будь он жив, исполнилось бы в январе этого года восемьдесят: «Руки режут, как при ампутации...». Для нынешнего же Тюленева характерны другие обмолвки. Например: «Мало русских поэтов осталось». Возникает вопрос: когда и при каких условиях к тебе пришло осознание, что ты не просто поэт, а, прежде всего, русский поэт?

 

Ну у тебя и память! Вспомнить строки более чем тридцатилетней давности!.. Что тут скажешь?.. В советские-то времена мы росли интернационалистами. Хорошо это или плохо, но так было. Там, где рос я, кроме русских, проживали и татары, и башкиры, и марийцы. Я ведь жил в сплавном посёлке, возникшем на карте в 1936 году. Здесь можно было встретить и казаков, и старообрядцев. Даже — бывшую дворянку, преподававшую литературу. Этот посёлок, будто всех сгребли в кучу, как сено, напоминал Советский Союз в миниатюре. И поэтому того, о чём ты спросил, в те времена не существовало — деления на русских и нерусских. Но...

Я очень любил русские народные сказки, богатырский эпос про Илью Муромца, Добрыню Никитича... Алёша Попович мне не очень нравился, потому что представлялся хитроватым. И когда я начал уже писать стихи, слово «русский» совершенно естественно вошло в мой словарь. И даже те пермские пииты, которые здравствуют и посейчас, едва ли не хватали меня за рукава: «Зачем ты употребляешь слово „русский“?!» Видимо, в ту пору для наших людей слово «русский» было таким же страшным, как слово «Бог». Но именно эти слова я вставлял в стихи. Сегодня, когда многое можно, упрекавшие меня все пишут — и «русский», и «Бог»...

 

И всё-таки, возвращаясь к Высоцкому, ты же, по сути, тогда отдал ему должное, хотя позднее разделил мнение твоего старшего друга Станислава Куняева, уличившего фанатов Владимира Семёновича в том, что они затоптали на Ваганьковском кладбище соседнюю могилу майора Петрова. Я-то хочу узнать: ты от тех прошлых стихов своих не отказываешься?

 

— Я помню даже, как мы вместе с тобой выступали в каком-то пионерском лагере, где я как раз и читал это стихотворение. Я его, к сожалению, потерял... Хорошо, что ты строчку из него помнишь. Если б я его отыскал, может быть, и вставил бы в свои сборники...

Что касается Высоцкого, то, мне кажется, он русским поэтом был. В данном случае не важна его вторая половинка. Потому что человек пьющий, он другую свою титульную нацию уже никак не поддержит.

Вот, допустим, у нас в Литинституте учились евреи. Однако один из них Миша Лейснер, как-то звонивший мне из Израиля, в ту пору всегда ходил исключительно с нашей компанией. И другая компания, состоявшая из переводчиков-евреев, от него отказалась: мол, якшается с русопятами. Миша стал для них своеобразным гоем. Так же и с Высоцким. У него — своё место в русской поэзии. И — очень интересное. Даже до сих пор не занятое. Пытался занять Розенбаум, Джигурда что-то там орал, но ведь и близко ребята к Владимиру Семёновичу не подошли...

 

А в чём тогда разница между поэтом и русским поэтом? Казалось бы, ты и так живёшь в России. Пишешь стихи на русском. Стало быть, и без того понятно, что ты русский поэт. Спрашивается: зачем подчёркивать, что русский?

 

— Помнишь, у Ленина статью «О национальной гордости великороссов»? А по сути, он писал о великоросском шовинизме. Русских всегда гнобили. В частности, в советские времена. Это понял ещё Виктор Петрович Астафьев, учась на Высших литературных курсах. Если же речь о русских поэтах, то они больше гибли и гибнут, подставляя себя под пули и наветы. Не потому ли им чаще приходится быть и пророками? Как у Достоевского: «Быть русским, значит, быть православным». А посему русских так же гнобили, как православных. Если бы все мы на самом деле были равны и жили в нормальной стране и наше телевидение, банки и промышленность не принадлежали представителям другой национальности, может быть, и не надо было бы утверждать слово «русский». Как в Китае: там ведь не нужно отставлять ножку и заявлять: «Я — китайский поэт!»

 

— / и стоишь на подлецах!» Это Леонид Губанов. Однако, читая твою книгу избранного, я увидел, как ты предлагаешь третью мировоззренческую модель, которая может стать и первой, и второй:

Тогда я вспомнил наугад —
«Россия, Русь...», нет, не годится.
«Россия, Сталин, Сталинград».
А Сталина любой боится.

Почему, приводя начало рубцовской опоры, ты отдаёшь предпочтение другой — кстати, позаимствованной у Константина Симонова?

 

— Да, это симоновская строчка, она — в эпиграфе к процитированному стихотворению. А вот смотри: сейчас уже, ничего и никого не стесняясь, наши западные, как их Путин зовёт, партнёры, там, на стороне, делят Сибирь-матушку или Урал-батюшку. То бишь — зарятся на всё наше русско-советское. «Россия, Русь, храни себя, храни!»? Это можно читать девушке. А если выходить сегодня на трибуну, то лёгкие требуют: «Россия, Сталин, Сталинград!» Мне Сталин нравится, потому что, как говорил Шолохов, был культ, но была и личность. До сих пор же никак мимо него пройти не могут. То и дело задевают головами за полы его шинели...

 

«Он теперь лежит, как мина, боевой запас страны»? — как выразился ты в одном из стихотворений.

 

— Да, лежит до времени... Точно так же было, когда в телепроекте «Имя Россия» выбирали героев. Сталин был на первом месте. Он, наверное, и выиграл. Тут либералы стали репы чесать. И сделали подтасовку — подтянули Невского. Вот ты спрашиваешь, в чём особенность русских поэтов? Разве может быть в России поэт либералом? Нас ещё Блок отвращал от этого.

 

Не находишь ли, что, несмотря на формулу Достоевского, душа русского человека вмещает в себя некое двубожие — наполовину она православная, а вторая половина у неё — языческая?

 

— В «Слове о полку Игореве» вообще нет христианских мотивов, лишь языческие. Тогда ещё, видимо, христианство только-только робко стучалось в наши двери. Но блины-то мы до сих пор печём! А это же — символ солнца. Какая Масленица без блинов, без сжигания чучела?! А ночь на Ивана Купалу? Как бы сказали нынешние деятели от актуального искусства, это же сплошной...

 

Перформанс?

 

— Да-да-да! Где-то в конце восьмидесятых годов прошлого века мы поехали некой литературной тусовкой на какую-то речку встречать ту самую ночь — с девчонками, с вином дешёвым. Зажгли костёр. Одна девчонка чуть в нём не сгорела — не смогла перепрыгнуть. Мы тоже справляли языческий праздник. Помню, в электричке я даже впервые стоп-кран дёрнул. Потому что, загрузившись в неё на следующее утро, мы отправились совсем в другую сторону! Таковы были шутки с язычеством...

 

— / Каму серебром пронзят лещи!» Это тоже из того же языческого ряда? Объясни причинно-следственную связь этого образа.

 

— В смехе всегда присутствует серебро. Это — чисто мужской металл. На Востоке золото настоящие мужчины не носят — только серебро. А на богатырский смех и другое серебро откликается. Лещи-то, они ведь тоже серебряные. В детстве мы постоянно купались в Каме. Её раньше нельзя было переплыть. Один за другим — суда. Они глушили рыбу винтами, и огромные лещи всплывали к поверхности воды. И мы, пацаны, как только видели, бросались сразу же в реку — кто вперёд! Подныриваешь, раз его за жабры! Во-от таких огромных лаптей ловили! А если ты его задел и он ушёл, то ждёшь-караулишь: где он снова вынырнет? И вот этими лещами вся Кама была пронизана. Здесь лещ и там. Это не то что дохлая рыба какая. Настоящая добыча. Я бабушке тех лещей носил.

Бабушка меня к православию-то и сподвигла. Она окормляла всю округу и тогда ещё Ленина антихристом называла. Доносить было некому — вокруг такие же бабульки. Бабушка меня и крестила. Годика в два-три. Отец-то у меня коммунистом был. А в те годы же, как мне один архиепископ поведал, священников обязывали докладывать куда надо, кто из коммунистов посещал церковь и чьих там отпрысков крестили. И бабушка тайком увезла меня на колёсном пароходе по Каме в село Таборы, где в тамошней каменной церкви и состоялся обряд моего крещения. Рассказывала: я бился-бился лбом в пол и уснул где-то под скамейкой...

Жил я и с отцом, и с бабушкой. К бабушке убегал от мачехи за пятнадцать-двадцать километров зимой. Отец меня на лошади догонял. А мама у меня умерла, когда мне семь лет было. Я запомнил, как мы её везли на кладбище и даже — как бурундучок выскочил на дорогу. Эти поездки — на санях — почему-то остались в памяти. Раньше же как было? Чтобы согреться, бежали за розвальнями. Вот и я, помню, бежал. Потом тебя — бах! — шубой накрывают...

 

Те, кто знают тебя и твою образную систему, могут заметить, что у Тюленева всё, как у былинного богатыря, и только при слове «мама» он становится, как сказал бы Маяковский, «безукоризненно нежным», пропуская эту нежность в строчки:

Я спрятал в стихи твоё фото,
Красивая мама моя...

 

— Да хотелось бы ещё лучше о маме написать! Говорят же: поэтом тот становится, кто напишет подлинные стихи о матери и о Родине.

 

Тем более что и так есть кому ковать тебе доспехи. Помнится, Александр Проханов во время одного из своих визитов на пермскую землю сравнил Тюленева с бурым медведем, сошедшим с герба Перми. Ты, собственно, сам подбрасываешь в эту топку дрова. Тут, какую твою строчку ни возьми: «Не помню, с бабы или с печки слез, / тяжёлым молотом Творца!» Эти образы — твоя суть или всё же — те самые доспехи, за которыми — ранимое, мало кому и не сразу раскрывающееся сердце?

 

— Я с этим сам ещё не разобрался. Потому что у меня стихи о внуке Игорёше совершенно иначе написаны. В том числе те, которые опубликовал в прошлом году журнал «День и ночь». Вот послушай:

Скрипит на мой чердак ступень.
И Переделкино, и Пермь,
И Курская дуга под носом?
Лязг гусениц гремит в душе!
И вдруг улыбка до ушей —
То внук пристал к тебе с допросом...
А заканчивается, знаешь, чем?
Когда тебе за шестьдесят
(на печках дедушки лежат),
А ты бежишь за карамелью...

Вот так: «...бежишь за карамелью». Хочется, конечно, быть понежнее, поранимее, но... Возможно, сказывается то, что я без мамы рос. Только ведь гармония должна быть во всём. Звериный рык — это прекрасно. А вдруг — ребёнок рядом? Испугаться может и остаться заикой на всю жизнь. Вот когда толпа врагов — звериный рык хорош. Но мы же иногда рычим, когда и врагов-то нету. Издалека их запугиваем...

 

Тогда самое время поговорить о Переделкине — месте действия перманентных писательских баталий. Неслучайно ты его упомянул, поставив в одном ряду с Курской дугой. Однако, как обмолвился про людей булгаковский Воланд, «... квартирный вопрос только испортил их...». А дачный вопрос,— добавлю я,— и вовсе определил на службу к Дьяволу. Стороннему человеку, тем более живущему в глубинной России, честно говоря, не понять (да и, я думаю, глубоко наплевать!), какие там кланы в заповедном писательском городке схлёстываются. Но ты-то волею судеб оказался в самой что ни на есть серёдке этих подковёрных сражений. Правда,— представляя одну из противоборствующих сторон. Однако — прекрасно зная и другую... Тогда поведай миру: кто и во имя чего бьётся?

 

— Да, Переделкино — это подмосковная Курская битва! Между теми, кто хочет приватизировать свои участки и дома (сделать их своей собственностью), и теми, кто сопротивляется этому беспределу. Конечно, переделкинские писательские дачи — лакомый кусок. Особенно для тех, кто разворотлив. Например, въехал ты в дом с одним рублём в кармане — приватизировал и тут же, как по мановению волшебной палочки, превратился в долларового миллионера!!! Каково?

Когда-то Иосиф Сталин выделил эти земли под строительство писательских мастерских. Чтоб прозаики и поэты на природе в тишине (хотя и неподалёку от Москвы) создавали свои произведения на благо советского народа. Вот и стали жить-поживать в писательском городке в основном московские литераторы вплоть до прихода девушки с косой... Никакой ротации, как, допустим, в Комарово (там тоже писательские домики есть), здесь не предусматривалось. Поскольку на тот момент я возглавлял ревизионную комиссию Литфонда, то несколько раз выступал на собраниях, предлагая выделять дачи, в том числе и писателям, живущим в провинции... Получается, москвичи — люди, а все остальные — так, «осетрина второй свежести», если вспомнить того же Воланда, парировавшего реплику булгаковского буфетчика. И ежели продолжить этот образный ряд, то рыбные обозы с идущими за ними ломоносовыми всё никак прибыть в столицу не могут...

И вот наступили иные времена, и некоторое писательское меньшинство захотело нарушить заветы вождя: а станем-ка мы полноправными владельцами дач-мастерских! Сначала классики приватизировали творческие дачи в Переделкино. А следом и подклассики подтянулись... Но у них, судя по всему, пока ничего не получилось. Потому что большинство писателей дали отпор захватчикам...

 

Слушаю тебя и мне отчего-то хочется привести цитату из своего давнего повествования «Иномирец», которое было опубликовано в «Юности». Главный его персонаж, изначально существовавший даже не над, а под схваткой,— Юрий Влодов, завсегдатай поэтического подполья. Так вот, Влодов свидетельствует: «Всему беспорядочному, отвратному и подлому я обязан миру литераторов». Но ведь вы, насколько мне известно, были друзьями с Поляковым? Причём такими, что, как в «Иронии судьбы», вместе ходят в баню?..

 

— Это верно. С Юрием Поляковым мы раньше дружили. И он довольно часто печатал мои стихи на страницах «Литературной газеты», где тогда был главным редактором. Нередко и общались, а в субботу с друзьями иногда ходили к нему в гости (хозяин он был радушный и хлебосольный) и, естественно, как русские люди — парились в бане! А баня на его участке — отличная! Но потом не кошка пробежала между нами, а стали московские писатели ссориться друг с другом из-за переделкинских дач, переманивая на свою сторону писателей, живущих в провинции. С одной стороны, Иван Переверзин и большинство, с другой — Юрий Поляков и меньшинство. И тут как раз у меня сердце подвело — нужна была кардиологическая операция. А Иван Переверзин (спасибо ему!) помог мне финансово и благодаря этому я был прооперирован в Москве.

И когда встал вопрос, с кем я: с большинством писателей и Переверзиным или с меньшинством писателей и Поляковым, то оказался на стороне Ивана Переверзина. Жалел, конечно, что произошёл такой раскол в писательской среде. Ведь в своё время переверзинские стихи Юра Поляков печатал целыми страницами... Выбор у меня был непростым, но не мог я отвернуться от большинства писателей России и от того, кто спас мне жизнь. Вот и решайте сами — прав я или нет. Правда, с той поры публиковать меня в «Литературной газете» перестали...

 

«Я плакал над разрушенной страной, упавшей в пропасть с пика Коммунизма!» как пишешь ты в стихотворении «Советское кино». А в другом продолжаешь: «Империя, дождись! Не торопись, не рви с Россией пуповину». О какой Империи речь? О той ли, советской Империи республик, оставшихся потом за границей? Или — об имперском менталитете внутри самой России?

 

— Скорее второе. Потому что я говорю об Империи духа. Границы советской Империи сузились, но контуры-то её остались. И мы всё-таки имперские люди, русские — в особенности. Тех уже не вернуть. Что мы будем Таджикистан к себе присоединять? Киргизов? Казахов? Нет, конечно. Пускай они живут сами по себе. А нам бы себя вспомнить. И вздохнуть полной грудью, чтобы соединить наш дух с пространством, которым мы сейчас владеем и на которое покушаются многие. Такое пространство без имперского мышления существовать не может. В противном случае мы не сумеем его защитить. А значит:

Пусть разгорятся угольки в золе
О
т речи, разрывающей пространство.
Затем, чтобы оставить на Земле
В
границах Русь и в берегах Славянство!

 

И это, как я понимаю, не единичная скрепа внутри твоих книг? Вот, пожалуйста: «Ещё вожди не делят море, / Я слишком долго пил твой яд». Последняя тема — возвращения русских на Восток — одна из сквозных. Стоит прочесть твои стихотворения «Уход из Азии», «Прощание с Туркестаном», «Беседка Барятинского в Гунибе (1859), «Дербент» и в «Гостях у Расула Гамзатова» — и сразу откроется масштаб исторического и, я бы сказал даже так: государственно-дипломатического мышления автора. Поэты часто дают фору политикам, опережая их в своих предсказаниях. Ответь: Империя очнётся?

 

— Очнётся и вернётся. Когда с людьми разговариваешь, ты это понимаешь чётко. Одной тоски мало. Что мы все по Советскому Союзу тоскуем?! Или, как либералы: мол, надо повиниться. Не за что нам виниться! Сталинские лагеря? Это же тоже не односторонне. А сколько там уголовников сидело, мошенников?! Сейчас же они все гонимыми стали. Если предположить, что вся страна была тюрьмою, тогда, конечно, надо бить поклоны бывшей политзоне, ныне музею «Пермь-36», и её фестивалю «Пилорама», который, слава богу, с какого-то момента приказал долго жить.

Но у меня выношенное убеждение, что надо что-то другое показывать, приподнимать на крыло и всячески поддерживать. Например, Парк истории реки Чусовой, основанный Леонардом Постниковым, о котором в шестом номере «Дня и ночи» написала Марина Саввиных в своих «Мостах над облаками».

Я помню наши с ним разговоры: Леонард Дмитриевич был просто возмущён, что на несчастный фестиваль «Пилорама» и бывшую политзону «Пермь-36» такие деньги из краевого бюджета кидали!.. А Постников на своём хребте всё собрал. Спас тот образ России, которую мы потеряли. И Виктор Астафьев им восхищался, и Станислав Куняев, и Владимир Крупин. Да и любой, кто там оказывается. Вот кого бы всеми силами поддерживать — и на муниципальном, и на краевом, да и на федеральном уровнях! Настоящим созидателем был Постников (Царствие ему Небесное!), таковой же стала его дочь Ольга, нынешний директор этнопарка, а не «пилорамщики» с их забугорными консулами! Вот пусть они, либералы, и винятся. Они кормушки себе отхватывали, а когда туда миллиарды вывалили, нахапали и за границу смотались. А кого откинули, те принялись на Болотной площади кучковаться.

В советской Империи было много хорошего, что можно оттуда взять и перенести в сегодняшнее время. Но это всё порушили. Я имею в виду образование, социальную сферу, здравоохранение. Да тот же книгооборот! Помнишь, как книги расходились? Ты ведь тоже в Москве издавался. Получает автор на руки десять авторских экземпляров и не забивает голову: остальной тираж его книги распространялся по всей стране. Когда вышла моя первая книга «Братина», тоненькая такая, я чуть киоск не своротил! А был выходной. За стеклом книжку вижу, а не могу её в руки-то взять. Тираж 30 тысяч экземпляров. Сегодня даже прозаики так не издаются. А в те времена члены Союза писателей бесплатно на юг ездили! Квартиры от государства получали. Некоторые — по две-по три успевали.

А по поводу пророческого дара... Знаешь, я когда-то предсказал войну в Чечне:

Мёртвый русский восходит на холм.
Он не сломлен, но он уже хром,
как железный Тимур-азиат.
У него на плече автомат...
Наезжает на запад восток,
отлетает от ветки листок,
и несётся куда-то, бог весть...
Мимо слов: «Моя Родина здесь!»

Написал стихи и забыл о них. Куда-то положил. А потом, когда война началась (одна, вторая), вспомнил: у меня же про это уже сказано! Так бывает — интуиция срабатывает.

Вот ещё пример. Буквально за год до воссоединения Крыма с Родиной ко мне, как волна, пришло стихотворение «Возвращение в Крым»:

Когда мы возвратимся в Крым,
То станет явью сон России.
Отдали Крым — нас не спросили,
Сейчас решать пришлось самим.
От крика: — Русские идут!
Бандеровцев охрипнет свора.
Бог даст, в Крыму мы будем скоро,
Здесь наши флеши, наш редут!

 

Раз уж мы заговорили о поэтических предсказаниях: ты был близким товарищем и учеником одного из пророков последнего времени поэта Юрия Кузнецова и у тебя есть стихотворение, написанное после его кончины:

Державно-лермонтовской мощью
Разбивший вражескую рать...
Россия наугад, на ощупь
Его пытается понять.

Что ты подразумеваешь под «вражескою ратью»? И в чём видишь обнадёживающие знаки, что «Россия... его пытается понять»? И, главное, что понять?

 

— Когда Поликарпыч выпустил поэму о Христе, никто из московских критиков даже не откликнулся. И ему было маленько обидно. Я напечатал в «Дне литературы» эмоциональный отклик, но всё-таки я же не литературовед. И вот тогда Юрий Кузнецов сказал мне, что его начнут понимать, может быть, лет через пятьдесят. Что касается «вражеской рати», то помнишь его стихотворение «Маркитанты»?

Было так, если верить молве,
Или не было вовсе,
Лейтенанты всегда в голове,
Маркитанты в обозе...

Так вот, эти обозники, среди которых — Чубайс и иже с ним, и есть та самая «вражеская рать». Одним словом — либералы. Пользы-то от них ведь мало! Миновали двадцать лет либерализма, и к чему пришла страна? Чуть не угробили армию — вовремя Сердюкова убрали...

Но, возвращаясь к Кузнецову: институт мировой литературы уже не первый год проводит Кузнецовские чтения. Вот у меня на письменном столе лежит книга материалов ежегодной международной научно-практической конференции «Сын Отечества», посвящённой творческому наследию Юрия Кузнецова. Один раз даже по каналу «Культура», тоже обсиженному либералами, показали о том сюжет. И это всё — обнадёживающие знаки, что творчество великого русского поэта будет по достоинству оценено и осмыслено. В том числе и на государственном уровне. Я уж не говорю о том, что, когда Поликарпыча не стало, зомбоящик безмолвствовал. А это же такая величина! Хотя, когда какой-то там мелкий либерал умирает, они на весь мир хай поднимают! Блажат...

А что должна понять Россия?.. Она должна понять своих пророков-творцов, предсказывающих и показывающих будущее, понять вектор имперской души народа. Кузнецов, если вчитаться, он ведь тоже имперский поэт. Даже — когда пишет про ветер: «Одной рукой он гладил её волосы, / Другой топил на море корабли...» Поэтому Россия должна понять своё имперское предназначение через большого русского поэта.

 

Когда ты упомянул телеканал «Культура» и вообще зомбоящик, я вдруг вспомнил одну забавную параллель, в которой есть что-то от обэриутских розыгрышей. На «Культуре» время от времени мелькает телеведущий Андрей Максимов, обличьем практически точь-в-точь напоминающий Игоря Тюленева. Поменяй вас местами и, чего доброго, подмена обнаружится не сразу, а лишь когда из вас двоих кто-то что-нибудь да изречёт. Это из разряда какого-то анекдота, где встречаются еврей и русский и смотрятся друг в дружку, аки в святочное зерцало, потому что с годами русский всё больше похож на еврея, а еврей — на русского. Вот ты вспомнил, как тебе позвонил из Израиля твой бывший однокашник по ВЛК. А мне намедни звонит из Иерусалима известный автор блистательных поэтических пародий Евгений Минин и почти ликующим голосом возвещает: «А Владимир-то Бондаренко, редактировавший газету „День литературы“, уехал вместе с женой в Израиль!» И уточняет: «На пмж. Что ты по поводу всей этой „зеркальной“ истории думаешь?

 

— Хорошо, что ты напомнил мне весёлый случай, связанный с телеведущим и режиссёром Максимовым. В позапрошлом году в Санкт-Петербурге на книжной ярмарке натолкнулись мы друг на друга около книжных стендов. Я с гривой белых волос, и он с гривой, и ростом одинаковые да ещё и при «животах», которыми можно померяться. Увидели друг дружку и замерли на несколько секунд... Оторопели. А потом разошлись с озадаченными лицами. Даже встретившийся скандальный скульптор Шемякин в чёрных сапогах и галифе не переключил моё удивление.

В прошлом году захожу в ЦДЛ (договорились встретиться с друзьями), а в вестибюле ко мне подходит режиссёр еврейского театра, спектакль которого в этот вечер как раз ставили в большом зале Центрального дома литераторов. На голове его, как и положено, ермолка. И он спрашивает меня сладким голосом: «Сдгаствуйте, что-то давно ви к нам не заглядываете?» Обращается без имени, как к хорошему знакомому. На секунду я задумался... Откуда он меня знает — ведь ни на одном спектакле еврейского театра я не присутствовал?.. Понял, что спутал с Максимовым. И, чтоб не расстраивать доброго еврея, я, вживаясь в образ своего нечаянного двойника, отвечаю ему: «Знаете, я так сейчас загружен на телевидении, а ещё и театр, и политические шоу — ну просто не остаётся времени для друзей! Но я вам обещаю, что как только найду свободную минутку, тут же и забегу к вам!» Этот ответ устроил моего визави, и мы разошлись с ним как в море корабли союзников...

Но я убедился, как легко перепутать носителей львиных грив. До сих пор иногда слышу от моих знакомых, что видели меня на канале «Культура», где я вёл какую-то передачу... «Да-да»,— отвечаю я в таких случаях. Так что, может, ты и прав, что евреи и русские давно стали зеркалом друг друга. К этой парадоксальной мысли приходишь вновь и вновь, потому что сегодня по всему миру открыта «охота на русских» — преследуют, как в своё время преследовали евреев.

 

Известно: фамилии не подчиняются правописанию. Как говорится, дана, так носи! Неблагозвучные — меняй. Если учесть, что Игоря Тюленева до сих пор в глаза и за глаза по-прежнему кличут Тюленёвым, как в раннюю его пору, стоит задуматься: а какую роль может сыграть буковка в жизни творца?

 

— Если следовать этой аналогии,— Тюленёв, значит, тогда надо другого звать Медведёв. Но это же не по-русски! Да и по паспорту у меня было без точек над буквой е. Так что я ничего в паспорте не менял. В советское время тоже было хитро: точки же над буквой «е» не ставили. То есть я и по паспорту Тюленев.

Возьмём того же краснодонца Сергея Тюленина из «Молодой гвардии». Он же был не Тюленин, а Тюленев. Мама его не могла из-за этого пенсию получать! Ей после выхода фадеевского романа пришлось фамилию сменить, чтобы получать за сына пенсию. То есть стала она Тюлениной. Меня же, как и в случае с Андреем Максимовым, иногда путают: пишут Сергей Тюленев. В этом смысле мне помог Александр Фадеев. Одна поэтесса, учившаяся у Юрия Кузнецова, так и подписала мне книжку: Сергею Тюленину...

Однако старейшина советской прозы Сергей Сартаков во время какого-то, проходившего в Москве семинара молодых спрашивает: «Как фамилия?» — Говорю: «Тюленёв». Он: «Не Тюленёв, а Тюленев! Генерал Тюленев, который Кавказ освобождал, не ваш родственник?» — «Нет,— отвечаю,— у меня — свои генералы».

Однако после этого я над произношением собственной фамилии призадумался. И нашёл выход — эту цитату я часто привожу на своих выступлениях: «Тюленев или Тюленёв, но оба самородки!»

 

В начале творческого пути ты, ныне известный автор двадцати книг, чьи стихи представлены во многих отечественных антологиях, не находил признания ни у пермских коллег по цеху, ни у здешних же издателей. Прорывался к читателям через столицу. В избранном твоём натыкаешься на строки: «Товарищей не так уж много...». Или — того грустнее: «О Боже, как я нынче одинок — и на Руси, и в девичьем сердечке». При этом в писательской среде, особенно в провинциальной, можно нередко услышать: «Как же! Тюленев так далеко ушёл и высоко поднялся — выбился в секретари Союза писателей России, а также — в столпы Литфонда, но тем не менее нас, земляков своих, не печатает! Зато публикует направо и налево себя, любимого...»

 

— Как не печатает?! Ещё давно, когда у меня никаких статусов не было, напечатал стихи нескольких пермских поэтов в столичном журнале «Молодая гвардия». Даже спасибо никто не сказал! Но дело не в этом. Я обойдусь. Я ведь всё-таки напрягался, что-то делал. Я не говорю, Юра, про тебя — ты, вообще, везёшь на себе целый воз и тоже, наверное, благодарности не дожидаешься? А я уж не стал тянуть на себе эти возы. Печатаю! Пусть не лукавят.

Не так давно в Италии отпечатана двухтомная антология «Слово о матери». Как известно, я входил в её редколлегию. Сколько там пермяков опубликовано?! И Алексей Решетов, и Виктор Болотов, и Николай Домовитов, и Анатолий Гребнев, и Валентина Телегина, и Алексей Мальцев, и Фёдор Востриков, и... Следом вышла уже новая антология «Битва под Сталинградом» — я туда отдал большой материал Елены Рождественской про жившего в Перми поэта Владислава Занадворова, который погиб на фронте. Так что чего на меня обижаться?

 

С одной стороны, ты однажды признался в стихотворении «Обломов»: «Пусть рвутся слабые к победам, / А я всех победил уже». А с другой если внимательно прочесть твою книгу «И только Слово выше Света», поражает самопризнание, граничащее с парадоксом:

Я родился для правого дела,
А на ложные стогны набрёл.
Видно, муза моя очумела,
Потому-то и слов не нашёл.

О каких ложных стогнах — сиречь площадях говорит Игорь Тюленев?

 

— Мы — грешные люди, поэтому бывает, что маленько не туда уходим.

 

Кажется, что Тюленев всё время идёт туда — он, по определению, не может идти не туда. А на поверку — неужели и он обманывается?

 

— Ну, допустим: кто-то пошёл за такими, как Ельцин. Я, кстати, за него не голосовал. А многие из моих друзей голосовали. За так называемый ветер перемен. Но это был не тот ветер, что у Юрия Кузнецова. И надежды обломились. Кто-то за Горбачёвым пошёл. А тот, вообще, меченый. Как его Тэтчер выцепила, чтобы он под её дудку плясал?! Разве это не «ложные стогны»? К тому же я не оптинский старец, не православный схимник, чтобы идти безукоризненно и точно. Наш вечный путь — ко Христу, но по имперской России. И каждый идёт к Иисусу Христу своей дорогой. Толпой к Богу не бегают.

 

Версия для печати