Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2017, 6

Сумасбродные мысли о выборе веры

Главы из книги-потока

День и ночь, № 6 2017

 

Заходит ко мне как-то Василий Васильевич Розанов, пенсне поправил и говорит:

Берязев, кончай заниматься ерундой!

— М-м-м...

Берязев, кончай заниматься ерундой. Я уже всё написал.

Гм-м... А я ещё не всё...

 

Один мой старший товарищ, или не товарищ, скорее друг... словом, человек, которого я весьма и весьма уважаю, так вот он любит иногда полушутя по мне пройтись (особенно это касается моих восточных поэм — «Тэмуджина-Чингисхана», «Дервиша», «Гуннской легенды»):

Берязев! — кричит он из дальнего угла, развалясь на диване,— Берязев, когда ты, такой-сякой, прекратишь монголоизировать нашу действительность?!

— Не я первый начал.

— ??..

— !!..

— Ты о том, что «Слово о полку» написал половец?

— Не обязательно.

— Ну, нельзя же до бесконечности пересказывать нам «Сокровенное сказание» и «Алтан тобчи».

— Да при чём здесь я?!

Сорвите с Пушкина посмертную маску масона, и вас свалит с ног большой евразийской метелью...

(Дом скорняка)

 

<...>

 

...Приватная информация.

Президент наказал всем журналистам, чтобы они не засоряли русский язык всякой там иностранщиной. «Ваучер! Ваучер! Понапридумывали, понатаскали из-за кордона всякого барахла. Хотя есть нормальное русское слово — «приватизационный чек». Иду по Красному проспекту. Под витриной фитобара для сексуальных меньшинств (бывшая «Кофейня») расположились религиозные меньшинства. «Белое братство». Православные кресты на груди и на листах наглядной агитации (фотоспособ). Белые широкие одеяния (очень похожи на сестёр и братьев милосердия). Белые славянские лица. И не то индийское, не то сиротское пение гимнов любительского сочинения под удары восточных колокольцев. Трепетно всё это, трогательно. И жалко ребят, и подсознательно ищешь глазами шляпу, куда надо бросить червонец или два за спектакль.

Вру, конечно. Жалко червонца. Но, с другой стороны, и шляпы нет. Есть фотографии Марии Деви и Иоанна Свами, коих следует понимать — как современные воплощения Иоанна Крестителя и, страшно подумать!.. Богоматери. Ересь неописуемая. Но дело не в этом. Эти два красивых молодых человека: молодая русская женщина с одухотворённым милым лицом и седовласый священник Братства, пенсионных уже годов, собираются через год, по осени, пожертвовать собой ради спасения человечества.

А по низу фотоплаката крупно, жирным шрифтом, видимо, квинтэссенция теологических изысканий «Белого братства»:

 

«Не берите ваучеры! Они закодированы! Всякий, кто соблазнится ваучером, получит на чело знак зверя».

 

Какова же разница между ваучером и приватизационным чеком?

Недавно мне разъяснили.

«Ваучер» минус «приватизационный чек» = 666

И наоборот.

«Приватизационный чек» минус «ваучер» = 666

Так в «Белом братстве» считают.

И мне им нечего возразить, в математике не силён, два эти уравнения в одно свести не могу. Может быть, так оно и есть? Вот лингвистика и филология — это другое дело. Что? Ну, например, то, что фонетически слово «ваучер» напоминает мне окликание «чёрта»: «Ау-у-в-а-у-у, чёрт!».

 

Погребение...

А я вижу погреба, погреба, погреба, рыжие глинистые холмики, квадратные творила из бруса, крышки из трёхмиллиметровой стали, большие амбарные замки в мутных полиэтиленовых мешках, все свободные площади Новосибирска между домами, детсадами, дорогами, гаражами, все клочки пустовавшей земли за последний год покрылись этими холмиками.

— Национальное погребение,— говорю я приятелю.

— Рано хоронишь, Вова! — доносится голос приятеля из погреба.— Держи полмешка картошки.

Да, да, да. То есть нет. До обряда похорон ещё очень далеко.

Пока всё это жутко напоминает усиленную подготовку к военным действиям. Народ окапывается, уходит в почву, сливается с ландшафтом, растворяется в пространстве...

Россия — это страна-призрак, это пустыня, её невозможно завоевать. Национальное содержимое этого континента всё время перетекает из состояния в состояние от кристалла до инертного газа.

Меч завоеваний проходит сквозь пустыню, никого не задев, чужие деньги, готовые всё купить, исчезают в этой бесконечности бесследно, подобно пеплу. И лишь изнутри можно было разрушить эту гигантскую чашу наций, чашу, в которой вскипал небывалый доселе суперэтнос. И это было сделано. Но не довершено. Блок, Блок вас предупреждал. Великая Скифия осталась великой. Не трогайте, ради Христа, не трогайте. Больше мы между собой воевать не будем. Не-ет, не будем. Не хотим больше. Спасибо за науку. А с вами, возможно, и придётся, заставите. А пока — окапываемся, окапываемся, окапываемся. Нам не привыкать...

 

В огромную лужу за коопторгом «Кедр», в грязь и снег два КАМАЗа вываливают терриконы угольно-чёрного дымящегося асфальта.

Пьяный, вскидывая голову, бормочет:

— О! Из дурдома привезли...

Телевидение — дурдом. Политика — дурдом, даже название медицинское: Белый дом. Кремль — центр наркологических исследований.

А асфальт... Что асфальт? Люди работают...

 

...Кастанеда пишет, что совершить революцию легче, чем бросить курить.

Но у нас-то «революция» до сих пор звучит гордо.

Нет ничего мощнее и захватывающее революционных песен. «Варшавянка»...

«Интернационал»...

Песни смерти. Песни гибели и разрушения.

Но коллективной, на миру.

Оттого так притягательно и сладко было русскому человеку их петь. Всё одно, мол, все погибнем, разнесём всё к чёртовой матери, развеем в пух и прах и сгинем. И гори оно синим огнём!..

Только Христос мог от этой чертовщины избавить.

И может.

Для начала надо бросить курить.

И причаститься.

 

Всё начинается с символа.

Значок, крючок, звёздочка, крестик и дальше, и дальше, спиральки всякие, монограммы, пентаграммы, идолы и тельцы, овны-жертвы и орудия-гвоздики-шпаги, магические круги-квадраты-кристаллы и лампадки-свечки-образа, да-да, образ Божий, ладанка, складничок, охранительная иконка на груди, чудотворные мощи... символы, символы, символы...

И Россия как один великий нераскрытый символ витает над миром, над планетой то сияющим, то кровавым облаком... Скульптор Клыков всё время твердит об этом. О символике.

Его Сергий Радонежский, высеченный из серого камня, серебрится на зелёном русском холме, словно чудесная, устремлённая ввысь ракета. А на груди шестиметрового каменного старца круг-иконка со вполне земным личиком отрока Варфоломея.

Клыков кричит на всех углах: «Смените символику!»

И я кричу, сидя за печатной машинкой: «Прав Клыков! Смените символику, посшибайте рубиновые звёзды с башен Кремля, водрузите орлов двуглавых! Хотя можете не сшибать, можете снять вертолётами, рубины продать за кордон. Тогда, может, и денег хватит на то, чтобы орлов двуглавых отлить. А как только они заново на башни вспорхнут, всё разом изменится. Вот именно, разом».

Потому что всё с символа начинается.

Как только в священном, сакральном для России месте на холме у Москвы-реки свершится ритуал смены символов, сразу начнётся подсознательная цепная реакция в недрах этноса и суперэтноса.

Колокола на Иване Великом.

Богослужения во всех храмах.

Остаётся только пирамида у стен Кремля с каждодневной бесконечной чередой идущих на поклонение к коммунистическому идолу. Большая часть из них сегодня просто любопытствующие. Но обряд поклонения совершается и любопытствующими.

Пирамида пусть останется. Напоминанием. Но некрофилия — дело дохлое во всех смыслах. Поэтому надо решиться после церковного отпевания — как бы там ни было, усопший был крещёным человеком — после христианского отпевания оставить покойника в этом гигантском склепе, замуровать и не тревожить его больше.

Хватит. Сколько можно попирать ногами труп и через любовь к смерти получать всё новые и новые силы для строительства континентальной пирамиды Власти?

Ведь у нас есть и другая архитектура.

Китеж, Василий Блаженный, Небесный Иерусалим, Святая Русь...

Свет.

Восходящий свет.

Золотая пирамида любви.

 

<...>

Берязев, ты когда крестился?

— В год тысячелетия Православия, в день Владимира Святого, сдаётся, этак 24 июля...

— Так значит, Владимир Святославович — твой святой?

— Ага...

— Этот язычник, развратник, пьяница и кровопийца, приносивший человеческие жертвы Перуну?..

— Ага. Безобразничал, так ведь до того, как крестился.

— Но как может быть святым человек, на чьей совести столько крови своих же сограждан? Он ведь во время смуты всю Русь пожёг и вытоптал, усмиряя непокорных.

— В папашу пошёл нравом.

— И брата своего Ярополка во время переговоров в шатре зарезал... Варяжскими мечами!

— Циник. Все политики одинаковы. Михаил Сергеевич вон всё правительство вместе с председателем Верховного Совета зарезал. И тоже варяжскими мечами. И ничего. Великий человек.

— А сотни наложниц? А то, что он пленную княжну Рогнеду на глазах у всей дружины, во время пира в гриднице изнасиловал?!..

— Зверь. Зверь похотливый, да и только. Но то ж до крещения. А потом он её в жёны взял. Покаялся.

— И после всей этой мерзости вдруг великая святость и почитание в веках как Равноапостольного, то есть сразу за апостолом Андреем Первозванным, который в первом веке от Рождества Христова на холме Крещатика деревянный крест установил. Но Андрей-то сподвижник Христа и великомученик, а этот воин и политик. Однако не только у церковников, но и в былинах, в народе.

— Красно Солнышко, князюшко стольно-киевский, то есть кругом, как ни рассуди, Владимир Святославович почитается как великий, добротолюбивый и святой. Ерунда-то какая!

— А может, и не ерунда. Смутное времечко было. А Владимир смог из него Россию вытащить. За то и любят его. За то и все прочие грехи прощают. Аж на тысячу лет вперёд деяние совершил. А мог ведь из-за моря, от варягов не возвращаться, жить себе благополучно за границей. Не только же ради власти вернулся, что-то ещё в душе берёг, иначе бы не поверили...

 

До чего славно ездить на электричках и смотреть, смотреть в лица...

Каждое сиденье — как своя деревня или улица. Сон, дремание, игра, чтение, детские капризы, разговор, а то и спор, а то и скандал, но тут же улыбка, милая, родная улыбка, через которую то и дело переливаются волны смеха. Электричка — бывшая, бывшая птица-тройка, общинная Россия... колхозом, не состоявшимся колхозом так и живём. Кругом родня, и на том сиденье, и на противоположном, глаза у женщин такие здешние, такие родимые, что сердце щемит и в уголках глаз чувствительная щёлочь собирается.

Об этом православный Пастернак писал после войны — см. стихотворение «В электричке». (Хотел было процитировать, да не нашёл полного тома Пастернака.)

И Венечка Ерофеев об этом же плакал в тамбуре, беседуя с ангелами, взаправду беседовал... и плакал взаправду, от любви, хотя по тексту в это время блевоту сдерживал всем напряжением сил и самой истовой молитвой. «Москва — Петушки». У нас в любой электричке — Москва, а в Петушки эти вечные, как в Беловодье раскольничье, никак доехать не можем. Это не английская рассудочная Утопия, не шиза, не тупая паранойя, это стремление Туда не знаю Куда...

Но, может быть, поэтому и живы до сих пор.

 

Русскоязычный американец Иосиф Бродский в своей нобелевской речи с горечью или с презрением произнёс, что человечество вряд ли что-либо или кто-либо может спасти; оно обречено, мол, и единственное, что ещё возможно, это спасение отдельного человека, отдельной живой души. Спасайтесь, братие, каждый как умеет, всяк на свой манер, ибо нет нам коллективного спасения, ибо погибели и поруганию обречена земля наша прекрасно украшенная, берите, что можете поднять, что по силам для души вашей богоспасаемой, вот вам Белое Братство, вот учение Живой Этики и Агни-йоги, вот дзэн-буддизм, вот Кастанеда со своим колдуном доном Хуаном, вот движение Гринпис, а вот шоу-фестиваль Иисуса Христа на стадионе «Спартак» и...

Брешешь, Иосиф!

И все вы, пророки лукавые, брешете о том, что невозможно общее наше спасение, только общее и возможно. Разве не в любви спасёмся? В ней и только в ней! А как же, лишь собой занимаясь, лишь свою душу лелея, подлинную любовь обрести возможно? Ведь даже если ты Бога возлюбил больше всего на свете, и молишься, и постишься, и аскезу на себя наложил, но никого и ничего, кроме этого высочайшего Идеала, не признаёшь вокруг, значит, суть никого, кроме себя, и не любишь, поскольку есть несовершённое отражение этого Идеала. Ещё Фейербах, столь любимый Марксом, по сему поводу дал исчерпывающее толкование. (И, вообще, я думаю,— жвачку впервые придумали немцы, но у них она была интеллектуальной.)

 

А Владимир Красно Солнышко Родину любил.

И дружину свою любил.

И бабку свою Великую княгиню Ольгу любил и почитал.

И русских людей, губящих себя в смуте и неверии, жестокой любовью воина — любил.

 

«...Пришли хазарские евреи и сказали: „Слышали мы, что приходили болгары и христиане, уча тебя каждый своей вере. Христиане же веруют в того, кого мы распяли, мы веруем в единого бога Авраама, Исаака и Иакова“. И спросил Владимир: „Что у вас за закон?“ Они же ответили: „Обрезываться, не есть свинины и заячины, хранить субботу“. Он же спросил: „А где земля ваша?“ Они же сказали: „В Иерусалиме“. Снова спросил он: „Точно ли она там?“ И ответили: „Разгневался бог на отцов наших и рассеял нас по различным странам за грехи наши, землю нашу отдал христианам“.

Сказал на это Владимир: „Как же вы иных учите, сами отвергнуты Богом и рассеяны: если бы Бог любил вас и закон ваш, то не были бы вы рассеяны по чужим землям. Или и нам того же хотите?“»

(Повесть временных лет)

 

Нет, не мог Иосиф Бродский сказать «братие», не найти ему брата на земле.

Есть одни только соплеменники.

 

Родина — она далеко, она за шеломянем еси.

И близко, совсем близко, тутока — под телогреечкой хоронится.

 

<...>

 

С полуночным снегом сталкиваешься, как с призраком или чудесным знаменьем...

Явление ирреальное, бесшумное и непостижимое.

...А ты из гостей, и уже нет прохожих, и город пустой, как бы повисший в воздухе, город звуконепроницаемый и неведомо светлый, каким светлым можно быть в полночь — светлый изнутри.

Идёшь по щиколотку, полное одиночество.

Идёшь, как будто молишься...

 

После этой гнусной перестройки у меня возникла огромная всепобеждающая любовь к бюрократии и чиновничеству. И к бывшему советскому и к нынешнему постсоветскому, российскому.

Чиновникам державы надо поставить памятник! Маяковского снять с его площади в Москве, памятник чиновникам поставить.

Заслужили, ей-богу.

300 лет уже берегут государство.

Не дают пропасть.

Кабы не они, с их канцеляриями, печатями, разрешениями, резолюциями, хождениями по кругу, взятками, прочим мздоимством и всякой другой нормальной российской тягомотиной,— давным-давно бы уже растащили всё, что гордо именуется «национальным достоянием».

А здесь, у чиновника,— «и сам не гам, и другому не дам».

Пусть в кладовочке лежит, гниёт спокойно. Может быть, хоть мыши досыта наедятся.

В вязкости нашей бюрократии наше спасение. Слава богу, что глупы, неповоротливы и любят покуражиться перед клиентом-посетителем. Зато инициативы не проявляют; какой-никакой, а Закон блюдут.

Не приведи Господь — умного и инициативного Бюрократа на наши головы...

Ещё бы табель о рангах новый принять. Тогда уже никто не скажет, что «процесс пошёл».

Все процессы остановятся.

И оч. хорошо.

 

Брат с сестрой уехали в Тамань.

Полжизни прожили в Прокопьевске, детей там нарожали, добром обзавелись, обросли и укоренились... ан, нет.

Всё продали и в одночасье уехали во княжество Тмутараканское.

А могилы деда с бабкой остались в Прокопьевске, на старом городском кладбище с названием «Буфер», которое разрослось в годы войны. Деда там в 43-м похоронили недалеко от братских могил военного госпиталя — чахотка выела ему лёгкие. А бабка вместе с Леонидом Ильичом Брежневым успокоилась, не на Красной площади, конечно, не в обнимку с генсеком, по времени — грустной пьяной осенью 1982 года.

А теперь шахты закрываются, угольные пласты консервируются, кладбище на Буфере вот-вот под землю провалится и быльём зарастёт.

А брат и сестра — в Тмутаракань.

А мама плачет.

А отец пьёт, не переставая, вот уже сорок лет кряду.

И что же это будет в конце концов?

Какому-нибудь миланцу приехать в Париж или даже в Нормандию на могилы своих предков не составляет труда. Не говоря уже о немцах и разных прочих шведах. Но для русского человека нужно пересечь континент.

Мы полукочевой народ.

Поэтому, когда мне «шьют» пантюркизм и говорят: «Берязев, ты азиат, татарин, тюрок!» — я не спорю. Я отвечаю — да, мы полтора тысячелетия, может быть, и больше кочуем туда-сюда, кочуем по этому пространству, называемому Дешт-и-Кыпчак. Да, мы кочевники, хотя и земледельческого толка. Господи, так получается, что мы зачастую не знаем и не помним, где похоронены наши предки.

Но разве не небесный промысел толкает разрозненные души, семьи и целые гнёзда из края в край великой земли?

Или это всё от лукавого?..

Что-то же держит на плаву! Словно блазнится, словно начертано в сердце, что сегодня мы завершаем какой-то гигантский круг, снова неисповедимая дуга истории вывернула русских к Азову и Корсуню, снова зарезан Редедя перед полками касожскими, снова Игорь к Дону воинов ведёт, снова дети не узнают, не изведают, где зарыты кости их отцов, но, когда вырастут, поступят так же. Точно так же.

Есть, видно, воля над...

Но как же быть с отеческими гробами?

Иван Непомнящий...

Или всё дело в православии, воспринявшем сердцем завет Спасителя: «Оставьте мёртвым хоронить своих мертвецов»?

В России нормальное состояние кладбища — это заброшенное. Покойных поминают в молитвах, в заупокойных записочках в церкви, а на кладбище ходят лишь в Родительский день.

«...прости им все прегрешения вольныя и невольныя и даруй им Царствие небесное».

А могила — прах.

 

Даже коммунисты не позволяли себе такой концентрации лжи на один квадратный сантиметр информационного поля.

Там, где нельзя было сказать правду, они больше помалкивали.

Но ложь, текущая щёлочно-кислотным потоком с экран ТВ, до того агрессивного свойства, что в первую голову разрушает своих создателей и измыслителей. На глазах разрушаются, искажаются злом и внутренней чревоточиной лица телеведущих и журналистов, ещё недавно красивых, молодых и обаятельных. За какие-нибудь три-четыре года их образы словно покривились (все эти политковские, гурновы, митковы, киселёвы и пр. и пр.).

Печать несвободы.

Цензура в душе.

Они страстно хотели победы над коммунизмом, готовили её и устраивали триумф Победителю.

Они признали хозяина и верно ему служат, врут, когда искренне, когда неискренне, но уже сомневаются — жизнь в России не течёт по прямой — вдруг да Хозяин не устоит...

Червь сомнения выползет на телеэкран в виде ухмылки. Ах, эта знаменитая ухмылочка наших комментаторов!

В ней нет ни веры, ни добра, ни сочувствия. «Информация должна быть бесстрастной. Голые факты!» Это краеугольный камень лжи. Не бывает такой информации, равнодушны только роботы и демоны. Последние, правда, вовсе не бесчувственны, они испытывают наслаждение от мучений других и люто ненавидят Бога. Как был осанист Егор Яковлев, сладострастно режиссировавший перед телекамерой подписание отставки Горбачёва. За год службы на Вавилонской башне он превратился в ядовитую развалину и добит своим же крёстным отцом.

Им несть числа.

 

Тем, кто поклоняется Цивилизации.

Они всех жаждут научить этому поклонению, всех обратить в правую демократическую цивилизованную веру.

И когда умирает Сахаров, самый правоверный и искренний из идолопоклонников Цивилизации, его сподвижники кричат на весь мир, что «не выдержало сердце великого борца за правду».

Хотя, например, китайская традиция вовсе отвергает такую борьбу, говоря, что она больше принесёт вреда, чем пользы.

Увы, не во имя Бога-Сына страдал Сахаров — во имя технократической иерархии за Царство разума сражался, будь оно проклято!

А последние кристаллы разумной правды Сахарова состоят в том, что:

— русский солдат — убийца;

— все мои предки есть рабы и черви у ног тиранов;

— Россия не достойна никакой участи, кроме как расчленения на 60 или более автономий и областей в качестве самостоятельных государств под протекторатом ООН.

Это новое фарисейство.

И ответ «сынам Божиим» и поклонникам единого бога Цивилизации давно дан: «...если бы Бог был Отец ваш, то вы любили бы Меня, потому что Я от Бога исшёл и пришёл; ибо Я не Сам от Себя пришёл, но Он послал Меня... Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи».

(Иоанн 8: 42–44)

 

Демократы у власти — это проявившиеся, но пока ещё не закрепившиеся воры и честолюбцы.

И не известно, какого качества больше — первого или второго.

Но второе явно опаснее. В честолюбивом кураже, в порыве реформаторства они (оставаясь плотью от плоти русской жизни) стремятся непременно совершить этакий исторический подвиг, нечто в мире невиданное...

Есть желание служить, но служить и присягать некому. Поэтому возникает служение головным умозрительным конструкциям, программам выхода из кризиса, командам президента, партиям.

Таковой разброд всегда в России кончался дракой и свалкой.

А воруют — так, больше по привычке. Как же не своровать, если никого над тобой нет, никто не наблюдает, по рукам не бьёт?

На приватизированных предприятиях воруют не меньше, иногда и больше, чем при коммунистах. Тянут почём зря. Но в глобальном плане по сю пору, Хрущёв был прав: грабёж наладить так и не удаётся. Из страны трудновато вынести — и бюрократов много, и страна шибко большая.

 

А патриотов жалко.

Патриоты родные наши — либо плохие провинциальные актёры, либо просто безумцы. Больные люди. Ей-богу, смотреть больно.

Безумцев пруд пруди, но ни одного юродивого, чтобы по-настоящему блаженный.

Как же так случилось?

Патриоты должны быть сильными, богатыми и уверенными в себе. Они должны обладать внешностью благородной, внешностью знающих правду и имеющих власть (не власть имущих).

Тогда поверят.

Это не внешность истериков, кричащих на митингах и сбивчиво говорящих оппозиционные речи в микрофон — в боязни, что не успеют всего сказать в пять минут отведённого эфирного времени.

Это образ индейцев из резервации, но не великого народа.

Трудно поверить, что перед предками этих людей (и людей из противоположного лагеря, вещающих о чудесах западной жизни) ещё менее столетия назад лебезила вся Европа. А всё потому, что русские были богаты, сильны и образованы.

Патриоты гонят волну на демократов.

Но веры-то, веры, которая любовью питается, нет ни у тех, ни у других.

Эх, если бы можно было обняться и примириться...

Тогда бы и вера появилась, и власть, и сила, и богатство!

 

Хочу написать строку, и руки опускаются.

«А зачем?»

Самая жуть в том, что ничего нового и придумать-то невозможно. А и не надо придумывать.

Тем более — что-то новое.

Если новое, значит искажение, извращение старого, традиции, истины, Слова.

 

В арабском халифате поэтам за каждую новую рифму выбивали по зубу.

На Руси богомазов, отступивших от канона, сажали в холодную яму на хлеб и воду мало-мало остудиться. Или вовсе отлучали от церкви.

Новое — это неспособность понять Вечное и бессильные попытки сотворить своё.

Некто, предлагающий превратить камни пустыни в хлеба.

 

Авангард — продукт гордыни. На месте светлого целебного источника начинает хлестать нефтяной фонтан.

— Глядите! Это я продырявил пузо Земле-матушке. Я гениален. Ещё две-три таких дыры — и всем будет тепло и светло.

Славьте меня, славьте! Ибо я есть творец будущего.

 

Но когда камни превращаются в хлеба, одновременно сады и нивы превращаются в пустыню, которая уже никогда ничего не родит, кроме ядовитых злаков.

 

Технический прогресс есть глобальное осуществление первого искушения Христова.

Особенно в Европе и Америке.

Цивилизованное человечество приказывает камням: «Станьте хлебами!»

И на головы европейцев, как из рога изобилия, сыплется жратва, жратва, жратва...

«Не хлебом одним будет жить человек, всяким словом, исходящим из уст Божиих».

Ежели в России забудут об этом ответе Христа Сатане, то на земле восторжествует сытое настоящее и вовсе не останется никакого будущего, не говоря уже о бессмертии...

 

У Римской империи Октавиана после окончания гражданской войны было впереди ещё пять веков истории, но не было будущего.

В сосцах древнеримской волчицы перегорело молоко, нечем стало питать души римских граждан, всё — и доблесть, и вера, и величие духа, всё было в прошлом.

...После золотого века Октавиана Августа родился Христос.

 

Послевоенное благоденствие европейской цивилизации — это дом престарелых для тех, кто скопил капиталец за долгую жизнь. Этот дом полон маразма и обжорства. Там, в светлых палатах, полных зелени и покоя, перемещаются существа, утратившие пол и возраст, утратившие желания и чувства, кроме чувства собственной значимости. Этих склеротических стариков в пледах, креслах и инвалидных колясках не согреют даже юные нянечки-негритянки.

К их столу подаются плоды и блюда со всего мира. Но вкус к еде давно утрачен, и плохо пережёванная пища вываливается на белоснежные скатерти сквозь непослушные пластмассовые челюсти.

И этих полудохлых учителей я должен сегодня слушать?..

 

В нищей разрозненной Монголии конца XII века почему-то возникла такая концентрация жизненной силы, что её биологический взрыв развалил и преобразил всю Евразию. В эпицентре были всего лишь несколько тысяч юношей под предводительством Тэмуджина-Чингисхана.

Они любили своего Хагана и свою Землю.

На их знамёнах было начертано: Честь, Доблесть, Верность, Дружба, Правда.

Они воевали с ложью, подлостью и предательством (поэтому воевали со всем миром).

Но самое потрясающее — они всех победили.

 

Россия, Китай, Индия, страны Ближнего и Среднего Востока — все проросли из крови и духа монгольских завоеваний.

Огромная воля к жизни.

Вот чего не может простить и чего боится Европа.

 

Был в Москве.

Москва похожа на огромную свалку, затянутую смогом.

Конец ноября.

Все терзаются — доколе же эта свалка будет чадить. И гадают — с какого конца вспыхнет по-настоящему.

 

Пересёкся в Москве с одним диссидентом. Этакий благородный еврей по фамилии Макаренко. Лет пятнадцать назад был замечен сенаторской комиссией США и надиктовал этой комиссии 7 томов информации о нарушении прав человека в СССР. Прославился тем, что в 1969 году захоронил у подножия Кремлёвской стены прах репрессированных в эпоху сталинской диктатуры.

Мистер Макаренко рад тем переменам, которые застал в Москве. Он справедливо полагает, что и сам немало потрудился на этом революционном поприще.

Но когда в вопросе или в беседе он слышит слово «мы», то приходит в ярость и неистовство:

— «Мы» — это рецидив большевизма!..

Стало быть, для мистера Макаренко существуют только «я» и «они». Быть частью чего-то, пусть даже великого и прекрасного, для него нестерпимо и отвратительно.

Но в стране, где отсутствует слово «мы» как объединяющее понятие, нет органичного государства, нет нации и народа, нет духовного поля. Ведь как приятно иногда произнести: мы — русские...

Или выругаться: мы — русские...

И самое главное: мы — живые люди. Ибо «мы» говорит любящий человек, одиночество — удел мертвецов.

 

Сам погибай, а товарища выручай!

Прежде чем стать русской народной пословицей, эти слова были основным лозунгом тюрко-монгольского воинства.

За невыполнение сего Закона — смерть.

Причём это не было в полном смысле казнью, смерть воспринималась как избавление от позора — с благодарностью.

 

Позавчера у меня был в гостях один швейцарский барон.

Ханс Питер и пр.

Дальше не запомнил.

Заехал на пельмени и так — поговорить по душам. Уж очень ему нравится, бывая в России, разговаривать по душам. Нигде больше этого всего нет и в помине. А тут у нас заповедник как бы: и душевность, и пельменями до отвала накормят.

Заходит, мы как раз лепим.

Я ему, поздоровавшись:

Ханс Питер, однако два года назад у тебя борода седая была, а сейчас чернёхонькая?

— Я,— говорит,— седину повыдергал.

— Садись с нами пельмени лепить.

— Я в гостях,— лопочет,— отдыхать буду.

Ну тогда баночку с красной икрой раскупоривай! — (как раз для гостей заначка) и ключ ему русский консервный сую, который применения силы требует...

Ох, как бедный сокрушался, пока вскрывал баночку. Так и вскрыл только до половины. Надо, говорит, из Швейцарии механический ключик привезти.

Так ведь Россия большая, никаких Швейцарий не хватит.

Опять же, мы тут прекрасно грубой силой обходимся безо всякой механизации. Это же в радость — как дров порубить.

Но разве можно объяснить барону, что такое «рубить дрова».

Даже в разговоре по душам.

За тарелкой пельменей.

Нет, невозможно.

Следуя за поэтом Владимиром Владимировичем Маяковским, я бы мог сравнить это с любовью к женщине, но, боюсь, меня и тут не поймут. Ханс Питер пять лет назад стерилизовался и с гордостью, со значением об этом рассказывает.

Что тут скажешь? Европа!

Вся как есть тутока...

 

Грешен, грешен, грешен... Тысячу раз грешен.

А в зеркало глянешь поутру...

И ничего себе, вроде бы даже симпатичная морда, и ум в глазах, и фигура ещё стройная.

И тихонько думаешь, ощущая талый ручеёк в груди: «Чем бы можно себя ещё потешить?»

 

Русская интеллигенция до сих пор существует.

К сожалению.

Один поэт всё кричал: «Есть! Есть!» — и дико радовался по этому поводу.

Ну, есть, и что хорошего?

Почему нас так радует, восхищает, возносит то, что мы умнее, образованнее других?

А если ещё какой-нибудь, на внешний взгляд, тупорылый чиновник занимает высокий пост? Да не дай Бог у него не совсем ладно с русским языком или с пониманием абстрактной живописи...

 

Как по-английски слово «начать»? Правильно — «бегин»...

 

Сегодня в бане новосибирский интеллигент С. С-ко привязался к Г-му:

— Разве может человек с фамилией Черномырдин быть премьер-министром? У него ж на роже всё написано. Его же слушать невозможно. Помилуй, Володя, у тебя бы, ей-богу, лучше получилось, ты, по крайней мере, без пяти минут профессор экономики.

— О чём ты говоришь, Станислав, власть и наука — абсолютно разные вещи...

Но мы не понимаем, что есть власть, и не хотим понимать.

(В бане за покером)

 

Сюжет из коммунистического прошлого.

Секретарь обкома по идеологии уламывает по телефону поочерёдно партком и ректорат пединститута, пытаясь пристроить на место ректора (ставшее вакантным) своего надёжного человека.

На другом конце провода упираются.

Упираются дружно, изо всех сил.

Секретарь делает передышку в трудной работе и набирает Москву — общий отдел ЦК партии.

— Алло, здравствуйте, вы нам выписали путёвку в Пицунду на моё имя (имярек, Новосибирск)? Да-да, очень хорошо, спасибо. И билет заказали? Прекрасно. До встречи.

Выкурил сигарету. Что-то наказал секретарше. И снова звонок в пединститут:

— Алло, это опять я, вот что, дорогие товарищи, мне тут пришлось специально по вашему вопросу звонить в ЦК партии, я объяснил ситуацию и должен вам сказать — ЦК полностью поддерживает кандидатуру NN...

На другом конце провода молчание. Крыть нечем.

(Из рассказов «масона»)

 

В сегодняшних демократических условиях подобные ситуации решаются при помощи лобби, борьбы группировок, взяток и откровенного силового нажима — шантаж, угрозы, наёмные держиморды.

А при царе?

При батюшке-императоре?

— С назначеньицем, милостивый государь! По высочайшему указу изволили прибыть, подумать только, какая милость.

— Да, но перед этим были представлены исчерпывающие рекомендации и настоятельные просьбы с мест...

 

Коммунистическое «искусство возможного» — это лишь некий гомункулус, выращенный на месте традиционной императорской власти.

Но даже эта искусственная по своей природе власть и политика, лишённая материнской истории и культуры, сумела остаться государственной и имперской.

И прежняя власть мне во сто крат милее волчьих законов демократии, где каждая ничтожная группа, имеющая в руках либо деньги, либо оружие, либо информацию, объявляет себя народом и требует своего права и своего времени у микрофона, у телекамеры, у кормила...

«Партия, дай порулить!!!»

«Да нате вы!..»

И пошло, и поехало.

 

Имперской в римско-византийском смысле, когда никто и не думает посягать на национальные особенности, на традиции и культы, но от граждан неукоснительно требуют соблюдать интересы державы прежде всего, сложившийся миропорядок почитается единственно возможным, благословенным Богом.

 

Было море русской жизни, плескалось оно по всему периметру евразийского континента, и всякой живности в нём полно было.

Но кто-то подумал: вольно ж ему плескаться без границ?

Давайте изладим прозрачные хрустальные аквариумы и посадим туда интеллигентных хвостатых пучеглазых рыбок. Так и сделали.

Поначалу рыбки были разные, всех оттенков, с забавными латинообразными названиями.

Но вскоре остались одни серебристые пираньи.

Этим тварям всё время хотелось, чтобы корму было как можно больше, чтобы было много света и много свежих пузырьков воздуха, чтобы глупые зрители постоянно ими любовались и восхищались.

Но не дай Бог, рука кормящего или чистящего аквариумы на лишнюю долю секунды задерживалась под водой. Пираньи моментально могли оставить несчастного без фаланги, без пальца, без целой кисти.

 

Интеллигенция сожрала Россию.

Из чувства несправедливости.

Или из благородного желания — спасти.

 

Как научиться не считать себя умным?

Я умный. Значит, мне нельзя говорить и делать глупости. Я связан по рукам и ногам.

А дурак всегда свободен.

 

Хотя бы на одного из прежних аристократов глазком глянуть.

Дикое поле.

Земля незнаемая.

На крик «ау-у!» эхом доносится «увы-ы». Повывели породу.

Актёрско-медийная содомократия отводит глаза толпе. Заговаривает, закруживает, задуривает. То смехом, то всерьёз, то соло, то целыми тусовками. Но смысл этих бесконечных представлений остаётся неизменным: посмотрите, какие вы все выродки, бездари, недоумки, и как мы высокоинтеллектуальны и чрезвычайно талантливы.

И толпа смотрит.

Смеётся над собой.

Вповалку ложится.

Дуракам закон не писан. Дурак счастлив. Чего ему себя стесняться. А на умного смотрит и жалеет беднягу. Сострадает.

Эк тебя, сердешный, ломает. Всё от ума. Горе одно. Ты, вот что, в церкву сходи. Или давай я тебе бабу найду добрую...

 

Владимир Ильич Ленин, эталон русского интеллигента в его развитии через двести лет, всё жаловался Алексею Максимовичу Горькому, что не встретил среди русских ни одного умного человека (исключая себя).

— В России умны одни только евреи,— говаривал Владимир Ильич.

Но не глупа ли сама мысль искать ум на родине Ивана-дурака?

Причём ум, понимаемый как гордыню и способность поверить алгеброй гармонию.

Сам марксизм — порождение великого европейского ума, смесь еврейского материализма и немецкой логической философии, был понят здесь как миф о справедливом царствии Божием, которое очень просто можно устроить на земле, т. е. понят по-дурацки.

 

А наивные, счастливо, доверчиво улыбающиеся дурни и дурочки на передаче «Поле чудес»? Как они самозабвенно крутят барабан в надежде на приз от заморского дяди.

Но к ним, к участникам, ничего не пристанет, они чисты.

Блаженны нищие духом. Блаженны чистые сердцем. И — «будьте как дети».

Но — режиссёр...

Но — сценарист...

И эти — хохмачи-шоумены!

Эти — замыслившие слегка закамуфлированное унижение и глумление, когда за конфетку, которой трясут у самого носа, тебя заставляют встать на задние лапки — уж вам-то воздастся в полной мере; пять золотых монет, отнятых у Буратино на Поле Чудес, давно уже колосятся десятками и сотнями тысяч долларов...

Но забываете, всё время забываете, что жизнь иррациональна.

Есть у Буратино Золотой ключик, у Ивана-дурака — крестик нательный.

 

Недопитая чашка кофе на блюдце с бабочкой. Чашка тёплая с выщербленным краем, с пятнышком не отмытого варенья, с полустёртой позолотой по ободку...

Почему целая чашка не так дорога, как эта со щербинкой?

Почему мы любим не сам родительский дом, а дыру в крыше из тёса, из-за которой тёк потолок во время дождя и приходилось на табуретку ставить эмалированный таз, в который звонко шлёпались капли?

Потом крышу покрыли стальным жестяным листом, и мне приходилось каждое лето красить её, привязавшись вожжами к телеантенне.

Потом я уехал в Новосибирск.

А через несколько лет под домом загорелся тлевший ещё со времён войны угольный пласт... И дом вместе с целой улицей Циолковского и двумя соседними Покровского и Манеиха снесли бульдозерами.

Но дыра в тёсе, затянутая жёстким малахитовым мохом, так и жива в памяти, как жив звук разбивающихся о дно эмалированного таза дождевых капель в центре моей спальни.

 

Где же и вправду откопать для образца хотя бы одного живого всамделишного аристократа?

 

Власть знати.

«Власть наилучших» в дословном переводе с греческого.

На чём она была основана?

1.                  на воинской доблести в первую голову. Знатный род — род героя, багатура;

2.                  на знании культа и обрядов, также всех тонкостей управления массовым сознанием (жрецы). Это знание было традиционным и сокровенным. Русские цари были к нему приобщены;

3.                  и, конечно, на собственности, на экономике. Хотя здесь никакой прямой зависимости нет. «Знатный» совсем не обязательно «богатый».

Коммунистические идеологи были неплохими жрецами.

Они понимали толк в массовых действах, обрядах и культах. Но всякий культ должен иметь под собой мистическую основу. А какую мистическую основу имели под собой первомайские демонстрации или, например, обряд принятия в пионеры?

Если напрячься и заглянуть в разные умные книги вроде энциклопедии Мэнли Холла, разумеется, можно на это что-нибудь ответить.

Но вообще для подобных действ нужна глубокая, осознаваемая самими жрецами традиция — тысячелетняя по своим корням. У коммунистов её не было. У немецких нацистов, судя по всему, очень быстро формировалась. Но Германия рухнула, русские постепенно перестали верить в живого мертвеца. Два раз в год коммунисты поднимались на Мавзолей, но до прямого сатанизма так и не дошли.

Жрецы потеряли авторитет.

Военной знати постепенно не стало — маршалы Великой войны один за другим вышли на пенсию.

Аристократии не получилось.

Плутократия...

Охлократия...

Бюрократия...

Потом всё это сдохло и превратилось в большую вонючую демократию.

Где наилучшие?

Прежних — к сожалению или к счастью? — уже не возродить.

Члены императорской фамилии живы и здравствуют. По всему миру рассеялся и многочисленный рюриковский род.

Но породу повывели.

 

«Люди длинной воли».

Это молодёжь, отказавшаяся подчиниться законам рода в дочингисовой Монголии. Они селились отдельно от рода и жили по законам воинского братства. Они положили начало новой аристократии в империи Чингисхана. Это круг верных и круг сильных.

Таких уже много. Их становится всё больше. Они владеют оружием, деньгами, информацией. У них жесточайшая дисциплина, а предавший карается смертью. Когда они победят, в России перестанет существовать интеллигенция.

 

И наступит новая эра.

(Да, но в этом случае кто бы мне объяснил разницу между разбойником и героем. Например, где в современной Грузии банды, а где любимые народом политические лидеры? Т. е. победивший бандит становится национальным героем, а проигравший — остаётся бандитом.)

 

А я — либо перестаю существовать, либо беру в руки автомат Калашникова (гениального русского человека).

 

Брось, Юра, брось!

Не было никогда никакого мальчика, была девочка по имени Сонечка Мармеладова, но, увы, и девочкой её в сегодняшнем смысле назвать трудно, так как девственность утрачена в подростковом ещё возрасте, в заповедные времена.

Интердевочка!

И очень кокетливая.

(На статью Ю. Горбачёва в «Вечернем Новосибирске» о судьбах русской интеллигенции «А был ли мальчик?»)

 

Сезонные птичьи перелёты...

Гуси, чирки, славки, скворцы, малиновки, журавли, цапли, вальдшнепы и пр., и пр., и пр.— свободны?

Они движутся по каким-то невидимым, начертанным в небесах линиям на протяжении тысячелетий, погибая во времена своих кочевий целыми тучами.

Свободный птичий полёт...

 

Дмитрий Никулин.

По признанию Оксфордского университета — человек 1992 года. Парень неполных тридцати лет, полиглот и философ, издавший крохотную книжицу «Метафизических размышлений», где XXI философская миниатюра соседствует с двенадцатью графическими изображениями каменных палеолитических орудий — чопперы, рубила, резцы, просто странные, непонятно зачем обработанные камешки. Из их каменных наплывов и углов удивительным образом проглядывают то ли звери, то ли птицы, а может быть, и жители иного мира.

Метафизические эксперименты.

Никулин перебирает древние камешки.

Никулин произносит: «...самое главное не в том, что мы можем, и даже не в том, что не можем, но в том, чего не можем не делать. Не просто выбор и отказ,— самый отказ от всякого выбора делает нас впервые ответственными и свободными».

Вот она — обнажённая и посрамлённая исходная глупость экзистенциализма.

Не надо выбора.

Не надо брать на свою душу этот неподъёмный груз.

Выбор давно сделан за нас.

Ещё на Голгофе.

Надо просто слушать и следовать.

Надо подобно перелётным птицам знать свой «компас» и своё место в кочевье, чтобы спокойно и размеренно двигаться по начертанным в небесах путям.

Это и есть свобода.

Солдаты Великой Отечественной войны и воины Чингисхана были подлинно свободными.

 

Выбора и не было.

С самого начала:

«А теперь иду к Пославшему Меня, и никто из вас не спрашивает Меня: куда идёшь? Но оттого, что Я сказал вам это, печалью исполнилось сердце ваше. Но Я истину говорю вам: лучше для вас, чтобы Я пошёл; ибо если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пришлю Его к вам...»

(Иоанн 16: 5–7)

 

Христос тоже не выбирал.

Он исполнял волю отца.

Страдал и сомневался вполне по-человечески, но шёл по начертанному пути.

 

«Свобода совершается через добровольный отказ от неё: только отрешившись от стремлений, мы отказываемся действительно стремящимися и устремлёнными. У свободы нет выбора — мы вольны выбирать только в отказе от самовольного выбора: потому свобода и свободна, что знает только один путь,— только одно, только одну, только одного».

(Д. Никулин. Метафизические
размышления. Глава XIV)

 

Разбойники — это воля.

Волюшка. Вольная воля.

Это стихия, а значит — своеволие, а значит — разрушение.

Монашество — это свобода.

 

Недавно братья-разбойники собрались на большой банкет, откупив для этого целиком ресторан в интуристовской гостинице «Сибирь».

Поводом послужил день рождения кого-то из «авторитетов».

В зал ресторана стеклось около четырёхсот человек. По периметру сидели бритоголовые боевики и рэкетиры в «адидасах», сидели не проронив ни слова, лишь обратив взгляды восхищения и гордости во главу стола.

В отделе по борьбе с организованной преступностью есть видеозапись этого впечатляющего торжества. Хотя я в ОБОП и не работаю, мир, как известно, тесен. Тесен он настолько, что некоторые из моих близких знакомых были в числе тех нескольких приглашённых «гражданских» лиц, т. е. лиц со стороны. Их свидетельства, их эмоциональные фотографии о многом говорят и о многом заставляют задуматься.

Например, сидевшие за основным столом ни на первый, ни на второй взгляд не производили впечатления людей преступных, уголовных, более того, судя по одежде, по осанке, по манерам, в них ощущалось некое своеобразное благородство — сдержанная сила, достоинство, прямота. Поражала железная дисциплина и организованность внутри всего действа.

Когда «авторитет» говорил тост, в зале стояла полная тишина, вилка ни разу не звякнула, стул не скрипнул.

Пить — пили. Но даже к концу вечера в зале не было ни одного пьяного. На столе стояло в основном шампанское, хотя желающие наливали и коньяк.

За весь вечер было всего три или четыре тоста, которые повторялись в той или иной интерпретации.

Первый: «За родителей!»

Второй: «За дружбу и верность друзьям и Отечеству!»

Третий: «За погибших!»

Прослеживалась очень жёсткая иерархия: бокалы поднимались лишь после того, как они поднимались во главе стола, никто никого не перебивал, каждый знал свой ранг, свою ступеньку.

Ближе к середине вечера в зале появился Олимпийский Чемпион вместе с известным рок-певцом Андреем Макаревичем.

Публика встретила их с воодушевлением, хотя благопристойности и чинности происходящего появление знаменитостей не поколебало.

Чемпион быстро уехал, а Макаревич дребезжащим голосом пел свои демократические песни.

Милиция хладнокровно продолжала снимать застолье.

Официанты удивлялись порядку и трезвости в зале...

А цемент уже начал схватываться.

Цемент новой структуры и новой организации.

Он начал схватываться уже на нашем, губернском, уровне.

В его основе то, что Лев Николаевич Гумилёв называл пассионарностью.

Люди, которые сталкивались со специфическим миром группировок либо случайно, либо по долгу службы (милиционеры, журналисты), с удивлением повествуют о незаурядных способностях воров в законе и «авторитетов». Прежде всего это уникальная воля, которой зачастую хочется подчиниться, и, как правило, выдающиеся организаторские способности.

Но даже это, возможно, не самое существенное. Жизненная сила, энергетика, проявленная в этой породе людей, заставляет вспомнить об эпических временах. Так, описан случай, когда священник, похожий на берсерка, в недостроенном Бердском остроге вдвоём с беременной попадьёй и в отсутствие служилых казаков перебил неожиданно напавший конный отряд татар дрекольем, т. е. чуть ли не голыми руками, а потом попадья суровой ниткой и толстой цыганской иглой зашивала мужу распоротую саблей брюшину.

После чего рана затянулась чуть ли не в одночасье.

 

Нечто подобное рассказывают и о нынешних.

Увы, пока они не стали священниками. Один из лидеров Первомайки — знаменитый пассионарий по прозванию Партизан, говорят, был оглушён на короткое мгновение своими недоброжелателями, после чего они его связали и засунули в петлю. Так оно было или не так, но предание утверждает, что Партизан сумел так напрячь мышцы шеи, что дыхание не прервалось, и он продержался в этом полузадушенном состоянии до прибытия подмоги.

Всего комплекса мифов и былей о Партизане я не знаю, но вот последняя, вполне достоверная история.

Партизан попал в какую-то страшную автокатастрофу и на «скорой» с проникающим переломом черепа был доставлен в Новосибирский НИИ травматологии и ортопедии. Кто только не побывал в этих стенах на улице Фрунзе.

Воспитанники Цивьяна, специалисты по разбитым черепным коробкам, поставили однозначный и категорический диагноз: «С такой травмой не живут. Не приходя в сознание, кончится».

Правда, то, что от них требуется в таких случаях, сделали исправно.

Но пациент попался с причудами. Через шесть с половиной часов он пришёл в себя. Через сутки встал на ноги. И мигом — сначала в палате, а затем и на всём этаже стало чисто, спокойно и надёжно, как в передовой воинской части. Даже тараканы куда-то поразбежались.

Всё это происходило совсем недавно, как раз в то время, когда Андрей Макаревич пел своим новым друзьям в ресторане «Сибирь».

А мои бывшие приятели, бывшие журналисты, бывшие бизнесмены (а ныне неведомо кто) — Коля Шемякин и Саша Безрядин создавали фонд трижды олимпийского чемпиона с Первомайки, величайшего спортсмена планеты, русского богатыря Александра Карелина.

Много чудес на свете, но, странное дело, в России их случается больше всего.

Ей-богу, это не так плохо. Это хорошо.

 

Лабиринт — апокалиптический символ.

Японцы поставили эксперимент над крысами. Был создан лабиринт в древнеегипетских традициях со множеством ловушек, капканов, западнёй и прочих испытаний, а в конце его сверхудачливую и сверхталантливую крысу, если таковая находилась, ожидало и вовсе смертельное препятствие, препятствие непреодолимое — некий Минотавр.

В результате множества экспериментов удалось найти крысу, обладавшую такой интуицией и ловкостью, каковая спасла её во всех ситуациях и помогла преодолеть все препятствия, кроме последнего. И вот, когда гибель была неизбежна, экспериментатор пришёл на помощь и выхватил крысу из пасти уже неминуемой смерти.

Эта божественная, для крысы, помощь подействовала на неё самым чудесным образом. Она почувствовала себя как бы под небесным покровительством. Когда её вновь запустили в лабиринт, она с невиданной лёгкостью преодолела все прежние препятствия и западни, но самое непостижимое — она прошла и последнее препятствие — Минотавра, Сциллу, Харибду, огонь, воду и медные трубы, вместе взятые,— т. е. она совершила то, что совершить было практически невозможно.

Крыса просто-напросто отказалась от выбора.

Она полностью следовала по пути, указанному свыше.

Она ощущала себя бессмертной и, в сущности, была бессмертной.

 

Чингисхан говорил, назначая нового военачальника: «Можешь казнить и судить своим судом всех своих воинов, за исключением тех, кого я знаю лично. Ежели они преступят закон Ясы, приводи их ко мне. Их судьба — в моих руках. И ещё: заранее прощаю тебе девять твоих преступлений. Но за десятое ты будешь казнён».

Девять степеней защиты!

Девять жизней, по сути, имел каждый из Чингисовых темников.

Такого не знала ни одна армия, ни одно государство.

Его воины были бессмертны.

Поэтому пали Китай, Азия, Кавказ, а под деревянным помостом Калки была раздроблена и смешана с кровью и прахом княжеская доблесть и княжеская слава Руси и половецкой Степи.

Ещё через некоторое весьма короткое историческое время монгольские кони оказались под Краковом, под Иерусалимом, на берегах Адриатики и перед мутными потоками Ганга.

«Почему ты считаешь,— диктовал письмо римскому папе неграмотный Чингисхан,— что ты выражаешь волю небес? Я сегодня хозяин большей части Вселенной, и, значит, я выражаю на земле волю Всевышнего».

 

Иду по долгой-долгой снежной аллее, простоволосый и счастливый.

Время вечернее, тени исчезли, но тьмы ещё нет. Небо чистое, без подсветки и напоминает вертикальную фиолетовую льдину. Снег отзывается влажным виноградным хрустом. Тишина да извилистая графика зимних деревьев.

Аллея уходит куда-то в сторону Юго-Запада (путь в Назарет), а в конце, в градусах 20 над горизонтом висит чудесная многолучистая звезда, похожая на небесный орден Андрея Первозванного.

Так и сияет — одна-единственная на всё вечернее небо.

Видимо, нечто похожее должны были ощущать волхвы.

Так бы идти и идти...

 

Господи Иисусе Христе, сыне Божие, помилуй мя грешного.

 

Так-то легче...

 

Невероятно, но и незыблемо то, что все мы (все-все в России) идём по этой тёмной аллее в направлении вечереющего неба и ведомые дивным знамением.

Даже когда враждуем, всё равно — родные, близкие, свои.

Внутренней войны не получается, каинова ненависть осталась за неким рубежом, за пределами круга спасения.

Ни Лос-Анджелес, ни Нью-Йорк, ни Рим, ни Коза-Ностра, ни «Спрут», ни Медельинский картель, ни Пен-клуб, ни Международный Валютный фонд, ни масоны, ни сионисты нам, похоже, не указ.

Вера в чудесную звезду, звезду путеводную, единственную и недосягаемую (по меньшей мере, в этой жизни), как бы объединяет всю эту внешнюю глупость и грязь. Луч её пронзил всю русскую поэзию одним дивным светозарным вектором:

 

Редеет облаков летучая гряда;
Звезда печальная, вечерняя звезда,
Твой луч осеребрил увядшие равнины,
И дремлющий залив, и чёрных скал вершины;
Люблю твой слабый свет в небесной вышине...

А. Пушкин


Казбек... на нём громады льда,
А над челом в его тумане мутном,
Как Русь Святая, недоступном,
Горит родимая звезда.

Д. Давыдов


Кругом блестят ковры лугов,
Зелёным морем льётся поле,
И много роз и соловьёв,
И всё душа как не на воле!
Но вот ей, звёздочкой во мгле
Б
лестит святое упованье,
Что где-то, тёмное земле,
Поймётся же её страданье...

Ф. Глинка


Но в искре небесной прияли мы жизнь,
Нам памятно небо родное.
В желании счастья мы вечно к нему
С
тремимся неясным желанием...

Е. Баратынский

 
Тихо горишь ты, дочь неба прелестная,
После докучного дня;
Томно и сладостно, дева небесная,
Смотришь с небес на меня.
Жителя севера ночь необъятная
Т
опит в лукавую тьму, —
Ты, безвосходная, ты, беззакатная, —
Солнце ночное ему!

В. Бенедиктов

 
Там за далью непогоды
Е
сть блаженная страна;
Не темнеют неба своды,
Не проходит тишина.
Но туда выносят волны
Т
олько сильного душой!..

Н. Языков

 
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.

М. Лермонтов



Вон там звезда одна горит
Т
ак ярко и мучительно,
Лучами сердце шевелит,
Дразня его язвительно.
Чего от сердца нужно ей?
Ведь знает без того она,
Что к ней тоскою долгих дней
Душа моя прикована...

А. Григорьев



Моя вечерняя звезда,
Моя последняя любовь!
На потемневшие года
Приветный луч пролей ты вновь!

П. Вяземский



Взглянул я на небо — там твердь ясна:
Высоко восходит она
Н
ад бездной;
Там звёзды живые катятся в огне,
И детское чувство проснулось во мне,
И думал я: лучше нам в той вышине
Надзвёздной.

Л. Хомяков

 

Фёдор Иванович Тютчев с каким-то даже упрёком и сомнением, как бы не веря в реальность и истинность этого высокого ориентира, воскликнул:

Ты долго ль будешь за туманом
С
крываться, Русская звезда,
Или оптическим обманом
Ты обличишься навсегда?
Ужель навстречу жадным взорам,
К тебе стремящимся в ночи,
Пустым и ложным метеором
Т
вои рассыплются лучи?

Александр Блок всю жизнь словно избегал этого образа, но тем не менее написал одно загадочное стихотворение:

Да, знаю я: пронзили ночь от века
Незримые лучи.
Но меры нет страданью человека,
Ослепшего в ночи!
Ты ведаешь, что некий свет струится,
Объемля всё до дна,
Что ищет нас, что в свисте ветра длится
И
ная тишина...
Но страннику, кто снежной ночью полон,
Кто загляделся в тьму,
Приснится, что не в вечный свет вошёл он,
А луч сошёл к нему.

Весь поздний Пастернак насквозь пронизан лучами светлыми и древними, он, особенно в библейском своём цикле, доводит это радостное сияние до подлинного совершенства. И, наконец, «Звезда полей» Николая Рубцова:

Звезда полей во мгле заледенелой
Заворожённо смотрит в полынью,
Уж на часах двенадцать прозвенело,
И сон окутал родину мою...
Звезда полей! В минуты потрясений
Я вспоминал, как тихо за холмом
Она горит над золотом осенним,
Она горит над зимним серебром...
Звезда полей горит, не угасая,
Для всех тревожных жителей земли,
Своим лучом приветливо касаясь
В
сех городов, поднявшихся вдали.
Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Г
орит, горит звезда моих полей...

 

И я счастлив.

Все видели, все сердцем понимали свет сей.

Родное это, родное...

Счастлив.

 

Россия — не нация.

Россия — континент.

 

<...>

 

Когда в огород с обширными грядами какой-нибудь редкоземельной капусты запускается чужой блудливый козёл, козёл и знать, может быть, не знает, что этой капустой кормятся не только сотня-другая кроликов, но ещё два сторожа с ружьём и два волчьих выводка как минимум.

Не дай Бог наши кремлёвские правители надумают запустить бородатого заморского козла Бафомета в наш огород на свободный выгул. Может статься, что сторожа и волки выступят на защиту кроличьей капусты единым фронтом. И останутся от козлика — рожки да ножки.

 

А уж объединившись, они смогут слопать кого и что угодно... Включая президентскую республику.

 

Серое первое мая.

Идёт дождь.

Мокрый нерешительный снег пару раз пытается перебить его шёпот и шлёпанье.

Но дождь идёт.

И продолжает идти.

Время дня, время года и время как таковое как бы смикшировано, смазано. Его нет.

Нет времени моей жизни.

Нет исторического времени.

Есть серое тусклое пространство, в котором идёт дождь.

Вот это и есть средневековье, когда твоя душа затеряна в серых просторах среди дождей и ночного мрака.

Она свободна.

Она пробует свои силы.

Она открыта для молитвы.

 

Душа не терпит хронологического времени и механических теорий прогресса. Она непременно норовит сорваться с этих монорельсовых катушек в экзистенциализм и самоубийство.

 

Как только её возвращают в замкнутый, запрограммированный мир, в линейную систему координат (конец XX века, например), ощущение целостности и ценности бытия исчезает, утрачивается.

Время с тиканьем часов и сторожевыми курантами похоже на клетку. Щегол в клетке сдохнет рано или поздно, а его пение сменится щебетанием канарейки или неразборчивой чушью попугая.

Пусть будет средневековье.

Пусть идёт дождь.

 

Сын спрашивает старенькую мать, которой уже под восемьдесят:

— Мама, как ты будешь голосовать на референдуме?

— Наверное, против президента, сынок, много неправды от него...

Через пару дней звонит сын в городок Каргат, спрашивает у матери — как доехала из Новосибирска домой, как проголосовала.

— Всё хорошо. Всё слава Богу. А проголосовала за Ельцина.

— Что так? Ведь не собиралась.

— Не собиралась, Саша, но, знаешь, он всё-таки русский человек...

 

Упрекаю себя за то, что не смог заставить себя не участвовать в этом глобальном лицемерии, гордо обзываемом «свободным волеизъявлением народа». Наивная иллюзия, что от твоего голоса что-то может измениться. А твой голос нужен только для того, чтобы размахивать им, как дубиной, круша оппонентов и противников. А потом, когда ни оппонентов, ни противников не останется, красномордый дядя, устало опираясь на дубину, скажет:

— Так хотел народ.

 

Журналисты — особая порода людей — своеобразный подотряд в биологическом виде «человека разумного». Они обладают крайней степенью внушаемости.

Глашатаю на какой-нибудь из площадей Египта вовсе не обязательно было обладать большим умом и талантом, от него требовалось лишь внятно и толково донести до жителей Великого царства Слово фараона и жрецов.

Наши журналисты-зомби прекрасно справляются с этой задачей, причём установка на трансляцию чужих мыслей и идеологических формул одинаково присутствует в сознании всех поколений этой профессии: коммунистической, перестроечной, постперестроечной. Способность к мимикрии необыкновенная.

Цензуры нынче нет.

Но есть чёткое следование тому, что придумано яйцеголовыми боярами в одном из домов на Старой, Новой, Красной и др. площадях столицы.

 

Звонят мне с телекомпании НТН:

— Вы не могли бы высказаться по поводу референдума?

— Отчего ж, могу.

На следующий день уже на студии:

— Кого вы представляете?

— Самого себя и своё издательство «Мангазея».

— Ну, и как относитесь?..

— Ко всей демократической затее «всенародного» и «поголовного» отношусь резко отрицательно. Это не форма народовластия, а яблоко раздора, брошенное в толпу. (На этом речь моя в телевизионном эфире была прервана, хотя главное содержалось не в этой первой фразе, а в том, что за ней последовало.)

Попытаюсь восстановить на бумаге то, что не вошло в телеинтервью.

Прямые оценки никогда никого не убеждают. А вот исторические аналогии заставляют задуматься.

На чём сгорел в своё время (смутное время) Самозванец, боярский сын, монах-расстрига, т. е. выгнанный из партии Гришка Отрепьев?

Он, надо сказать, был очень добрым, обаятельным человеком, любил раздавать народу обещания, дарить подарки, поить дармовым вином, любил всё западное, изысканное, цивилизованное, т. е. как бы мы сейчас сказали — Лжедмитрий был большим демократом и популистом.

А сгорел он на простой вещи.

Когда свадебный поезд поляков с новой русской царицей Мариной Мнишек прибыл в Москву, польские шляхтичи стали исподволь навязывать москвичам свой устав. Но всё бы ничего, если бы не один казус. У католиков в костёлах тоже есть иконы, но там к иконам не прикладываются, им кланяются. Марина Мнишек, присутствуя на праздничном богослужении в Кафедральном соборе, решила продемонстрировать свою приверженность православным обычаям перед всем честным народом. Она подплыла к иконе Божьей Матери и, вместо того чтобы приложиться к руке Приснодевы, как и полагается на Руси, поцеловала образ Богоматери в губы.

Для русских людей это было шоком неописуемым.

Вот на этом Самозванец и сгорел.

Сгорел в полном смысле.

Пеплом его зарядили Царь-пушку. И она выстрелила первый и пока единственный раз в истории России.

Не надо чужого устава. Не надо пытаться целовать Богоматерь в губы.

Не надо устраивать пляски хасидов в московском Кремле.

Не надо пускать по ветру фонды Румянцевской библиотеки, то бишь Ленинки.

Не надо продавать Питер, Москву и другие земли оптом и в розницу.

И прежде всего, не надо Самозванства. А нужен Земский собор и сословное представительство без референдумов, без раздоров и раздрая.

 

Чеченцы — красивый народ.

Они не только не погибли в сухих степях Казахстана, но, сдаётся, что военная высылка этого горного племени с родного Кавказа пошла ему только на пользу.

Народ закалился и сплотился до степени кристалла, попав в тяжёлый жёрнов истории.

Чечня стала очагом пассионарности.

Чеченцы готовы жертвовать собой, они воюют в Карабахе и в Абхазии, в Осетии и в Средней Азии, они участвуют во всех мафиозных разборках от Владивостока до Варшавы. Они стали своими людьми во всех европейских столицах и уже довели Интерпол до состояния крайнего нервного возбуждения своими дерзкими, нецивилизованными преступлениями.

Энергия уходит в пустоту.

Ещё три-четыре года — и уникальное явление исчезнет, погибнут самые лучшие и сильные в тюрьмах и междоусобице.

Великому порыву нужна великая идея.

Такой идеей может стать лишь идея Великой России.

Пассионарные чеченцы и ингуши могли бы составить отборные части кавказской гвардии у престола Государя-императора возрождённой Российской Империи. Могли бы...

 

А пока, кажется, начался процесс самоуничтожения.

Растёт количество «кровников».

Это значит, что всё большее число родов должно мстить другому чеченскому роду за смерть своих близких.

Случаи примирения единичны.

Око за око.

Смерть за смерть.

 

Дерзость этого племени необыкновенна и может быть сдерживаема лишь уверенной силой и спокойным достоинством (т. е. тем, чем всегда обладал российский престол).

В контору одного белорусского колхоза врывается пожилой чечен Исмаил в сопровождении четырёх молодых соплеменников — молодцы как на подбор с чистой светлой кожей лица, баскетбольного роста, с холодным металлическим блеском в глазах.

Исмаил хватает председателя колхоза за шиворот в присутствии многочисленных свидетелей — местных жителей — со словами:

— Пётр Степанович, ты почему не возвращаешь долги, почему вовремя не расплатился, сукин сын, подлец, нечестный человек?

Начинает методически и смачно плевать в лицо бедному председателю.

Он плюёт до тех пор, покуда хватает слюны.

Потом резко отбрасывает должника и обидчика прочь, разворачивается и уходит в немой тишине, под охраной молчаливых спутников. В дверях он оборачивается и кричит, что даёт двое суток на размышление. Через день председатель возвращает все долги и неустойки.

 

Маленький этнос знает и свято чтит лишь свою старину, лишь свои обряды и обычаи.

Идея государственности не умещается в сознании малого этноса.

Государственность на уровне ущелий и долин ничего, кроме партизанщины, мародёрства и крикливых амбиций (за которые уже заплачено кровью сограждан) — ничего, кроме всего этого, не принесёт.

Представители малых этносов, самые талантливые, могут по-настоящему реализоваться, лишь почувствовав себя частью великого целого.

Так было всегда.

Так было с татарами Синей, Белой и Золотой Орд и с татарами крымскими. Так было с грузинами и армянами, бурятами и кыргызами.

Так есть.

Кем бы был Багратион у себя в Грузии или врач царской семьи Бадмаев у себя в Бурятии?

И с другой стороны — кто такой сегодня Шеварднадзе?

Человек, которого никто не принимает всерьёз, который ничего не может, говорящая политическая мумия — декорация-камуфляж на фасаде разбойничьей республики.

А чечен Хасбулатов, глава нашего парламента, понимает и отстаивает державное значение России. И, надо сказать, пока он это понимает и отстаивает, он будет оставаться «видным политическим деятелем».

 

Лишь самим русским, а также их министру Козыреву, позволено обливать грязью, унижать и оскорблять свою страну.

Представителям национальных меньшинств этого делать нельзя ни в коем случае.

От них (других россиян) ждут преданности гораздо большей, чем от голубоглазого новгородского аборигена, который давно спит и видит себя где-нибудь на барахолке в Германии. И чечен эту преданность проявляет, в отличие от еврея Козырева (козарова, козарьева, хозарова), который пристраивает жену в Колумбийский университет федерального округа Вашингтона и, даже будучи министром, ничуть не отягощает себя заботами о державе и государственной идее.

И это правильно.

У еврея, кроме семьи, существует исключительно лишь то, что хоть как-то касается его семьи. Это великая традиция, оберегавшая и сохранявшая еврейскую нацию. Я думаю — ни Курилы, ни Босния, ни Молдова, ни Абхазия, ни Таджикистан семьи Козырева впрямую не касаются.

А вот Америка касается самым непосредственным образом.

Видимо, там ему и жить.

Со временем.

 

И погорельцы, погорельцы

Кочуют с запада к востоку...

Забредёшь на вокзал Новосибирск-Главный и ощущение в точности такое же самое — погорельцы.

Нищее, скорбное кочевье.

С горечью думаю — довольно многим из тысяч этих беженцев и бродяг сегодня по 17–20 лет, возможно, через четверть века один из них — талант, преодолевший все лишения, подобно Давиду Самойлову, напишет ностальгические строки:

Война гуляет по России,
А мы такие молодые!

Напишет — пусть не такие, но подобные, где «сабельная» молодость, жажда жизни, любви и подвига совпала с междоусобицей, ненавистью, разрухой и разломом общества.

Чтоб земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
И
з костей взошла!
До каких же пор?..

Каждая новая поросль юношей восходит из костей и крови — христианской, мусульманской, братской.

О романтизме ли речь?

 

Возле одного из киосков у моего плеча возникает скрюченный старик в байковом халате и в чалме, по-русски он не говорит вовсе.

Глаза у старика глубоко впали, тонкий, по-птичьи изогнутый нос индоария делает выражение лица особенно трагичным.

— О, Аллá! О, Аллá!.. —прорывается из невнятного проборматывания молитвы, которая, что и без перевода понятно,— о милости и милосердии...

Старого таджика жалеют.

Он, конечно, не помрёт с голоду на сибирском вокзале.

Но в голове никак не укладывается: человек прожил долгую жизнь, видимо, собирался через год-другой на родное кладбище, видимо, и место знал, и памятник приготовил, и вдруг — погорелец, беженец!

Вся жизнь, всё имущество, вся земля, близкие и соотечественники, могилы — остались далеко-далеко за чертой войны.

Чёрные, изработанные в камень на тяжёлой среднеазиатской земле руки таджика трясутся.

От старости...

От горя...

От унижения...

О Аллах, милостивый и милосердный!

 

Государство — есть насилие.

Иногда насилие, несущее боль, смерть, утеснение свободы и достоинства.

Но когда я смотрю на этого неприкаянного старика, на чумазых пятилетних, неделями немытых ребятишек таджикских, просящих подаяние, ползая на коленях по Красному проспекту, я говорю: «Да, государство — это насилие, но отсутствие государства — насилие многократное».

Поэтому насилие, которое несёт государство, должно считаться великим и охранительным благом. Тяньаньмынь — великое благо.

Казнь Пугачёва и Разина — великое благо.

Выстрел из Царь-пушки в сторону католического Запада, развеявший прах сожжённого самозванца — великое благо.

1937 год, уничтоживший под корень племя революционеров в России,— великое благо.

...И да простит меня Господь за дерзость и невоздержанность в суждениях.

 

В мастерской художника Сергея Меньшикова заспорили о том, можно ли, используя стилистику икон Божьей Матери, изображать женщину в позе лежащей Венеры (одетую или полуобнажённую, не в этом суть).

Насколько совместимы святость и эротизм?

До какой степени может быть единым (и может ли вообще) пол и духовное начало в человеке?

В конце концов, после четвёртой рюмки я громко и решительно заявил, указывая на недописанную картину:

— Хрен с тобой, если ты решил рисковать по-настоящему, рискуй, делай, как тебе хочется! Но сделай так, чтобы женщина на картине не была символом при всей её святости, пусть она возбуждает желание, пусть плодоносной будет! И непорочной одновременно...

 

А я и раньше замечал, заходя в церковь, что не могу, даже мысленно, обратиться с молитвой к иконе Божьей Матери, боюсь поймать себя на грешной мысли.

Напротив, лики Спаса притягивают, дают великую поддержку и уверенность в незыблемой высоте и чистоте этого образа.

А Матерь Божия, Дева Мария — образ в высшей степени поэтический, присущий искусству, области сердца.

Тёплой заступнице
Мира холодного...

Матерь Иисуса, мать, женщина, слишком много в ней человеческого, родного, нежного... теплота кожи, ласковые руки, молоко, поцелуи, любовные игры с малышом, голос и улыбка...

Всё это было в детстве Иисуса, всё это свято. И в то же время сколько во всём этом человеческого, плотского, живого...

Василий Васильевич Розанов предлагал и предполагал устроить в будущем в православных храмах специальный брачный придел, в котором под святой сенью новобрачные проводили бы десяток или два-три десятка дней после венчания — до зачатия младенца.

Розанов всю жизнь искал пути снятия с пола, с близости между мужчиной и женщиной печати греха.

Храмовый культ брачной любви, перевоплощающий разрушительную телесную страсть в плодоносящую, чистую, словно эфирный свет, любовь, освящённую Богом и Пречистой Девой,— один из таких путей.

Возможно, в подобном храме и должна висеть картина из мастерской Сергея Меньшикова.

 

Так случается в троллейбусе, в булочной, на станции метро или в перекрестье улиц — вдруг захватит тебя будто светлым облаком женское лицо.

И долго тянешься ему вслед, встаёшь на цыпочки.

И долго не можешь прийти в себя.

Просто сбой ритма, ах... и видение исчезло.

 

Лирический герой — то, чем бы и кем бы я хотел быть.

Чаще всего этот образ стремится к большому, ко всеобъемлющему чувству любви. Иногда идеальной, духовной, иногда разрушительной, страстной.

Так или иначе, образ этот не принадлежит миру сему. И, если в своём стремлении достичь идеала, поэт в какой-то момент сливается со своим лирическим героем, он должен погибнуть.

 

Версия для печати