Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2017, 4

Точка героя, или Свои должны драться за своих

День и ночь, № 4 2017

 

 

На мой недавний вопрос: «Помнит ли он кинорежиссёра и поэта Сергея Князева, с которым познакомился в самом начале уже далёких девяностых?» Михаил Тарковский ответствовал без обиняков: «Не только помню, но мне о нём время от времени рассказывают красноярцы». Хотя Князев давно уже в Красноярске не живёт. Впрочем, наведывается. В последний раз — в ранге председателя жюри Первого международного кинофестиваля. Однако, будучи сибиряком, здесь жил, снимал документальное кино, выпустил свой, на сегодня единственный и в известном смысле итоговый стихотворный сборник «Давний дневник». При этом к стихам Князева в разное время проявляли и продолжают проявлять интерес достаточно полярные в литературе личности: от Олега Чухонцева до Станислава Куняева, от Валентина Курбатова до Эдуарда Балашова. Чем полярнее, тем лучше. Это говорит о магнитном поле князевских стихов.

Но точно так же, как о Князеве «время от времени рассказывают красноярцы», помнят его и в бывшем Свердловске, нынешнем Екатеринбурге. А спросишь о Князеве в Перми — и здесь он на слуху. Оказывается, у истоков проходящего в городе на Каме многолетнего кинофестиваля нового документального кино «Флаэртиана» стоял он, Сергей Александрович. Красноярск, Екатеринбург, Пермь — некий пространственный крест, на котором распят своей памятью мой собеседник.

Я знавал его ещё в те времена, когда он не носил такую гималайскую седую бороду, могущую сравниться и посоперничать разве что с бородой сибирского классика Сергея Кузнечихина, да и то — в лучшую его небрадобрейную пору. Нынешняя борода Князева вызывает не только уважение — она обладает действенной и даже преображающей силой.

Вот идёт кинорежиссёр и поэт в Москве по Тверской, а навстречу, если вспомнить строки Маяковского,— «как сельди в сети чулок, плывут кругосветные дамы». Не будем уточнять, что сказали бы они носителю любой другой бороды или, допустим, усов. А Князеву:

— Батюшка, отпусти грехи!..

И подспудный, проступающий в Князеве батюшка эти грехи отпускает. Всем своим творчеством — кинематографическим и поэтическим. Потому что:

...наше царство предавшие люди
пребывают во мне.

Князев не делит людей на падших и ангелоподобных. И те и другие:

Пребывают во мне, копошатся,
произносят тупые слова,
но дрожат пред молитвою старца.
Вся Россия сейчас такова.

Выясняется, что не только «вся Россия», но и весь русский мир. Всё больше и чаще живущий той самой «молитвою». Призывающий и рождающий своих героев. Об одном из них — тридцатидевятилетнем пермяке Александре Стефановском с позывным Мангуст, командире разведроты, павшем смертью храбрых за свободу Луганской Руси 5 августа 2014 года,— Сергей Князев снял новый фильм по заказу Министерства культуры России. Так получилось, что в какой-то мере я стал соучастником съёмок и первым зрителем «Повести о сыне».

 

Серёжа, в одночасье кнопкой пульта я угодил на некое телевизионное ток-шоу. И там известный тебе писатель Эдуард Лимонов, лично для меня всё-таки ценный своей хронической поперёшностью, застолбил примерно следующее: мол, нынешние времена не дали России героев, обращающих на себя внимание. И, вообще,— героев.

Сдаётся, автор романа «Это я, Эдичка!» числит единственным героем современности исключительно себя. Словно в противовес этому «безгеройству» твой новый фильм имеет посвящение: «Памяти народного героя современности Александра Стефановского». Значит, время крупных личностей всё-таки не заканчивается древнегреческими богами и представлениями Лимонова?

 

— Юра, ты же знаешь: я телевизор не смотрю — мы его выбросили из дома лет пятнадцать назад, потому и не могу никуда «угодить» кнопкой пульта. Особенно — в такое место, где толкаются писатели для поддержки собственной «популярности». Что же касается фильма «Повесть о сыне», могу сказать: ничего мной не делалось «в противовес» чему-то и кому-то. Сама судьба распорядилась так, что, наконец, появился и этот фильм о Мангусте, и посвящение к нему. Фильм возник неожиданно в моей жизни летом 2015 года, и так продолжался и продолжается по сей день. Я начал над ним работать, не имея ни копейки денег на производство, и лишь в конце 2016 года получил первый транш по субсидии от Минкульта России, выигранной мной летом 2016-го. Но была и предыстория...

В 2013 году мы вместе с моими киношными друзьями Евгением Костромитиным и Павлом Брызгалиным часто бывали на Хопре, в Урюпинском крае, где шла смертельная борьба хоперских и донских казаков против строительства никеледобывающих предприятий на нашем Черноземье. На стороне строителей оказались некоторые культовые журналисты (Андрей Караулов) и священники (Дмитрий Смирнов). И вот мы увидели настоящих современных героев — людей, дерущихся за землю, которая родит хлеб. И я лично был в азарте борьбы за Черноземье, воспетое поэтом Константином Случевским, и сам писал, быть может, несколько пафосные строки, тем не менее вдохновлявшие борцов:

О Черноземье! Золото России!
Подсолнух твой на берегу пологом
В
есь день бежит за Солнцем как за Богом
И миг за мигом прибавляет в силе!

Мы сняли, смонтировали, сделали официальную премьеру в «Славянском фонде» и выложили в Сеть фильм «На лугу пасутся кони». И это помогло казакам в борьбе за чистоту их древней земли. Для нас было очевидно в ту пору: Юг — это бочка с порохом, достаточно одной искры, чтобы она «полыхнула». Но было очевидно и другое: настало время героическое, жертвенное, ищущее самоотдачи и бескорыстия сердец... Прошло ещё немного — и такие люди начали являться — чистая молодёжь нашей страны.

Юность мира в траншеях, на вахтах морей,
за колючками концлагерей...

Это слова Павла Антокольского, песенка Вертинского... Как видишь, близка нашему времени... Так вот, уже тогда, во время упомянутых мной событий на Хопре, в Перми существовал исторический клуб, созданный сварщиком Александром Стефановским, и на занятиях этого клуба обсуждались в том числе и тектонические разломы и сдвиги современной истории. Для Александра и его друзей по историческому клубу — людей с учёными степенями — было понятно, что на юго-востоке Украины, при усиленной украинизации русского народа, возникает движение сопротивления этим процессам. «В определенный момент,— считал Александр,— нужно будет к ним поехать и помочь разобраться в том, что происходит, чтобы победить в предстоящей борьбе».

Весной 2014 года этот момент настал. Русские города заёрзали, зашевелилась и Пермь... Пришло время «Слова и дела». И вот тут-то выяснилось, что совсем немногие решились оправдать своё существование конкретными делами. Александр, ни секунды не сомневавшийся в своей правоте, отбыл на электричках в Воронеж, а дальше, по известным тропам,— в Луганск.

Здесь следует оговориться: много героев, но таких, как Мангуст — пожалуй, больше нет. Это абсолютный пассионарий, убеждённый харизматик, со знанием жизни, с высотами самообразовательных знаний, с массивной родовой памятью, с воцерковленной супругой, с былинными детьми, имена которых — Лада, Ярослава и Илья — говорят о многом... Тут всё сконцентрировалось в единую точку — точку Героя. Да и событий, подобных происходящему на юго-востоке Украины, в нашей истории тоже ещё не бывало. Поверь: с выходом фильма «Повесть о сыне» с годами имя и образ Мангуста станут хрестоматийными, войдут в учебники средних школ. Во многом именно потому, что он — герой народный и в нём проявились лучшие черты русского характера. Поэтому вслед за тобой я повторю: время крупных личностей не заканчивается древнегреческими богами и представлениями Лимонова, или (добавлю от себя) представлениями кого-либо ещё из современных знаменитостей.

 

«Повесть о сыне»... Гольфстрим сознания сразу относит к двум художественным, но практически документальным лентам: «Повести о настоящем человеке» и «Балладе о солдате» (неслучайно однополчане Стефановского смотрят в твоём фильме ещё один фильм — хронику Великой Отечественной). Вспоминается и поэма уже упомянутого тобой Павла Антокольского «Сын». Но я сейчас — не столько об ассоциациях, которые, возможно, ты держал в уме, сколько о странном, на первый взгляд, но, наверное, закономерном и даже символическом «двоении», уловленном мною в твоей ленте...

 

—Образ Стефановского как бы складывается из соборной родовой личности, созданной в этом фильме: это сам Александр, его жена Елена Михайловна, мать Лариса Павловна, дядя — художник Игорь Павлович Одинцов, боевые друзья (прежде всего, воин с позывным Север) и соратники Стефановского по историческому клубу. И это всё: он — в них, и они — в нём. В этом смысле «двоение», о котором ты говоришь, может подразумеваться, но не в смысле «двойничества», а в смысле дополнения черт характера от одного к другому. В большой семье ведь все дополняют друг друга, и каждый, кто рождается, таким образом, «до опыта приобрели черты».

 

Тогда уточню. Я пересмотрел фильм несколько раз. В том числе и потому, что как человек дотошный пытался для себя уяснить: это мать или вдова? В «Повести о сыне» — две женщины, но они чем-то неуловимо похожи, даже внешне, словно горе сравняло их лица. И у той, что различает в сугробе памятник на могиле, и у получающей эсэмэски от Саши: «Бой, молись», а потом говорящей: «Я ему написала: „Будь смелый, отважный!“»

 

— Понятно, что ни жена, ни мать не хотели бы, чтобы Александр погиб, но они также не хотели и чтобы их сын и муж оказался трусом или предателем... Фильм даёт им возможность отныне быть рядом и вместе, теперь уж ради детей и внуков и ради памяти об их герое Сашеньке — сыне, муже и отце.

 

Мне сперва представлялось: это матушка призывает его быть смелым и отважным. Оказалось, жена. И она привиделась мне Ярославной на стене Путивля. Как будто призыв пришёл — оттуда, из тех времён. Да и предсказание — словно трансформировалось из «Слова о полку Игореве»: накануне гибели Александра — рассыпавшиеся сами по себе бусы, им подаренные. И эта фраза не то матери (хотя она ведь мать троих детей Стефановского!), не то вдовы: «Бог всегда человека готовит...»

 

— Ты прав: в фильме есть отголосок «Слова о полку...», но здесь плачет не только Ярославна, а ещё и дочери Саши — Ладушка с Ярославой: «Милый папочка, приезжай, я буду тебя ждать...» А ещё ведь, кроме рассыпавшихся бус, был «бантик» на голове: след от снаряда, который Мангуст «отбил» своим лбом. Этот «бантик» как бы говорил устами его супруги: «Саша, будь осторожней». Однако он от неё же и получил напутствие: «Будь смел и отважен. Рискуй...» В том весь Мангуст. В отличие от героя «Слова о полку...», он не возвратился живым к жене, но прибыл в Пермь живой легендой, героем, за словом которого люди готовы идти и дальше по этой жизни.

 

Вот я и хочу спросить тебя как режиссёра: ты это «двоение» изначально подразумевал или оно отворилось внезапно, по наитию? И — только мне? Может, другие ничего такого и не заметят?

 

— Пока ещё не было премьеры и фильм не участвовал в фестивалях. Я все свои вещи делаю по интуиции, ничего специально не «подразумевая». Но всё-таки, как я уже сказал, я создавал из нескольких персонажей фильма соборную родовую личность, чтобы показать и живущим сейчас, и нашим далёким потомкам красоту моего родовитого современника. Кто он такой?.. Открываем, например, «Задонщину», читаем о тех, кто пришёл биться с темником Мамаем на Куликовом поле: «А по вере они были русские». Мангуст, по нашему фильму, задаёт именно такой вектор: он стремится к образцу жизни людей, русских по вере. Их отличает от других желание жить по правде: «Ты думаешь, правда проста?.. Попробуй, скажи...» Это слова Марии Петровых, великой молчальницы, о которой Давид Самойлов как-то заметил, что она «втайне вырастила стих».

Вспомни: древний наш летописный свод так и назывался — «Русская правда». Шукшин утверждал в прошлом веке: «Нравственность есть правда», Довженко говорил, что «Красота выше правды», Достоевский — что «Красота спасёт мир», а Тургенев констатировал: «Делание добрых дел выше самой сияющей красоты... Всё пройдёт,— по слову Апостола,— любовь останется...».

Теперь мы с тобой подошли к трём «движущим силам» образа Мангуста — Правда, Красота и Любовь. Эти силы в разное время фильма сопутствуют разным его персонажам, но все они вместе — Мангуст: он правдив, красотолюбив и любвеобилен.

 

Всё же память недаром вынесла меня к «Слову о полку Игореве», потому что в Александре Стефановском сквозит некая былинность. Особенно — в кадрах, отснятых им самим в мастерской его дядюшки — пермского художника Игоря Одинцова. Кстати, тоже Игоря. Здесь Стефановский ликом — прямо-таки Добрыня Никитич, если не Илья Муромец! Говорят, он слагал былины?

 

— Он вдохновенно импровизировал в этом ключе и стилистике...

 

Например, о Правде и Кривде: «...но Кривда воспротивилась: „Нет, я не помню, когда меня создал Бог. Бог меня не создавал“». И там же: «Мы защищаем не Добро и Зло, а Правду. А Кривда очень часто строит из себя Добро...» Правда, по Стефановскому, заключается в том, что «свои должны драться за своих». И дальше: «Соответственно, я — русский и дерусь за русских».

 

— Не знаю, является ли былиной «Слово о полку Игореве». Это скорее авторский поэтический репортаж о горьких событиях своего времени с плачем-призывом Евдокии-Ярославны князю Игорю поскорее вернуться домой... А в отношении былин — помнишь, рефреном проходит по Древности: «Матушка Добрынюшке наказывала...». Вот и наказывает матушка (жена и мать, по твоему видению, к которому я присоединяюсь), своему самому доброму, самому умному, самому любящему и любимому сыну и мужу... Мне подсказывает ассистент, что во время работы, когда фильм был уже смонтирован, я говорил об эпизоде с бусами и песней: «Это плач Ярославны на Путивле»... Так что ты, опять-таки, угодил в точку! В точку Героя. Не хочется делать лишних натяжек, чтобы не впасть в экзальтацию, но действительно, времена смешались, иной раз кажется: мы сидим глубоко «в веках» и смотрим оттуда на то, что случится через десяток столетий...

Что же касается сказки о Кривде и Правде, Александр имел такое дерзновение переложить это древнее произведение на современный лад; я для фильма взял лишь небольшую частичку сымпровизированного им произведения — рассказанной видеосказки. Словно бы походя, с богатырской лёгкостью он создаёт новый мультимедийный жанр: авторскую видеосказку. И именно с высот древней сказочной мудрости рассказывает о Злой Правде, способной выколоть глаз Кривде, и о том, как события этой битвы отразились в русской поговорке «Правда Кривде глаз колет». Не та, современная «пиарская» Кривда, которая часто прикидывается доброй, правит миром, по Стефановскому, а именно злая Правда, способная выколоть Кривде лживое око...

Ну вот, поэтому «Свои должны драться за своих» — это основа мировоззрения Александра, стоящая на высшей ступени его иерархии. Всё остальное — и обязанности перед семьёй и родственниками, и другие действия, и поступки в пространстве и времени — существуют лишь в объёме этого глубочайшего смысла. Как человек, искушённый глубокими историческими знаниями, перед мысленным взором которого проходили эпохи, времена и народы, Стефановский видел, как великие цивилизации утекали в нети, и поэтому был убеждён, убеждён и ещё раз убеждён: для того, чтобы мы сохранили своё лицо и перестали умаляться, приумножаясь и в численности, и в территории, и в добродетели, свои должны драться за своих.

 

Вот какого посыла не достаёт сегодня в «материковой» России! В которой, как ни парадоксально, слово «русский» — едва ли не под спудом, во всяком случае, произносится с оглядкой...

 

— Да, такие, как Мангуст,— сегодня в меньшинстве. Хотя окружающие обычно трепещут, видя свободного, красивого, талантливого человека, легко раздающего людям крупицы золота своей небесной души. Таким, как Мангуст, верят. Такими облагораживается весь русский мир, и никто не посмеет назвать иного, к примеру, «русской свиньёй». Сам образ Мангуста запрещает действовать таким силам. Вот что такое сила Правды и заступничество «своих за своих»!

 

Ощущение, что подлинная Русь ныне там, на Донетчине, где, между прочим, когда-то и разворачивались события, описанные в «Слове...»? И многие русские пассионарии оттого-то и тянутся туда? И не только потому, что «свои должны драться за своих», но, вероятно, и по той самой причине — что здесь, в теперешней РФ, «Русью не пахнет»?

 

— Там, на Донетчине, как ты говоришь, были островки подлинной Руси с весны до осени 2014 года; она там проявлялась, как в стихотворении Николая Рубцова:

Теперь она, как в дымке, островками
Г
лядит на нас, покорная судьбе...

Русь в Луганском краю проступала там, где находился Мангуст. Основной помысел его разведроты был чист, высок и прекрасен. Ни о каком мародёрстве или чём-то ещё подобном там не могло быть и речи. Мангуст знал, для чего он стоит на подступах к Луганску, защищая пригород Комброд. Основной девиз ЛНР «Воля и труд» произнесён его устами. Философия воли — каждодневная работа Александра с бойцами, объяснение, для чего мы здесь, за что воюем и за что воюет противоположная сторона. С уходом Мангуста из жизни я сомневаюсь, что на каких-то островках Донетчины теперь пахнет Русью, хотя девиз «Воля и труд» и сегодня красуется на шевронах.

 

Я впервые перефразировал этот пушкинский афоризм про «русский дух» ровно тридцать лет назад — в 1987 году. И было это в редакции журнала «Юность». Тогда, как ты помнишь, она издавалась миллионными тиражами и располагалась на Тверской-Ямской. А у входа с наступлением сумерек светился зелёным неоном узнаваемый рисунок Стасиса Красаускаса...

 

—Примерно в то же время, году в 85–86, целую пачку моих стихотворений принёс в «Юность» Олег Григорьевич Чухонцев. Несколько лет над моей подборкой работали редакторы...

 

Да, они умели работать. Годами! Позднее завотделом поэзии Натан Маркович Злотников меня «просветил»: «Юрочка! У нас — своеобразная табель о рангах: сначала автор выходит с колоночкой, затем — с полосочкой и только потом мы даём ему разворотик!..» И вот как-то раз, дождавшийся вожделенной «колоночки», я на одном из заседаний тамошнего знаменитого литобъединения, тем не менее, выступил, можно сказать, с программной речью. Она заканчивалась весьма дерзновенно: «Здесь,— тут я сделал паузу,— Русью не пахнет!» Сам понимаешь, сей выпад не мог не вернуться ко мне бумерангом...

 

— Да, с определением запашка ты явно не ошибся...

 

Впрочем, года через три — примерно тогда, когда мы с тобой познакомились и подружились — я был приглашён Виктором Липатовым, будущим главным редактором и тогдашним замом главного, войти в редколлегию «Юности». По тем временам — почти сенсация! Во-первых, я оказался в том составе единственным, живущим в провинции. Во-вторых, на тот момент самым «юным» (лет... тридцати) из всех членов редколлегии «Юности».

 

— В общем, самый юный провинциал в «Юности»... Я бы сказал просто: пермяк-чусовщик в «Юности».

 

Чусовщик — не тусовщик...

 

— Вот именно! Я же с твоими стихами познакомился, находясь в Красноярске, в гостях у тогдашней супружеской пары Наташи Гашевой и Павла Полуяна. Это были «Пять таблеток анальгина», «Глаза моей матери» и «Романс о музее»... Наташа читала и всё приговаривала: «Но Юра — он мастер...» Потом появилась её статья «Пристальное поколение восьмидесятых», где немало строк было уделено и твоим, и моим стихам... Статья эта сохранилась в моём архиве...

 

А в моём архиве — выпуски «Русской провинции», года на два прописавшейся в «Юности». Такую рубрику я предложил Липатову учинить в журнале. Виктор Сергеевич тут же заговорщицки приложил палец к губам: дескать, не надо вслух, всему своё время. И оно настало — самое начало девяностых...

В «Юность» заглядывали не только Василий Аксёнов, Владимир Войнович и Юлий Ким. Оглашаю авторов из своего списка: Сергей Князев, Михаил Тарковский и Сергей Нохрин. Впрочем, были как представители «Русской провинции», так и своего рода межклассовые персонажи, тоже пришедшие в «Юность» со мною. Об одном из них ты даже снял фильм. Название — подходящее: «А гений — сущий дьявол». Но фильм-то — не только о нём. Кто-то до сих пор думает, что — о нём. И главный герой поначалу так думал. А ведь ты, ко всему прочему, изнутри увидел тогдашнюю «Юность»! Причём не столько как журнал, сколько как некое типическое явление. Не случайно Виктор Сергеевич Липатов, очевидно, что-то «раскусивший» в задумках Князева, постоянно ускользал из кадра. Что за культурный пласт «разверзся» перед тобою и насколько, по твоему мнению, он живуч в теперешней России?

 

Киношники любят повторять: «К экрану колокольчика не подвесишь!» Поэтому мне немного неловко, что я «развякался» тут, как говаривал Аввакум Петров в оны дни. Но! — «Рассказывать, так уж рассказывать!» — повторю вслед за другим духобором Сергеем Антоновичем Клычковым. Упомянутый тобой в начале нашего разговора Эдуард Лимонов в 1993 году, перед выборами, выпустил книгу о Жириновском. К тому времени я закончил работу над фильмом «Остановка» о сибирских игроках в бисер, заглушивших в Красноярске-26 (ныне Железногорск) атомный реактор АД-1; к концу 1994 года находился в стадии монтажа и изготовления субтитров для фильма «Россия. Опыт молчания», снятого в тех же пермских пределах. В эти годы у меня вполне сложилась картина метода реального кино, так сказать, типологическая схема малого кинематографа, состоящая из эффекта Флаэрти, эффекта Вертова и эффекта Эсфири Шуб. А ещё — структура и манифест Молодёжного Творческо-Производственного Объединения «МИФ» на Центральной студии документальных фильмов, где я был главным редактором, у которого — отдельный кабинет, а на столе — графин с гранёными стаканами...

 

В этом месте случайный слушатель нашего диалога, думаю, озарится репликой: «Отдельный кабинет и графин с гранёными стаканами — это мы понимаем и даже приветствуем, а вот «эффект Флаэрти, Вертова да ещё Эсфири Шуб» наступал, вероятно, в результате столкновения этих самых стаканов?»

 

— Особенно — когда я приходил в гости в журнал «Юность», где ты меня и познакомил с великим мифотворцем Юрием Влодовым...

 

А причём тут Лимонов, выпустивший книгу о Жириновском?

 

— Помню, Влодов протянул мне руку: «А Вы знаете Жириновского?..» И пояснил: «Вот человек, полукровка, который легко нарушает установленные границы нравственности и в поведении, и в словах. По-видимому, он гений. Ведь гений — это тот, для которого нет запретных границ...»

А вслед за этим Влодов отрекомендовал и себя: что и он — гений. И попросил меня прочесть свои стихи. Я прочёл. Он констатировал, дескать, я талант, а «Влодов и Беликов, в отличие от меня,— гении: им не подвластны границы цензурных или иных запретов!..» Я не стал спорить — отстаивать себя и свой путь в поэзии: ведь во мне мгновенно созрел замысел фильма о человеке-полукровке. К тому времени в «Юности» вышли и твои «Легенды о Влодове». Убеждать «меценатов» пришлось недолго. Я быстро написал заявку, мне поверили, и вскоре начались съёмки государственного неигрового фильма с рабочим названием «Евангелие от Влодова»...

 

И это стало своего рода высокой местью таланта всяким там «гениям»?..

 

— Тут — согласно Пастернаку: «Талант — единственная новость, которая всегда нова...» Ты помнишь, что было на кинофестивале «Россия» в 1995 году, когда показали фильм «А гений — сущий дьявол» в основной программе?! Кое-кто из жюри буквально сучил ножками! Липатову же редакторы отдела поэзии Злотников и Новиков, скорее всего, сказали, кто я такой и что моя подборка готовилась к публикации в «Юности» с подачи самого Чухонцева!.. А так как Виктор Сергеевич был, как он сам однажды выразился, «в словах и в делах — осторожен», конечно, он избежал съёмки в том фильме. Но, правда, и не попал в Историю... Так как фильму суждено храниться в Госархиве до тех пор, пока будет существовать наша страна (он снят на киноплёнке, что хранится веками).

И вот поэт Юрий Влодов в этой «бессмертной» киноленте утверждает, что русский язык не даётся человеку иноязычного происхождения, а даётся только своим — коренным носителям языка... Но правда и трагедия в том, что он и сам является полукровкой — сыном русской матери и отца-еврея. Отец, по словам моего героя, иногда, в пылу ссоры, называл свою жену «русской свиньёй», а мать, в свою очередь, не долго думая, именовала супруга «жидовской мордой». Когда же мальчик высказывал не то любопытство, не то недоумение по поводу взаимных родительских нападок, матушка отмахивалась: «А! Любовь, сыночка!»

При таком воспитании их сын стал сначала вором в законе, а потом поэтом. Дерзость, присущая ему с детства, позволила Юрию Александровичу легко верховодить среди слабохарактерной интеллигенции. Писал же он виртуозно, но, на мой взгляд, не более чем технично. Я сразу же уловил в его стихах интонации Ильи Сельвинского и однажды сказал ему об этом, назвав его даже эпигоном автора «Улялаевщины». Это привело Влодова в бешенство, но факт остаётся фактом: позже выяснилось, он действительно занимался в семинаре Сельвинского в Литинституте в шестидесятых годах! Меня же очень огорчало его беспардонное и панибратское отношение к Иисусу Христу. Я знал, что жизнь Влодова будет чрезвычайно трагична, ибо известно, что «смерть грешников люта».

Фильм этот я оставляю на суд будущим поколениям, они многое узнают через него о нашем времени, но нас к той поре уж давно не будет на свете. В этом фильме и журнал «Юность» с его «Литературной гостиной», и наша с тобой Юность, Юра... Заглядывавший тогда в редакцию поэт и бард Нохрин Серёжа ушёл путём всея Земли, Тарковский Михаил охотится в сибирской Бахте и пишет свои стихи и рассказы, Влодов Юрий Александрович шагает по страницам Интернета под хоровые возгласы «Гений! Гений! Гений!», и его сопровождают монтажные листы из моего фильма с описанием кадров, сделанным восторженными почитателями: «Гений переходит улицу», «Гений в кабинете главного редактора»... «Гений, гений!». «Пасынком русого солнца и пасынком рыжей луны» назвал себя человек, стоящий на языковом перепутье; знающий о собственном «величии», но, с моей точки зрения, ни разу не узнавший на опыте, что такое живой природный русский язык... Такова сила крови... Таков «культурный пласт», о котором ты спросил. Такова трагедия тех, кто не свой.

 

Стало быть, мы опять, как на колесе обозрения, воротились к посылу «народного героя современности Александра Стефановского»: «Свои должны драться за своих»?

 

— Как видишь, колесо обозрения встречается не только в парках, но и в диалогах.

 

...и этот посыл, хотим мы того или нет, выражает один из главных конфликтов нынешнего дня? Кстати, ты — конфликтный человек? Я почему так в лоб спрашиваю? Несколько раз мысленно ловил тебя примерно на одном и том же. Ты будто проговаривался: «У меня — конфликт с епархией!» (Это уже — про фильм «Приношение русским святым», также озвученный мною, а заказанный, если я не ошибаюсь, Владимирской епархией.)

Помню давние строки из Игоря Шкляревского: «Но чем трудней как человеку, тем как поэту легче мне». Лично для меня Сергей Князев — не только несомненный поэт, но и поэт в кинематографе. Поэтому я представляю, каким ты выходишь из конфликта. Однажды мне рассказывал тот же Влодов, как ты знаешь, обожавший выдумывать и мифологизировать: «Гляжу, ма-а-а-ленький такой Князев пыркается у ЦДЛ на каких-то громил. Буквально подлетает к ним с кулаками, при этом нисколько их не боясь...»

Возможно, этого эпизода в твоей жизни и не было, но, я думаю, вполне мог состояться. Как заметил ещё Осип Мандельштам:

А мог бы жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом...
Да, видно, нельзя никак.

Наверняка твоя творческая судьба богата на схожие ситуации? Насколько конфликт мешает или помогает творчеству и профессии?

 

— В 1998 году, в конце июля, я сдавал худсовету Творческого Производственного Объединения художественных фильмов Свердловской киностудии свой дебютный в игровом кино короткометражный фильм «Двинский чай», снятый по мотивам романа Сергея Клычкова «Сахарный немец». Один человек на худсовете, начальник, но без ВГИКовского образования, режиссёр-документалист в прошлом, начал прямо-таки взбешиваться (иного слова я не подберу!), задавать мне вопросы с придирками: «Где мотивировка? Где конфликт в эпизоде?..» Я сказал в ответ, очень резко: «Мотивировка и конфликт — в герое, ясно Вам?..» Им ничего не ясно. Им ясно одно: если к ним придёт, не дай Бог, самый-самый-самый режиссёр, они ему покажут кузькину мать!

В истории нашего кино это был первый фильм о Первой мировой войне. Мы с оператором-постановщиком Антоном Антоновым, художником Валерием Лукиновым и композитором Сергеем Сидельниковым разработали и сняли фильм, я вырезал засветки и в монтаже дошёл до финала. Я посмотрел получившееся. Всё выражено точно. Герой не сломался, Дон Кихот не отступил от своего идеала. Он идёт до конца, окружённый предательской сворой. Вот бы киностудии поддержать созданный фильм! Но нет! Наоборот — люди стали мне грубить и хамить от своего отчаяния и творческого бессилия: «Поповское кино!» (хотя в фильме нет ни одного священника!), ну и ещё несколько ярлыков и эпитетов... Я отряхнул прах со своих ног и больше никогда не показывался в Цареубийске...

 

Известно, что в том же году на кинофестивале «Киношок», проходившем в Анапе, эта твоя работа взорвала аудиторию, и на пресс-конференции весь интерес публики был обращён к Сергею Князеву, так что кое-кому приходилось просить кинокритиков (теперь уж покойных) перевести стрелки на фильм «Дети понедельника» Аллы Суриковой и актёра Игоря Скляра, сидевшего в зале рядом с тобой... А продюсер из Казахстана Газиз Шандыбаев говорил с восторгом тому самому Князеву: «Если бы твой фильм вышел в Казахстане! Тебе были бы везде открыты дороги!» Но фильм Князева вышел в России в 1998 году, в самый дефолт!

 

— Юра, я кратко рассказал о том, что было в период производства, и ты дополнил, что приключилось во время показа всего лишь одного фильма, но у меня работа над каждым из них, начиная с самого первого, являет собой увлекательный детектив (если, конечно, посмотреть со стороны). Конфликты на тех фильмах, где мы работали с тобой вместе (голос твой выражал мои главные мысли), можно отнести к заурядным или банальным. Это были уже двухтысячные годы, мне приходилось порой иметь дело с людьми иного интеллектуального склада. Поэтому сейчас кажется: ничего удивительного не было в том, что я находился в конфликте с заказчиками от какой-то епархии или от людей, связанных с событиями осени 1993 года. Несмотря ни на что, мне удалось создать образ святителя Афанасия (Сахарова) в часовом фильме «Приношение русским святым» и образ народного героя девяностых годов, казака, сотника Виктора Морозова в тридцатидевятиминутном фильме «Улица казака Морозова», где тоже звучит твой голос...

Я поступал во ВГИК, подав на предварительный конкурс работу «Особенности авторского монтажного видения в поэме А. С. Пушкина „Кавказский пленник“». Я был участником двух всесоюзных совещаний молодых писателей, мне предложено было вступить в Союз писателей СССР в 1989 году, я снял свой первый фильм, используя стихотворное композиционное построение (я был с самой ранней юности уверен, что могу и умею быстро и качественно снимать и монтировать фильмы наподобие стихов). Второй свой фильм я выпустил с подзаголовком «Стансы», это было абсолютно новое слово в построении кинематографической формы. Поэтому фильм получил Гран-при на Международном кинофестивале «ВГИК-92», обо мне был снят телевизионный фильм на Первом канале в программе «Под знаком ПИ» с ведущим Игорем Николаевым.

 

Как говорится, перед Сергеем Князевым открывались прекрасные творческие горизонты...

 

— И я готовился к постановке фильма «Живи и помни» по Валентину Распутину и снимал экранизацию «Игры в бисер» Германа Гессе в документальном варианте. Это был колоссальный эксперимент соединения игрового и документального кино. Но... 21 сентября 1993 года началось противостояние в Белом Доме, а 3 и 4 октября были расстреляны мирные жители России, и страна резко поменяла свой курс и вступила в иную формацию. В 1993 году не состоялся фестиваль «ВГИК-93», где я должен был возглавить жюри. Далее — в ознаменование «смены вех» — заинтересованные люди организовали молодёжный кинофестиваль «Святая Анна». Я вернулся из дальних странствий по Сибири в Москву и увидел, что обо мне здесь уже забыли. Но это совсем не беда. Я быстро напомнил о себе и продолжил работать.

Однако не будем невежами: до Шкляревского ещё Блок говорил о том, что страдание рождает стих. Поэт не находится в конфликте к окружающему миру. Он, наоборот, ищет гармонии. И нет больше счастья для него, чем «жизнь просвистать скворцом». Но, ей-богу, об ореховом пироге как-то грешно мечтать. Действительно, «нельзя никак...». Тут прав Осип Эмильевич, хоть он и обещал «построить такие дремучие срубы, чтобы в них татарва опускала князей на бадье». Больно уж мне не нравится это его желание. И всегда хочется не дать ему нашалить в отношении русских князей! Между прочим, иногда для некоторых произведений бывает очень актуальным «хрущёвский» конфликт между хорошим и очень хорошим. От этого конфликта всегда появляется на лице улыбка и наступает долгожданный катарсис...

 

Один из фильмов твоей начальной кинематографической поры, который ты уже упомянул,— «Россия. Опыт молчания». Это лента о первом подвижнике Святогорского мужского монастыря игумене Варлааме, начавшем поднимать из запустения знаменитую прикамскую обитель. Название фильма — стопроцентно лично выстраданное. У поэтической книги, которую ты в 1991 году выпустил, будучи тогда в Красноярске, тоже говорящее название: «Давний дневник». После чего — тот самый «опыт молчания». Он, конечно, не означает, что Сергей Князев не пишет стихов, однако широкому читателю как поэт он неизвестен.

Но ведь и в кино у тебя — тот же опыт молчания, который ты уже отчасти очертил. Я не знаю, каким периодом ты этот кинематографический «опыт молчания» исчисляешь (быть может, целым десятилетием?), но то, что ты вдруг «оттаял», вышел из тени, приехал в Пермь и снял фильм о «народном герое современности Александре Стефановском», а в Москве открыл дискуссионный киноклуб «Златая цепь», свидетельствует только об одном: что этот «опыт молчания» прервался. Тогда я как бы закольцовываю предыдущий вопрос: во благо или во вред подобный «опыт» для творческой личности?

 

— Когда я был на съёмках в Перми в феврале 2017 года, то очень обрадовался, что в здешней библиотеке духовного возрождения любят и ценят тот самый мой фильм о Белой Горе. Они удивились и даже восхитились, узнав, что именно я и есть автор старого фильма «Россия. Опыт молчания». Этот фильм в 1994 году получил Большой Приз кинофестиваля «Образ веры». И мы вместе с директором фестиваля Виктором Максимовым и актрисой Ириной Купченко ездили в Калязин, чтобы показать эту ленту и наградить калязинских кинолюбителей за их успехи. И там я перед сеансом прочёл цикл «Стихи о Белой Горе»... Просмотр обрёл иной уровень от соединения чистой поэзии с поэзией кино. Здесь повенчались две правды — стихотворная и кинематографотворная. Я писал брошюру о Белой Горе и сценарий художественного фильма «Неупиваемая чаша» на этом же материале. Но и то и другое осталось незавершённым. По сути, уже тогда я начал разрабатывать трансмедиапроект. Технология эта стала актуальной не так давно, и появился уже специальный курс по предмету «трасмедиа» — он читается в Высшей школе экономики. Ни фильм, ни цикл стихов с тех пор не устарели.

В конце 90-х годов мне позвонили с телевидения. Православная телепередача на каком-то московском канале. Наговорили лестных, торжественных слов, попросили видео. Там был ещё какой-то чел с величественной фамилией Державин. Какой-то учёный кандидат стал проявлять интерес к судьбе убиенных монахов, к игумену Варлааму (Коноплёву)... Ну, я и принёс ему ксероксы списков и копии некоторых других документов... И все они, повторяю, нахваливали и меня, и мой фильм... Даже как-то неловко было...

А через неделю вышла некая передачка о том, как православное агентство вместе с Патриархом посещают Белую Гору. Нарезан там некоторый кадровый салатик, и из моего фильма взяты кадры, чтобы сделать из них заплатки по видео. Я позвонил, спросил, в чём дело. В ответ получил хамское женское гавканье о том, что я должен бы поблагодарить их передачку за то, что они соизволили взять для своих заплаток кадры из фильма «Россия. Опыт молчания», который, по их словам, всё равно никому не нужен и будет стоять у меня дома под кроватью... А так хоть пригодился несколькими кадриками... Не знаю, как распорядились мужчины полученными от меня ксероксами... Больше мне никто не звонил и ничего не говорил об этом...

Я приехал домой, открыл «Добротолюбие», Нила Синайского: «Кошка стережёт мышь видимую. Но мышь невидимую стережёт мысль молчальника». Вот, Юра, я и учусь стеречь мысль невидимую...

Молчание — сквозная тема моего творчества, как в поэзии, так и в кино. Но то, что ты подразумевал в своём вопросе, больше относится, видимо, к замалчиванию? Это такая технология. Технология борьбы с человеком. Например, не так давно одна наша коллега, документалист из старшего поколения, решила для одного киношного ресурса вспомнить о жизни Свердловской киностудии 90-х годов. Там упомянуты все мои друзья. Кроме меня. По её воспоминаниям, меня не было на этой студии в 90-х годах! А ведь я даже выручал её, создавая из некоторых беспомощных материалов её творческого объединения, за которые никто не брался из боязни, киножурнал, коему студийные начальники присваивали высшую категорию! Если это не опыт замалчивания, то что?

Один мой друг-киношник приходит и дарит мне на День рождения папье-маше с надписью «Мастер», говоря при этом, что подарок сей не за кино, а за поэзию: он ведь сам киношник, и папье-маше с такой надписью больше приличествует ему! Мой фильм «Наш день. Стансы» как получивший Гран-при на фестивале ВГИКа должны показывать студентам этого вуза, но так как там преподают мои «друзья», бывшие коллеги по Свердловской студии, они обкрадывают студентов тем, что не желают демонстрировать им этого фильма. Это все тот же опыт замалчивания. Но этот опыт хорош — он учит быть независимым в суждениях. При таком опыте у людей появляется творческое и поведенческое бесстрашие.

Мне хорошо и вовремя подсказал Глеб Сергеевич Семёнов о вреде чрезмерной публичности. Году в восьмидесятом прошлого века мы возвращались с занятий ЛИТО «Нарвская Застава» на Петроградскую сторону, где жили по соседству: я — в доме №13 по Большой Зелениной, а он — в доме №16, на четвертом этаже. Я пользовался излишком трамвайного времени, чтобы поговорить с мастером, успеть задать ему важные вопросы о поэзии. И вот он вдруг стал говорить мне, что подумывает о моей публикации в альманахе «Молодой Ленинград». Я ответил, что, может быть, ещё рано мне выходить в альманахе. Надо бы уж выйти, так выйти — допустим, как Евтушенко, или, вот, как Вознесенский...— «Это как?.. Со скандалом?»,— спросил меня Учитель... Слава Богу, я никогда не выходил на публику со скандалом! Может, именно потому, что получил первый и главный урок молчания от Глеба Сергеевича.

В просторной комнате, на массивном пустом столе, покрытом тёмной скатертью, лежала чёрная синодальная Библия. Сердце моё трепетало, когда я смотрел на этот величественный, увенчанный Библией, рабочий стол Глеба Сергеевича.

И вот, живу на верхнем этаже.
Душа поближе к Богу захотела, —

писал он незадолго до своего ухода. У него было чему поучиться!..

Отвечая на твой вопрос о моих периодах молчания, скажу, что я не показывался на публике, потому что не успевал — был всё время занят налаживанием кинопроизводства. За мою творческую жизнь произошли два революционных перехода кинематографа на новые форматы: с плёнки на видео стандартного разрешения, а позже — на видео высокой чёткости. Всё это хайтек, и я это знаю довольно основательно. Я стал «продюсером поневоле», «рыцарем печального офиса», потому что с 1997 года развиваю собственную производственную базу. А это связано с ответственностью и рисками, и чаще всего с внезапной нищетой, из которой ох как непросто выходить!.. Но именно благодаря этой базе я смог снять довольно много авторских фильмов и помочь некоторым хорошим режиссёрам снять их собственные работы. Правда, почти не ездил на фестивали и почти не показывался на телевидении. Сам я нигде не печатал своих стихов, сценариев, рассказов, статей... Если они где-то и увидели свет, то усилиями близких моему сердцу подвижников.

Но сейчас я, действительно, выхожу к людям. Именно с фильмом о народном герое Александре Стефановском. Хочу посвятить его памяти и иные свои труды — написать книгу и снять художественный фильм на материалах его судьбы. Может быть, как продюсер. Может быть, как режиссёр и продюсер. Посмотрим, как будет идти дело сие, мною начинаемое... Не буду гневить Бога — поблагодарю за все страдания и за счастье прожитых лет. Ведь парадокс в том, что человеку всё идет на пользу, даже невинное страдание. Он даже и обязан страдать невинно, если желает хотя бы чуть-чуть подражать Христу. На нём же не было никакой вины, а как Он страдал!..

 

Даже если бы я не смотрел твоих фильмов, а просто цепким взглядом пробежал бы по их названиям, картина авторских предпочтений вырисовалась бы сама по себе: ещё раз «Россия. Опыт молчания», «Чувство Родины», «Отченька», «Приношение русским святым», «Отец Глеб». «Монахиня Георгия», «Куликовская битва»... И — точно так же — даже если бы я не читал твоих стихов, мне достаточно было бы заглянуть лишь в их начало: «Я ходил по глубинной России...», «Родина! Пни да овраги...», «Меня уносит шитик Аввакума...», «Я стал бы странником сопелковского толка...», «Глубиною крестьянского рода не славословься, душа...» и я бы уже узнал своего, дикоросса. Как определил дикороссов наблюдательный критик Алексей Комаров из Иркутска, «приютские» никогда не лезли на глаза, всегда «тишились», узнавая друг друга по выражению глаз, всегда держались «стайкой» против всех (потому что отдельные «представители всех» били «приютских частенько...»). Думаю, это про меня и про тебя. Про тех, кто живёт и занимается творчеством в глубинной России. И кого она не отпускает как тема. В глубинной России — своё время. Не местное, а своё. Не откажу себе в удовольствии процитировать Князева:

Слава Богу, никто и не вспомнит,
Что в селенье Косые Мысы
Е
сть одна из оставленных комнат,
Где идут, как попало, часы.

Скажи, в нынешнем отечественном кинематографе и современной русской литературе нас, действительно, «стайка»? Это хорошо или плохо? Я не беру сейчас в качестве примера эмблематичное кино и точно такую же литературу (эмблематиков предостаточно!), я имею в виду тех, кто видит, слышит и в силу данного им дара выражает селенья, «где идут, как попало, часы». Или теперешним смотрителям за ходом часов хочется, чтобы их стрелки непременно соответствовали московскому или, по крайней мере, местному времени? А может, воистину, «Слава Богу», что из смотрителей «никто и не вспомнит» про показания времени в «оставленных комнатах»?

 

— В одной из моих биографий написано, что в поэзии Сергей Князев примыкает к созданному Юрием Беликовым движению дикороссов. Что это означает? Ну вот, не так давно, оказался я вдруг на станции метро Зябликово в Москве, где во мне пробудились такие стихи:

Здесь выход или переход?
Ещё не так уж поздно, вроде —
Куда девался весь народ?
Мы передохли в переходе.

Это стихи дикоросса. Как видишь, в них тоже время как бы присутствует, слегка блуждая... Это я сейчас вдруг обнаружил, после твоих замечаний о стихотворении «На часах отворяется дверца». У меня есть синопсис фильма с названием «Времяисчислительный снаряд» о нижегородском мастере Кулибине, не доделавшем часы для купца, пожелавшего их преподнести императрице. Екатерина II приняла недоделанные часы, но вместе с ними пригласила в Петербург и самого Кулибина, чтобы он сей «Снаряд» довёл до ума в столице. Как видим, над временем трудятся все.

В моём фильме «Наш день. Стансы» есть эпизод, где часы действительно идут вразнобой! Мама спрашивает: «Ну-ка, скажи, сколько времени?»,— а отец отвечает: «А сколько тебе надо? Вон, посмотри»... Один из моих последних фильмов называется «Аркаимское время в стране городов» о загадочном городе-обсерватории на Урале. Пятидесятидвухминутному фильму сопутствуют стихи, где меняется пространство и время:

На древней Родине, на Юге мы Урала.
Здесь лесостепь меняет образа
З
а мигом миг. Смотри! Лишь солнце встало —
Ан белый горний свет зовёт мои глаза.
Спиральной маковкой пестрит Гора желаний,
И током вихревым объят поток людской,
Спешащий в лабиринт потусторонних знаний,
Как будто в лабиринтах есть покой...

Некоторые темы я веду с самого начала своего творчества и никогда их не бросаю. В поэзии или в кино — они всегда присутствуют и получают развитие. В фильме «Повесть о сыне» время отсчитывает сверчок за спиной у Саши, и Мангуст знает, что ему отмерено совсем почти ничего, и в то же самое время предстоит целая вечность. Поэтому он улыбается мёртвый. Застывшая на лице улыбка, нет времени, чтобы кого-то осудить или назвать нехорошим словом.

Если мультипликатор Александр Петров (автор «Коровы» и «Старик и море») берёт в руки иллюстрацию к какому-либо произведению, у него сразу же возникает замысел мультфильма, то я, когда читаю стихи — сразу же вижу, как можно поставить конкретное стихотворение конкретного автора. Вот, например, твой стихотворный «Марш долгового облака», за который неслучайно ухватился Евгений Евтушенко, очень интересно бы смотрелся в пластической мультимедийной динамике!.. Впрочем, Юрий Левитанский в своей книге «Кинематограф» (вроде бы само название обязывает!), увы, выглядит эрзац-поэтом, там нет ни кино, ни поэзии, к сожалению. А вот у Фёдора Тютчева в «САНЕ-САНЕ» — великая кинодраматургия и само кино!

Среди эффектов кино существует картинка в картинке. Это «Соррентийские фотографии» Владислава Ходасевича:

Двух совместившихся миров
мне полюбился отпечаток.

Сосуществование кино и поэзии мне всегда казалось таким естественным, что я, по своей наивности, полагал, что и другие поэты ощущают нечто подобное. Поэтому даже создавал когда-то специальные школы, чтобы обучить поэтов кино. Но эти попытки оказались наивными и не оправдавшими себя. Я, наконец, понял, что такое видение свойственно далеко не всем, и даже очень жалел об этом, честное слово!

 

У тебя есть строчки:

Что с того, что я видел святыни,
если выпростал сердце, как ковш?

Давно хотел тебя спросить как человека, в отличие от меня, глубоко воцерковленного (я всё же, увы, не отличаюсь строгим соблюдением обрядов и постов и предпочитаю, насколько это возможно, общаться с Творцом не посредством церковного купола, а напрямую): как разрешаешь ты в себе противоречие, заложенное в этом стихотворении, потому что дальше Сергей Князев свидетельствует: «...наше царство предавшие люди / пребывают во мне»? То есть если продолжить сравнение — «сердце, как ковш», с одной стороны, в нём, в сердце-ковше,— «святыни», а с другой «предавшие люди». Так? Не только «святыни», но и — «предавшие»? Иными словами, если ты — Достоевский, в тебе — Алёша Карамазов и Смердяков, князь Мышкин и Рогожин? То есть ты не «выпрастываешь» из своего «ковша» предателей и отступников? Тогда насколько нужны они в сердце, если могут вытеснить увиденные «святыни»? И не стучится ли к тебе замысел снять реальное кино — о подобном «сердце-ковше»? Тем более что автор в заключительной строке утверждает: «Вся Россия сейчас такова».

 

— Здесь всё просто. Через какое-то время после причастия ты согрешаешь, и занятое ангелами место остаётся пусто, туда и поселяются эти существа. Они могут и управлять тобой. Но изгоняются они только постом и молитвой. А вычищается сердце и освещается вся плоть только причастием. Вот и вся премудрость экзорцизма. Эти стихи я написал в конце 90-х годов, в них я уповаю на Старца. Сейчас этого ничего нет. Последний старец архимандрит Кирилл (Павлов) пролежал в коме десять лет после того, как «добрые люди» ему «помогли» полечить зуб. И недавно покинул сей мир. Я успел побывать у него, и даже 22 июня 1990 года благословился на творчество в кино и литературе. А остальные так называемые старцы — не старцы...

По поводу Достоевского: очень много ты хочешь напихать в меня всего этого человеческого «добра». Достоевский был кантианцем и поэтому любил антиномии, порой очень страшные. Артисты, глубоко погружающиеся в мир Достоевского, как правило, сходят с ума. Мы таких видели. Мне ближе Кальдерон, Сервантес, Шекспир, Пушкин наш с такими героями, как Сильвио, что ушёл с отрядом Гарибальди бороться против Римского Папы... Я живу с «Историей села Горюхина», которую я отлично «вижу» и даже могу поставить в кино... Это — к вопросу о замыслах, которые «стучатся».

Сейчас другое православие в Московской Патриархии, его проще назвать «Православием-Лайт», где с ужесточением вертикали власти развивается механистичность и исчезает душа. И это делается, к несчастью, в такое время, когда народ ещё не умеет отличить Филиокве от Бергольо...

 

«Отличить Филиокве от Бергольо»? Вот чем заканчиваются беседы двух русских людей!

Версия для печати