Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2017, 6

Хрустальная люстра единства

День и ночь, № 6 2017

 

Есть такая порода людей, опережающих время. В начале «лихих девяностых», возглавив издательство «Советская Россия», Борис Миронов переименовал его в «Русскую книгу» и стал выпускать творения забытых классиков отечественной мысли — Ильина, Леонтьева, Шульгина, Победоносцева... Сейчас этим выбором разве кого удивишь? А тогда... Человек едва ли не сделался первопроходцем, вызвавшем на себя истерический камнепад со стороны условно культурного сообщества, в ту пору зело припадавшего на либеральные подковы.

Будучи председателем комитета по печати в правительстве Бориса Ельцина, сибиряк Миронов выступил с программной статьёй в «Российской газете», у основания которой он стоял. Статья называлась «Россия жаждет идеала». В ней спрессовались боль и тревога об утрате нашим государством национальных ориентиров. Вскоре автор был разжалован из министров без объяснения причин.

Однако жизнь доказала правоту Миронова: сегодня о «неразрешённом вопросе», сиречь вопросе русском, говорит не только нынешний председатель «Союза русского народа» (а мой собеседник встал у его кормила с 2009 года), но практически любое сколько-нибудь уважающее себя издание.

Кто он? Яростный публицист афанасьевской школы «Правды»? Человек слова и действия (в 2003-м выдвигал свою кандидатуру в губернаторы Новосибирской области и в Президенты России — на выборах 2012-го)? Отец Ивана-борца, в одночасье поведшего за собой движение студенческого сопротивления? Впрочем, и то, и другое, и третье сосредоточилось в нём одном.

 

— Борис Сергеевич, дело прошлое и, хотя едва ли не каждый второй из «дорогих россиян» пережил не скромное обаяние Бориса Ельцина как будущего основоположника зарождающейся российской буржуазии, однако нынче только ленивый не швыряет в его сторону запоздалый пролетарский булыжник. Но вы-то, получается, застали вашего тёзку ещё в лучшую его, далёкую от народного разочарования пору? Как вы, вообще, попали к Ельцину — в министры?

 

— Когда Ельцин отсиживал последние два дня в Госстрое, Виктор Григорьевич Афанасьев, главный редактор «Правды», дал нам с Таней Самойлис, которая потом работала во внешней разведке, добро на интервью.

К Ельцину в это время не пускали иностранных журналистов, а свои и сами не шли. И он сидел за пустым гигантским столом. Делать ему было нечего, и наше интервью затянулось на пять часов. Именно — интервью. О погоде, бабах, охоте и рыбалке мы не говорили. Шёл жёсткий разговор по проблемам: экономика, культура и так далее. В разговоре участвовал Миша Полторанин — мы же с ним десять лет отработали в «Правде». Он сел за стол с Ельциным, а мы с Таней — напротив. То, что Миша формулировал, мы записывали в блокнот. Остальное — на диктофон. Миша видит по нашей реакции: ну, балаболит человек и балаболит.

Помню, когда я пришёл домой, я тогда резанул: «Абсолютная пустышка! Ничего конкретного!» Но — популярность дикая. Кроме того, есть некоторое понимание важности русского вопроса. Мы ему это всё вписали...

Впоследствии меня дважды с должности директора «Русской книги» пытались вытащить в замминистры печати. Но уж больно мне нравилась эта работа — хозяин богатейшего издательства! Тут всё при тебе. И когда меня Полторанин в замминистры звал, я не пошёл. Но через какое-то время первый зампред правительства Владимир Шумейко, знавший меня по выступлениям, когда я обвинил их в разграблении издательств, у которых забрали валюту («Вы нас грабите, а сами ездите на иномарках!»), пришёл к Ельцину: «Борис Николаевич, я нашёл человека, который делает то, что мы с вами только планируем».

Рядом с Ельциным — Лев Суханов, единственный помощник, пришедший с ним в Кремль из Госстроя. Говорит: «Да вы же Миронова знаете! Они же брали у вас интервью...» — «А, это он брал интервью? Тогда — давай!» — махнул рукой Ельцин.

Однако уже подписанный Президентом указ о моём назначении не выходил неделю. За это время к нему наведывались человек восемь: «Этого ставить нельзя!» Ельцин спрашивает Шумейко: «Ты не знаешь, чем он их всех достал? Мне даже из Израиля звонят!..»

Шумейко: «Да книжками своими!» — «Какими?» — «Ну, он же в своём издательстве печатал произведения Ильина!»

И можно верить-не верить, но ответ Ельцина в передаче Шумейко прозвучал так: «Это он Ильина издавал? А, ну пусть издаёт больше!»

Так я и оказался во главе отрасли. После событий 1993 года, напуганные народным подъёмом, в Кремле готовы были принять национальную доктрину. Даже создавалась комиссия патриотического наклона во главе с Шумейко. Но в итоге она так и не дозрела. И если бы тогда продолжался напор народного движения, в Кремле могли бы пойти по рельсам другой идеологии.

А то, что схлёстывались встречные волны идеологий, свидетельствует хотя бы такой факт: уже на первом же заседании у Черномырдина мы сцепились с Егором Яковлевым, главным редактором «Общей газеты», Игорем Голембиовским из «Известий» и Павлом Гусевым из «Московского комсомольца». Они попытались свести разговор в плоскость моего якобы непрофессионализма. Ну да! Если я вырос в Сибири — в Могочинской районке, дальше была областная молодёжка, областная партийная газета, «Комсомольская правда», «Правда»... Меня уж на профессионализме-то не возьмёшь.

 

— Каким вам запомнился Ельцин при близком рассмотрении?

 

— В это трудно поверить, но нам нарисовали абсолютно неправильную, ложную фигуру Ельцина. Мол, он был кем-то уже приготовлен. Ельцин, как барон Мюнхгаузен, вытащил сам себя за волосы: и — в Президенты, и в сторонники Запада. И Тэтчер, и американцы писали в открытую: они не поверили своей удаче, что на их пути попался такой человек. Если бы Горбачёв не тормозил его из ревности, а дал бы возможность стать членом Политбюро,— всё! Ельцин был бы такой правоверный коммунист! А Горбачёв зародил у него ненависть к себе...

У Ельцина была одна страсть — власть. Ему было плевать, какая это власть: за, против, главное, чтобы была. Ельцин — это человек животной власти. Но здесь нужно отметить: к власти-то он пришёл человеком бескорыстным. Это уже Березовский пробил в нём брешь через Татьяну, когда подарил ей «Ниву», и та её приняла. А через два дня он уже подогнал иномарку. Главное — начать, как говорил всё тот же Горбачёв. Я хорошо знал Татьяну и могу сказать: она была нормальной, порядочной девкой. Но это пример — как деньги портят человека.

 

— На посту руководителя комитета по печати у вас была уникальная возможность спасти отечественную журналистику. Ведь к тому времени законодательно не было оформлено право собственности журналистов на редакционные помещения. Почему же вы не инициировали передачу им помещений, где они всегда работали? Не воспользовались своей исторической возможностью...

 

— Если бы я не воспользовался предоставленной возможностью, я бы не был министром в течение девяти месяцев. А как, скажем, Шойгу, мог бы почивать в ранге правительственного долгожителя. Для этого надо было только выполнять волю Кремля — того ярко выраженного русофобства, которое в это время свило себе гнездо на самом верху. Там ведь никто не занимался экономикой, промышленностью. Но удивительно: все эти бесчисленные президентские помощники — лифшицы и батурины — на любом идеологическом совещании присутствовали исправно. И обычно начинали с наскоков на меня: «Что это за вера у нас замелькала на полосах газет? Что за патриотизмом здесь повеяло?!» Они имели в виду мою статью в «Российской газете». В ней открыто говорилось о том, что происходит сегодня с русским народом и что необходимо сделать, чтобы его спасти.

Находясь в правительстве, я хорошо понимал: идёт тотальное разрушение, в том числе издательств, в конечном счёте — и отечественной журналистики. Вы что думаете, меня снесли из министров за то, что я какие-то неправильные слова допускал? Да ничего подобного! Это была сложнейшая, крупная игра.

Допустим, на одном из приёмов меня обнимает за плечи глава администрации Президента Сергей Филатов: «Помоги „апрельским“! Профинансируй газету „Литературные новости“». «Апрельские» — это, если помните, те, кто входил в ассоциацию писателей перестроечно-демократической выделки «Апрель». Что значит — помоги? Я же не взял под козырёк, что буду платить.

Через два-три дня Филатов получает от меня официальную служебную записку: «Сергей Александрович! Выполняя ваше поручение о финансировании газет, докладываю, что данная газета с таким-то тиражом и таким-то названием имеет на своих счетах такие-то деньги». Далее я давал полный расклад богатейшего газетного листка. Он-то меня попросил по-дружески — я-то ему ответил официально. И Филатов же понимал, что я валяю дурака. А придраться нельзя.

Нужно было уметь лавировать и не давать возможности разваливать то, что они хотели развалить. Однажды меня обвинили в том, что, оказывается, я глава сибирской мафии в Москве. Например, на сей счёт поступила служебная записка Президенту его помощника. Это когда я снял деньги со строительства журнального корпуса издательства «Искусство» и перекинул их в Сибирь. Потому что у нас в то время — от Владивостока до Урала — тираж книг в твёрдом переплёте был меньше по мощности, чем у одного «Красного пролетария» в столице. Была война за национальные интересы.

Почему вы говорите: «Не удалось воспользоваться...»? Удалось. Когда меня сняли, я подал в суд на Президента. Уникальный случай. Нет, я не просил восстановить себя в должности. Я просил сформулировать: за что я уволен? Потому что ни одного выговора и замечания за всё время моей работы.

И вы знаете, на суде адвокат Президента Ельцина Абушахмин под запись журналистов (это печатала потом «Независимая газета») признал: «Да, Миронов уволен по политическим мотивам!» Не может министр, отвечающий за то-то, то-то, то-то, всё время твердить: «Россия, Русь, русские, русские, русские!» Вот как раз за то, что я пытался использовать свою уникальную возможность, за это я и поплатился...

Теперь — что касается независимости прессы и возможности возврата журналистам родных стен. Отвечу словами Володи Сунгоркина, главного редактора «Комсомольской правды». Так сложилось, что в молодые годы мы все начинали в одном отделе этой газеты. И как-то я его спросил: «Володя, ты — на „ты“ с Путиным. Почему же редакция „Комсомолки“ выдавлена из родных стен с улицы „Правды“ и располагается на какой-то обочине, в промзоне?» Неужели ты не можешь вернуть старое место? Ведь у тебя — богатейшая газета!»

Он: «Кто ж нам эти этажи отдаст? Ни за какие деньги. Иначе мы будем шибко независимыми. А так — они будут нас всю жизнь держать на крючке». У власть предержащих сейчас в руках очень мощный рычаг — аренда зданий. Сменится власть — и опять независимости газет не будет. Потому что мы с вами остаёмся идеологами. Мы для власти опасны. Независимость может быть только одна: когда мы служим одной идее. Когда тот, кто финансирует газету и кто её издаёт,— в единой сцепке.

Вот такая внутренняя независимость у нас была всю жизнь в «Правде». Потому что ты приходишь со своей идеей к Афанасьеву и говоришь: «Виктор Григорьевич, вот есть такая проблема».— «Ну давай!» Это — независимость. Потому что на тебя как журналиста не давят. В Россию пришло то, что мы изучали ещё на факультете журналистики. Там, на Западе, нет цензуры, но есть другая — жесточайшая, финансовая цензура. Вот она явилась сегодня к нам через рекламу. Нужно тебя удушить — нет тебе рекламы. Засохнешь и сдохнешь. Поэтому при нынешней ситуации получить независимость газетам, которые проводят политику сохранения национального единства России, практически невозможно.

 

— Однажды в разговоре с президентом Фонда защиты гласности Алексеем Симоновым я затронул тему профессионального уровня прошлой и нынешней журналистики. Он сказал: «Я тоскую по журналистике уровня Анатолия Аграновского». Я тоже, как и вы, прошёл через школу «Комсомольской правды». Но сегодняшнюю «Комсомолку» нормальному, не мутировавшему человеку читать невозможно. Как заметил бывший её главный редактор и бывший спикер Госдумы, ныне покойный Геннадий Селезнёв, «она часто написана тем языком, каким не всегда изъясняются даже в курилках». А по какой журналистике тоскуете вы?

 

— Когда собрались на один из юбилеев «Комсомольской правды», появился всё тот же Володя Сунгоркин: «Я знаю, что вы меня сегодня будете бить! И я боюсь, что даже — на трезвую голову. Но вы поймите: нынче совершенно другой газетный мир. Те люди, которые держат меня главным редактором, их ведь не интересует политика газеты. Они смотрят только на прибыль. Поэтому и приходится думать не о том, что нужно, а о том, как завоевать массового читателя».

Я тоскую по журналистике школы Виктора Григорьевича Афанасьева! В «Комсомолке» была другая школа — розыгрышей. Вот у Владика Фронина, нынешнего главного редактора «Российской газеты» и бывшего главного в «Комсомольской правде», это осталось в крови. Когда я уже работал в «Правде», он мне звонит из «Комсомолки», а в это время шла драка за переброску северных рек на юг. Владик и говорит: «Дай мне специалистов». Я: «Смотря каких. Вот этот — за, этот — против. Кого?» Он: «А мне всё равно. Лишь бы вкусно было».

«Комсомолка» стояла и стоит на традиции подачи, вкусноты. В «Правде» — иначе. Её школа заключалась в следующем. «Описать явление,— говорил Афанасьев,— может каждый. Ваша задача — поставить диагноз. Но и это не главное. Главное — найти решение. Да, мы — не специалисты. Сегодня ты занимаешься нефтью, завтра — лесом, послезавтра — гидроэнергетикой. Но у нас открыты все двери для того, чтобы этих специалистов отыскать».

А сегодня такая журналистика была бы невозможна по одной простой причине. Помните старый анекдот, когда по Красной площади разбрасывают листовки? Сгребли мужика. Там написано: «Листовка» — и никакого текста. «А чё писать? И так всё ясно».

У нас люди вымирают (об этом много раз писал и говорил академик Игорь Гундаров) не потому, что мы стали жить хуже, чем когда-то: холоднее, беднее, голоднее. Просто народ потерял желание жить. Вымирают от безволия. И мы должны находить любые формы для того, чтобы укреплять в людях желание жить. У нас есть идея издавать газету «Письма». Чтобы хоть выплеск был. Того, что у людей наболело. А то ведь дело дошло до того... Вот я регулярно получаю из Красноярска газету от Олега Пащенко. Я там обо всём узнаю — кто с кем спит в думе, в правительстве. Я только одного оттуда не могу выжать: а как же, собственно, живут люди в Красноярском крае?

И сегодня, конечно, самое главное — укреплять их волю и надежду. То, что впереди нас ждёт торжество национального русского духа, в этом я готов написать расписку. Это будет при нашей жизни. Говорят, мол, Россией правит мощный клан. Где Ходорковский? Схрумкали дружно! И никто не дёрнулся его защищать.

 

— Вы тут смыкаетесь с Болотной площадью. Вы же там были? А ваш бывший соратник по русскому движению Александр Севастьянов призвал своих сподвижников на Болото не ходить...

 

— А вы знаете, это — как церковь, где сегодня батюшки вторят: «Вот вы сейчас получили благодать Божью. Храните её. Не расплещите её. Берегите её в себе. Не попадайтесь на искушение». Это что получается? Ты вышел из храма: в тебе эта благодать. Но здесь — убивают, здесь — грабят. И ты будто бы ничего не видишь. В тебе же благодать. Что значит — «не ходить»? Как может журналист и политик куда-то не ходить? Так ты сходи! И, как нас учили, испей воды из незамутнённого источника. Или что — лучше смотреть, когда тебе преподносят картинку по телеящику? Он же искажает твоё сознание!

Поэтому по возможности я ни одно мероприятие не пропускаю. Тем более когда Болотная только начиналась. Она абсолютно ложно представлена в средствах массовой информации, особенно в патриотических. На Болотную выходят люди, которые дальше терпеть не могут. Хотел бы я там найти норковые шубки. Специально искал! Ну хоть посмотреть на норковую шубку в натуре...

 

— А Ксюша Собчак разве не из плеяды норковых?

 

— На сцене. Что такое Болотная площадь? Это искусство. Тот, кто создал Болотную (скорее всего, Сурков, это плод его тёмного таланта),— большие умницы. Надо умудриться сделать антипутинскую массовку, которая становится ярко выраженной пропутинской. Потому что, когда они выставили на сцену Собчак и Кудрина, народ это увидел и отшатнулся: «Да пусть лучше те остаются!» Болотная дала Путину миллионы дополнительных голосов!

Когда мне показывают эту шпану — Удальцова, Навального и так далее — это что, власть? И когда мы, человек сорок-сорок пять, попытались на проспекте Сахарова штурмовать сцену, это было бесполезно, потому что наши люди сообщили, что нам не удастся отбить пульт. Как только бы мы выскочили к микрофону, нам бы тут же выключили звук. Но...

Благодаря этому мы увидели, кто охраняет безопасность Болотной и проспекта Сахарова: ФСО — Федеральная служба охраны Президента. Поэтому не секрет, во что эти митинги в итоге выливаются. Потому что народу много, сцена орёт одно, но эта сцена ненавистна народу России.

 

— Вы нарисовали бесперспективную картину: у власти — жулики и воры. Собчак с Кудриным — не лидеры, Удальцов с Навальным — шпана. Получается, что народ, выдвигающийся на Болотную или не выдвигающийся, уже не может так больше жить, но у него нет своих лидеров, потому что им не дают слова? Где выход-то?

 

— Во-первых, лидер появляется тогда, когда образуется массовое движение. Это не те лидеры, которые фигурируют, благодаря той же Болотной сцене и СМИ. Идёт борьба идеологов за влияние на умы. Градус терпения народа пока ещё достаточно низок. Помните времена, когда Ельцин, а до него — Гавриил Попов и Станкевич выводили в Москве сотни тысяч? Когда в столице от Манежа и за Пушкинскую, да, по сути, всю Тверскую заполнял народ, а милиция расступалась, потому что против такой массы не попрёшь? А я был в Лужниках, когда там Ельцин собрал больше миллиона человек. Места уже не хватало, люди стали занимать железнодорожную насыпь, а потом просто вышли на рельсы. Было очень интересно наблюдать, как с той и другой стороны поезда погудели-погудели и встали.

Почему там, наверху, однажды заговорили о великом празднике — двадцатилетии новой России? Отчего потом стухли? В это время на Пятом канале был запущен проект «Суд истории». Своего рода щуп, призванный фиксировать, насколько за эти двадцать лет удалось сдвинуть сознание народа, поменять нравственные ценности. Помните проценты?

94 процента против! Народ, молчаливый сегодня, но, оказывается, такой упёртый, не отдал ни одного своего представления: ни об экономике, ни о демократах, ни о Гайдаре, ни о чём. Но когда появилась возможность сказать, он сложил фигуру из трёх пальцев: «Вот вам!» Они это поняли. Но это тогда их ещё не доконало. Их доконала Манежка.

Кавказцы убили парнишку-болельщика. Убийц отпустили. И молодёжь вышла отстаивать справедливость — ключевое понятие для русского человека. Он может голодать, мёрзнуть, но против несправедливости он будет драться. Почему наши властители так перепугались нескольких тысяч молодых ребят? Потому что не сумели за это двадцатилетие воспитать своё поколение. Оказалось, молодое поколение привержено нравственным позициям собственных родителей. Власть не смогла выстроить идеологию, которую подхватила бы масса.

 

— Ваш сын Иван Миронов — сегодня известный общественных деятель, вставший во главе студенческого протестного движения, писатель, автор книги «Замурованные. Хроники кремлёвского централа». Он два года находился в «Матросской тишине» по обвинению в покушении на Чубайса и был впоследствии полностью оправдан судом присяжных. Насколько я понял, вы с сыном единомышленники? И между вами известного противоречия между отцами и детьми не существует? А в чём вам видится в целом проблема отцов и детей в России?

 

— Бывший министр образования Ливанов, естественно, не сам, в развитие того, что делал до него Фурсенко, заложил гигантскую мину под фундамент образования в стране вообще. Было задумано уничтожить в общей сложности пятьсот восемьдесят шесть учебных заведений. Сто тридцать шесть вузов и четыреста пятьдесят филиалов. Но что такое филиал? Это москвичи думают, что филиал — некая пристройка. У нас в Сибири сплошняком — филиалы. Но их вдруг захотели вписать в графу «неэффективность». И вот два человека — Сергей Бабурин и Иван Миронов — поднимают забастовку в одном из вузов. Больше ни одного вуза не закрыли! Это что касается роли личности в истории: два человека остановили уничтожение высшего образования в стране. Потому что Ливанов после того случая заткнулся и как будто этого списка больше не существовало. Но уволили и Бабурина, и Ивана. Причём Ивана — с формулировкой «За аморальный поступок».

 

— Интересно получается: то, что он спас вуз и, по сути, другие вузы страны от развала,— квалифицировали как аморалку?

 

— Ну да. Как мы знаем, под «аморальными поступками» подразумевается в том числе и скотоложство. Иди и доказывай кому, что такое аморальный поступок. Иван подал исковое заявление в суд. Он состоялся. Уникальное явление — выступала прокурорша, долго, въедливо и разнесла этот приказ об увольнении как абсолютно незаконный! Выступала блестяще. Я даже к ней подошёл: «Ещё два-три таких выступления от прокуроров — и у меня изменится отношение к вашему ведомству».— «Спасибо за комплимент»,— сказала она. После чего вышла судья и произнесла: «В иске... отказать». Мы стояли как вкопанные. На этом пока всё. Но мне особенно понравилось, когда из зала суда вышел заслуженный юрист Российской Федерации, доктор юридических наук, который развёл руками: «Ну и суд!»

Что касается проблемы отцов и детей, то она надумана. Я считаю, что её просто не существует. Потому что доказывать каждый раз, что новое поколение лучше предыдущего, это большая глупость. Другое дело, что, действительно, наших детей пытаются отбить от родителей. Сегодня, конечно, в этом направлении запущен гигантский механизм. И он опять классический. В своё время, когда я издал книгу Эдуарда Дрюмона «Еврейская Франция», я выбрал оттуда выписки, только убрал слово «Франция», названия французских банков и так далее. Это 1880 год. И пустил по знакомым — три-четыре странички.

Они говорят: «Слушай, как точно сформулировано!» Они решили, что это я описал нынешний день в России. Один к одному. Борьба за поколения, когда всякий раз хотят доказать: «Да что ты слушаешь родителей?! Они — придурки. Они устарели. В айфон играть не умеют, в Интернете не шарят»,— это есть. И тем более когда сегодня наше общество колесовали развратом, но считают, что это достижение демократии и либерализма, а на самом деле очередная попытка отъёма детей от отцов. С Иваном у нас проще. Если взять его выступления и мои, там ровным счётом — никаких противоречий.

 

— Вы стараетесь не пропускать ни одну значимую общественную акцию. Поведайте, а была ли вообще такая акция, как покушение на Анатолия Чубайса? Ваша фамилия тоже там фигурировала...

 

— Существует фундаментальная книга «Чубайс», которую написал Миша Бергер из «Известий». Её главный герой делает признание, что он и присные изначально знали, для чего они пришли в энергетику: чтобы развалить последний остов советской империи. И когда на завершающем этапе восстали все — учёные, чиновники, депутаты Госдумы: «Не дайте развалить-разделить РАО ЕЭС!»,— Чубайс понял, что проигрывает эту схватку. И тогда было задумано провести провокацию. Причём она намечалась более масштабной.

НТВ показало схему большого националистически-военного заговора, во главе которого стоял я (так было нарисовано), от меня шла боевая группа во главе с Квачковым, Иван, мой сын,— связной между мной и Квачковым и так далее. Телевизионщиков где-то одёрнули: «Вы что, с ума посходили?» Тем не менее через Квачкова ударили по ГРУ.

Я хорошо знаю Чубайса. Особенно после суда, потому что на нём минут сорок его допрашивал Иван как подсудимый, имеющий право задавать вопросы. Оказывается, Чубайс — такой трус! Вот он появляется в суде. Его проводят в зал заседаний закрытым коридором. Он идёт к трибунке. В это время пристав достаёт телефон, чтобы сфотографировать «потерпевшего». Все знают щелчок телефона? От этого звука Чубайс присел, пригнулся и моментально стал кирпичным. Он так перепугался мизерного щелчка! Вот в каком состоянии живут наши олигархи!

На суде не хватило одного голоса присяжных, чтобы признать, что авантюра с покушением была имитацией. Почему они остановили процесс и Верховный суд не стал уже больше отменять вердикт присяжных? Потому что поняли: ещё один суд присяжных — и они точно признают, что была имитация. Тогда надо начинать следствие против Чубайса. Истец показывал, что стреляли снизу вверх. Ну, естественно. Дорога выше, чем кювет. Дескать, оттуда обстреливали машину. А экспертиза машины выявила, что её расстреляли спереди сверху. Причём стоящую машину, не на ходу. Как только это прозвучало на суде, машина Чубайса как вещдок исчезла. Судью спрашивают: «Так будет предъявлен вещдок?» — «Нет».

Что тут скажешь? Со стороны Чубайса это была блестящая операция прикрытия, которая дала ему возможность завершить разделение и распродажу единой энергосистемы России. А потом пришло сенсационное заявление, что ни копейки от распродажи энергосистемы в бюджет государства не поступило. А это миллиарды долларов. Куда они ушли? Понятно — по одному адресу. Все сделали вид, что так оно и должно быть...

 

— В 1994 году некоторые московские газеты обвинили вас в «насаждении идеологии русского национализма». Не прошло и десяти лет — как вы приезжаете в Пермь с лекцией «Национализм — наука побеждать». Стало быть, «наука побеждать» становится уже предметом изучения?

 

— Так сложилось, что впервые мы заговорили об этом в ноябре 1993 года, когда в «Российской газете» вышла моя громадная — на две полосы — статья «Россия жаждет идеала». Почему в девяностые пошла атака на русский народ? Потому что было решено не повторять ошибок 1917-го, когда пришедшая к власти верхушка требовала расчленения Российской империи. И она стала доказывать мировому сообществу, что, дескать, мы с Россией справимся. Не справились. Потому что Россия к девяностым годам перемолола враждебную идеологию и, казалось, начала подниматься как национальное государство. Однако змея поменяла кожу.

Потрясающе точно выразился в 1932 году Троцкий. Он сказал, что сегодня, когда власть захватила все ключевые позиции, имея всё для собственной жизни, рано или поздно она захочет получить это в частные руки. Потому что нужно будет наследство. В какую воду он глядел?..

Но в России живёт большой народ, крепкий и стойкий, который просто так родную землю отдавать не будет. Поэтому необходимо было выбить почву из-под его ног. Вы думаете случайно — что в Москве, что в любом крупном городе России, рушат старую архитектуру? Нет. Потому что архитектура — та же идеология. Она воспитывает человека. Или вы смотрите на искривлённое современное здание, вполне уродское, и оно ломает вашу психику, или вы глядите на купеческий домик — крепыш такой стоит! — и к вам переходит его крепость. Вот почему началась атака на русский народ как основного хозяина нашей земли. И в первую очередь на духовных направлениях. Нужно было выбить из нас нравственные национальные ценности.

Я с этим столкнулся очень активно, когда был директором издательства. Когда мы получили оборот переводной западной литературы, причём за бесплатно, только издавай, очень многие на это купились. Точно так же, когда гигантские деньги делались на барковиане — издании произведений Ивана Баркова, как известно, основанных на матерщине. Вот я, будучи директором издательства, мог озолотиться только на этом. Профессора московского госуниверситета мне первому принесли барковиану. Понимаете, какова наша психология?

Это мы, в том числе и я, ответственны за то, что происходит сегодня. Это мы, будучи газетчиками в советское время, массу вещей недопонимали и многое недоработали. Вот и получилось, что у нас крепость нравственная оказалось подобна очень тоненькой плёночке. Как иначе объяснить, что профессора МГУ кинулись зарабатывать на барковиане?

 

— А как вы сами отвечаете на этот вопрос?

 

— А потому что это универсальное средство, сопротивляться которому могут только единицы, оказалось страшно губительным. Я имею в виду золотого тельца и способность устоять перед его соблазном.

 

— Для нас, воспитанных в советское время, словосочетание «Союз русского народа» выглядит довольно-таки одиозным. Вы намеренно взяли его для вашего движения? Чтобы подчеркнуть преемственность?

 

— Нет, просто очень удачное название. Потому что мы не собираемся строить Союз как партию. Это общественное движение, которое должно выступать координатором национально-патриотических сил. Почему мы сделали акцент на русском народе? Расскажу почти что притчу.

В бытность свою главой комитета по печати я приехал в Татарстан подписывать документы о разграничении полномочий. Тогда она была модной — тема разграничений. И начал это Минтимер Шаймиев. Мы встретились, все протоколы соблюли, и вот последнее официальное мероприятие — встреча с общественностью.

Роскошный, вертикальный зал, когда ты практически видишь каждого. Посередине свисает чешская люстра. Выступил Шаймиев, выступил я, и выступает министр печати Татарстана. Вдруг приходит записка, мне адресованная. Я её разворачиваю сразу на двоих. А там написано: «Почему вас называют русским националистом?»

Шаймиев мне: «У нас обычно не принято отвечать». Но я выхожу к микрофону и зачитываю вопрос. В зале — только татары. Тишина полная. Я говорю: «Да, меня называют русским националистом, потому что я считаю, что мой русский народ — лучший народ в мире».

Муха где-то ползала — слышно было.

«А разве это не так?» И — попёр: наши достижения, наши герои, наши войны... Я заметил, как стали каменеть лица.

«А вот татары? Разве они не считают свой народ лучшим?» — спросил я, потому что в командировку поехал не абы как — я к ней готовился. И — попёр по татарам: победы, достижения, открытия, войны...

Я в жизни не срывал таких аплодисментов! Эта люстра, состоящая из хрусталиков, начала вся подрагивать, закачалась, от неё пошли блики, ощущение, что она вот-вот рухнет. Но удержалась. Сажусь. Шаймиев наклоняется: «Надо встретиться! Давай утром, чтоб никто не мешал». И утром мы с ним встретились.

«Ну что, трудно тебе?»,— спрашивает меня президент Татарстана. Я: «Легко сегодня только подлецам и подонкам». Шаймиев: «Но я же знаю, какая шпана окружает Президента Ельцина». И тогда он сказал то, что я десятки раз цитировал: «Не будет вас, русских, и нам, татарам, не жить». Так строилась Империя.

Версия для печати