Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2017, 4

«На земле, на свете этом»

День и ночь, № 4 2017

 

 

Недавно вспомнил про день рождения писателя Александра Ероховца, решил полистать его книги, выходившие в Красноярске и Москве и подаренные мне в своё время, и так увлёкся, что не заметил, как подступило утро.

Надо же, ведь читал же раньше и умилялся простым, образным языком советской прозы, а вот, поди ж ты, будто сейчас прочитал впервые. Такова притягательная сила писателя.

«И, кажется, вновь счастливым становлюсь, вспоминая самое раннее-раннее, ещё ничем не оконченное, как-то лучше и чище вижу самого себя и всё, что вокруг, так верится во всё доброе и хорошее»,— написал о себе Александр Ероховец в книге «На земле, на свете этом». Так написать мог только тот, кто сам добр к людям и чист перед людьми. И каждое его произведение излучает живительный свет истины и добра. «Далеко, далеко от фронта», «Поздний сенокос», «В январе, на рассвете» — каждая книга как подарок времени сегодняшнему читателю, который ещё, правда, не приблизился к ним, увлечённый пока что бывшей «запретной» литературой, увлекательным чтивом, годным разве для того, чтобы только скоротать время в поезде или в самолёте.

Художественной прозе Ероховца дал оценку его земляк, журналист и поэт Иван Екимов:

В них было всё: размашистость пера,
К герою — человечная учтивость,
И красок, в тон подобранных, игра,
И строк отточенных неторопливость.

Александр Ероховец — и мой друг, и мой коллега, и мой оппонент в беседах, спорах, разговорах о жизни, о творчестве, о лежащих в столах рукописях, которые ныне писатель без наличия больших денег издать не может. У Александра написан роман, готовы к печати повести, рассказы, но чтобы всё это как-то «пристроить», надо просить милостыню у богатых людей, так называемых спонсоров. А этого сделать не позволяет гордость талантливого писателя-сибиряка. А ему уже далеко за шестьдесят. Успеть бы при жизни сделать то, что задумано бессонными ночами, что сжигает мозг своей невысказанностью.

Мог ли я подумать раньше, что время неумолимо подталкивает нас к краю жизни? Но шестьдесят шесть лет Ероховцу, когда я писал эти строки в его день рождения,— это ещё жизнь. Жизнь самая зрелая, самая осмысленная для творчества. А именно в этот период накапливается усталость, которая подтачивает силы, и неустроенность бытия угнетает мозг, всегда готовый творить,— и тогда сердце даёт сбой. Всего, что он пережил, хватило бы, наверное, на несколько романов. Однако вдвойне тяжелей переживать трагический сбой в обществе, поражённом ныне бациллой нигилизма. Какие уж тут романы, и нужны ли они кому?.. И всё-таки Александр Ероховец работал. «Поразительна была трудоспособность писателя: мог работать дённо и нощно. Торопился сделать хоть часть того, что задумано... Хотелось... выплеснуть „половодье чувств“, накопившиеся впечатления. Может, хоть что-то останется в памяти земляков». Так писали о нём его земляки в местной газете «Земля боготольская».

Нелегко в его возрасте перейти из одной общественно-политической формации в другую и освоиться в ней. Это равносильно тому, что зрелое растение пересадить в иную почву иной климатической зоны: оно либо сразу погибнет, либо почахнет-почахнет и всё равно погибнет. Для писателей нашего с Александром поколения созданы сегодня такие вот условия.

Писатель, если он по-настоящему талантливый, не может не писать, он и пишет. Но он должен издать свой труд, которому по трудоёмкости нет равных среди других профессий, однако этот источник материального обеспечения автора закрыт. Либо он пишет на потребу низменным вкусам публики, либо не пишет вовсе. Александр Ероховец не таков. Он всегда был «художником романтического склада... от рождения — самобытно-природным». Друг Александра, московский писатель-фантаст Сергей Павлов, хорошо знал его способность «добротой и обнажённой правдой слова задевать читателя за живое». «Правдоискательство Ероховца,— писал он, как нельзя более кстати пришлось на самый сложный и трудный период нашей российской истории, когда на самом верху вдруг оказалось ожиревшее потребительство, в самом низу — сильно исхудавшая от нищеты позорной духовность, а между ними постукивала костями вполне оскелетившаяся нравственность».

Литература постсоветского реализма, вероятно, сегодня опасна для Системы, если на её издание не находится денег. А спонсор с оглядкой на Систему, его вскормившую, цедит сквозь зубы, «дескать, такая литература — некоммерческая, и сотни миллионов рублей на ветер выбрасывать не намерен». Откуда же ему знать, коммерческая или некоммерческая местная литература постсоветского реализма? Он вообще ничего не читает — некогда, однако же конъюнктуру он знает чётко: рынок — его конёк и его кумир. И ещё он знает, что литература постсоветского реализма может быть и весьма критической, а значит, затронет его самого, чего он, разумеется, допустить не может.

Исчезла государственная система издательств — остановилась, замерла и литература социалистического реализма. Театру, кроме классики прошлых веков, стало нечего ставить, кинематографу стало невероятно трудно снимать фильмы — нет хорошего сценария, нет и хороших песен — одни шлягеры, умирающие на другой же день. Культуру подменила попса — популярная доморощенная самодеятельность уровня сельского клуба: голосов нет, зато бьют барабаны...

Вот о чём болит сердце писателя Ероховца: «Болела душа, что московские олигархи прибирают к рукам красноярские заводы, страна превратилась в сырьевой придаток, народ бедствует...».

«На земле, на свете этом» — название одной из книг Александра Ероховца. Это так символично, ибо на земле, на свете этом Александр родился как гражданин и как писатель, мужеству которого в отражении суровой действительности нельзя отказать. «Каждому из нас,— писал он,— предназначена своя особая судьба, которая во многом определяется тем, что заложили в нас с детства, с чем выпустили потом в большую жизнь». Вот и Сергей Павлов заметил, что в книгах Ероховца каждый «герой повествования — сильный духом человек сибирской закалки. А главное в повести — кристально чистая, как родник, суровая правда таёжного быта, нещадно болевая иногда, как обнажённый нерв». С ним солидарна и Антонина Федоровская, корреспондент районной газеты «Земля боготольская»», написавшая: «Самое главное в нём — сострадательность, искренняя, действенная любовь к человеку, редкостное умение видеть в нём только хорошее. Но не мог понять и простить ложь и предательство».

Мы чем-то сродни друг другу. Может быть, тем, что оба — так называемые «деревенщики», только он из плеяды «шестидесятников», а я — «семидесятник»; оба родились в деревне. Ачинск — Боготол — Бирилюссы — наш «треугольник», таёжно-болотистая сторонушка, родная и неповторимая, где люди оригинальные, колоритные, со своим особенным, ярким и образным языком. С них-то Александр и списывал характеры будущих литературных героев.

По натуре Александр — человек нестандартный, неуспокоенный, бродяга в самом лучшем смысле этого слова. Сотни вёрст он исходил пешком, встречался с разными людьми — и всё только для того, чтобы создать десятка два-три ярких собирательных образов, живущих и по сей день в его произведениях. «Реалист до мозга костей, до беспощадности к себе и ко многим из своих персонажей...» — таким видит своего друга Сергей Павлов.

Как-то с другим своим другом, Михаилом Перевозчиковым, он смело ринулся в утлой лодчонке по коварному Чулыму в длительное путешествие. В результате привёз несколько тетрадей с записями любопытных впечатлений и разговоров с интересными людьми. Он ходил в Саяны за золотым корнем, который потом раздавал друзьям, и за столом, тожественно вставая,

Усердно капал нам перед едой
П
о двадцать капель золотого корня.
— Поможет в творчестве, да и в любви,—
Как врач, твердил, смеялся хитровато.

Не жадный, не скупой человек — всё, что есть, отдаст. Приветит, напоит чаем любого бродягу, вышедшего на огонёк. Боготольцы хорошо знают своего земляка и берегут его честное имя так же старательно, как и имя другого известного земляка — Виктора Трегубовича, безвременно ушедшего из жизни талантливого кинорежиссёра. Он подолгу жил в деревне: в совхозе на Малом Кемчуге, «который, сливаясь с Большим Кемчугом, впадает в Чулым», или в Красном Заводе на Чулыме, в деревне Никольское Емельяновского района. Это всё места, исхоженные им вдоль и поперёк. «Причулымская земля вдохновляла. Душа отдыхала на родной земле...». Изредка появляясь в Красноярске, звонил друзьям, рассказывал о своих впечатлениях, планах на будущее, о творческих задумках и загорался, увлекаясь, когда вспоминал о земляках. Однажды с возмущением заговорил о том, «как золотой корень стали мешками сбывать на чёрном рынке» таёжные браконьеры.

В разговорах он всё чаще упоминал, что пишет роман...

И вот наконец-то роман готов. Написан и... лежит в письменном столе невостребованным. Некуда его нести. Рукопись пухлая, частные издатели пугаются объёма, но из приличия всё же справляются: а деньги-то на издание у тебя есть?.. Какие деньги?! Едва пенсии хватает на питание. Так и живёт стареющий талантливый писатель вдвоём с супругой Людмилой Николаевной, тоже пенсионеркой, на две крохотные подачки от государства, которому оба отдали всё, что могли отдать: молодость, здоровье, профессиональный опыт... На пенсию, в четыре раза меньшую, чем получали бы при Советах, они ещё умудрялись помогать дочкам, у которых тоже с сегодняшним «рынком» не всё в ладу. Скромным трудягам нынче вроде бы и жить не стоит «на земле, на свете этом», где нормой человеческого бытия всё больше становится ранее осуждаемый лозунг: «Человек человеку — волк»...

Вот и всё, пожалуй, о человеке, гражданине, писателе, которого я поздравил с днём рождения и пожелал здоровья, бодрости духа и, невзирая на проклятое безденежье, творческого порыва.

А потом случилось то, что случилось... Александр умер.

Некрологи обычно подчёркивают: «Он не дожил до...» — будто бы второпях по ошибке перешагнул черту, за которой кончается жизнь. Но мы не знаем, где эта грань — грань между жизнью и смертью, и потому уходим всегда неожиданно, преждевременно, пугая родных, близких, друзей своей внезапной кончиной.

Известный сибирский писатель Александр Степанович Ероховец не дожил до своего семидесятилетия 10 месяцев.

Родившийся в селе Мельничном Тюхтетского района, раскинувшемся на Чулымском плато, в бассейне среднего Чулыма и его притока Чети с Кандатом и Чиндатом, выросший среди лесов, вольных речек и трудолюбивых людей, Саша Ероховец с детства познал жизнь: сытую — до войны, которой почти не помнит, голодную — в годы Великой Отечественной и какое-то время после. Но тогда все были равны, кроме разве вороватых властолюбцев и тех, кто стоял у распределения. На себе постигал он жестокую науку человеческих взаимоотношений: бывал бит и бывал обласкан, бывал обманут, унижен, оскорблён... Однако бывал и одаряем всепрощенческой милостью, крестьянской хваткой и мудростью, накопленной вековечным опытом, величием героического духа людей, сознанием собственного достоинства, гордостью за своё Отечество, неизбывной любовью к труду. Так и кажется мне, что двести лет назад Роберт Бёрнс, шотландский самородок из крестьян, посвятил будущему своему коллеге из России, крестьянскому мальчику Саше Ероховцу такие стихи:

Ты создан был природой шалой
И
з дорогого матерьяла.
Она тобою увенчала
Н
аш скудный век

И каждой чёрточкой сказала:

— Вот человек!

Таким я и воспринял Сашу после нашего знакомства в 1974 году, и почти сразу же привязался к нему как к родному брату. Может, и впрямь есть это далёкое родство?

Когда-то, давным-давно, Тюхтетский и Бирилюсский уезды, уроженцами которых были мы оба, управлялись единой Мелецкой инородческой управой. Коренная народность — мелецкие, или чулымские, татары, которых историки отнесли к хакасам, очень скоро ассимилировались, обрусели, стали забывать родной язык. Так что корни Саши Ероховца, надо полагать, остались там, «на той земле», только вот «на свете этом» нет уже летописца земли причулымской, автора великолепных рассказов «На земле, на свете этом» и многих других книг, отмеченных читательским признанием и любовью.

Родина в понятии Александра Ероховца — нечто глубинное, корневое, неразрывное с человеческим бытиём, и всё творчество писателя было связано с этим понятием. Он писал о том, что видел, слышал, прочувствовал и пережил сам, выдумывать он не умел, не мог, говорил: выдумки — это фальшь; читатель зачастую умнее нас, писателей, фальшивую ноту уловит и тогда уж, извини, читать не станет Писатель Ероховец был прежде всего читателем, много читал сам, знал и любил читателей, щадил и берёг их для себя. Отчаивался, когда в памяти начинался сбой, и жалел, что люди, особенно юное поколение, не знает своих корней, не интересуется своим прошлым, своими предками.

«Многие уже забыли о том времени,— писал Александр Ероховец,— многие вообще ничего не знают, потому что позднее родились. Да и сам я не часто вспоминаю. А нахлынет всё это скопом, взахлёст лишь когда... долго бреду улицей мимо новых панельных домов, совсем равнодушный к ним. И вдруг стану в смятении перед высоким крыльцом школы — двухэтажной, деревянной, из коричневых, будто просмолённых брёвен. Пожалуй, это самое древнее здание... моего детства. И стиснет тогда сердце болью и радостью, и всё-всё вспомнится...»

Так из воспоминаний рождались его книги, издаваемые в Красноярске и Москве, от самой первой — «Весенняя черёмуха» (1959) и до последней — «Спроси сердце своё» (2002), на которую, чтобы её издать, автор оставил на чьём-то пороге последние силы свои и здоровье и которую уже никогда не возьмёт в руки. А между ними были ещё книги: «Мне нужен таёжный воздух», «Солнце, не падай», «Далеко-далеко от фронта», «В январе на рассвете», «На земле, на свете этом», «Поздний сенокос», «Забереги», «Отчая земля»,— в которых «властно заявлена тема человека, кровью связанного с сегодняшней Сибирью».

По своему характеру Александр Ероховец был непоседой. Где пешком, где на машине, на лодке, на лошади исходил он, изъездил весь необъятный наш край. Легче было бы сказать, где он не был, и из каждого путешествия привозил массу впечатлений и разбухшую от записей общую тетрадь. Боготольцы и тюхтетцы хорошо знают своего земляка, оберегают честное имя от незаслуженных нападок и злых наветов. Завистников пугает слово правды, ведь писатель не таил в себе то, что думал, говорил прямо в глаза.

Смутное время «перестройки» и «рыночной экономики» неумолимо подталкивало его к краю жизни. Чёрствость, бездушие, самолюбование, презрение и стыдливое отрицание себя в прошлом бывших партноменклатурщиков, но ещё противней — бывших товарищей,— они-то и приблизили этот край. Александр ещё верил в чистоту и порядочность помыслов русского народа, но когда тот же народ, оболваненный чужеродными СМИ, легко позволил себя предать — всё кончилось, впереди зияла пустота. На этот раз победил Ален Даллес, в 1945 году выработавший доктрину уничтожения СССР «пятой колонной» в нашей стране. Он был цинично откровенен: «Литература, театры, кино — все будут изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства... Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого... И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдём способ оболгать, объявить отбросами общества...». Всё! Чаша терпения переполнилась и пролилась...

Последней своей книгой «Спроси сердце своё», вышедшей уже после смерти её автора, Александр Ероховец завещал нам, живущим «на земле, на свете этом», чтобы берегли и любили свою Родину, чтобы не слушали чужих голосов, а имели бы свой, твёрдый и веский голос, а что надо делать, как жить дальше,— «спроси сердце своё», оно подскажет верный выход. Впрочем, сам покойный писатель жил, как вещало его изношенное сердце. Жил он легко и трудно. Легко — потому что был добр, не скуп, отзывчив, трудолюбив, знал, что надо делать, куда идти и зачем. Трудно — потому, что не менял убеждений, как многие делали это по нескольку раз, ненавидел предательство и лизоблюдство, изо всех сил сопротивлялся насилию лжекультуры. В конце концов, обессилев, упал несломленным...

Летом Ероховцы жили в Пугачёве на даче, и ничего пока не предвещало беды. Александр Степанович не спеша перекопал грядки, потом записал в дневнике впечатления дня, вечером смотрел телевизор и нервничал: навязываемая нашим россиянам «счастливая» заморская жизнь, перенесённая на российскую почву, выводила из себя. Возмущали мерзавцы-политики, жалующиеся, что проводить горбачёвско-ельцинские реформы мешают им старики. Было невыносимо слушать, как строители «пирамид» и ваучеризаторы не могут поделить между собой сферы влияния разграбленной ими страны. Терзали душу насилие, кровь, убийства, наркомания, проституция... Да разве нормальный человек вынесет такой прессинг!

Утром Александру Степановичу стало плохо. «У меня кровоизлияние»,— успел сказать он и, уложенный женой на диван, потерял сознание... Через восемь суток борьбы за жизнь сердце Александра Степановича остановилось.

Ушёл от нас этот чистый, светлый, порядочный и наивный как ребёнок человек и писатель, убитый Системой, которую он не принял, и потому был поставлен «в беспомощное положение». Ушёл честный писатель, по книгам которого можно изучать наше прошлое, историю малой родины, нравственные основы духа народного. Ушёл из жизни талантливый певец сибирской деревни, оставив новому времени свои неизданные романы, повести, рассказы, дневники. Найдутся ли меценаты, чтобы издать их?..

Хоронили покойного на Бадалыкском кладбище, слева от главной Аллеи славы. Прощание было тихое, скорбное, с ощущением то ли вины, то ли раскаяния, что не уберегли, не подставили плечо, вовремя не подали руку помощи... «Одно утешает: в день светлой памяти замечательного русского писателя... многие спросят сердце своё. Потому что он спрашивал ваше. По-доброму спрашивал в неустанном поиске правды»,— «в память о друге» написал Сергей Павлов.

Последний роман Александра Ероховца «Спроси сердце своё» на презентации в Литературном музее подписывала друзьям покойного мужа вдова Людмила Николаевна.

Горько сознавать, что такой крупный сибирский писатель, известный всей России, становится неузнаваемым в исковерканном «демократией» обществе. Сегодня в почёте «мастера ремесленной литературы» и «корифеи рекламной пошлости». А писатель, отмеченный любовью народной, за свои многотрудные произведения, чтобы только увидеть их напечатанными, принужден платить сам из своих скудных сбережений или искать доброго дядю-спонсора. Наступила эра немилосердия, эра пренебрежения, неуважения, нелюбви, а то и ненависти к авторам, сохранившим веру в добро и справедливость. Особенно явственно звучит ныне пророческое: «Братья-писатели, в вашей судьбе что-то лежит роковое». А Юлия Друнина, ярчайший поэт своего времени, фронтовичка, спасшая от смерти сотни солдат, прежде чем самой добровольно уйти из жизни, написала: «Как летит под откос Россия, Не могу, не хочу смотреть...»

«Архитектор перестройки», один из главных «перевёртышей» А. Н. Яковлев недвусмысленно заявил, что «население должно полностью лишиться сбережений и привычных гарантий, тогда оно научится жить и работать так, как ему прикажут». Жить и работать «как прикажут» Александр Ероховец не пожелал, да и не смог бы, в силу своей привязанности к родной земле и отчему дому, к талантливому и мудрому народу русскому, у которого «власти бездарны, в лучшем случае, выслуживающиеся посредственности», люди «с умершими лицами». Это они, взяточники, поругивают интеллигенцию, которая, по их мнению, «не умея... приспособиться к жизни и что-либо брать от неё, она не живёт, а прозябает в своей тихой беспомощности...».

Новый роман Александра Ероховца, как утверждает аннотация, пролежал в письменном столе до сего времени отвергаемым, «ибо автор затронул... запретную по тем временам тему...». Да, было и такое, когда рукописи лежали без движения. Но они лежат и сегодня. И даже не потому, что «тема запретна», а потому, что писателю «приказали» жить и работать по-демократически, лишив его «сбережений и гарантий». Покойному Ероховцу, можно сказать, повезло: книга вышла в издательстве «Буква» тиражом в тысячу экземпляров с помощью спонсоров: заместителя губернатора края Николая Ашлапова, секретаря совета безопасности Александра Лычковского (ныне покойного члена Союза писателей России) и главы администрации Курагинского района Леонида Марченко. На первый взгляд книга внушительная, но сам Ероховец представлен в ней только первой частью романа — «История одной любви», занявшей всего лишь 98 страниц текста из 335. На остальной площади разместились повесть Владимира Топилина и рассказы Анатолия Статейнова, проплаченные авторами. На Ероховца денег не хватило.

Большая часть романа так и лежит в столе, и нет надежды, что когда-нибудь мы полностью его прочтём. Но имя автора будем помнить всегда, пока живы сами. На ум пришли строки из стихотворения Роберта Рождественского:

Несём мы имена удивительных людей.
Не уронить бы! Не запятнать бы!

 

 

Версия для печати