Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2017, 3

На златом крыльце

День и ночь, № 3 2017

 

 

* * *

Украинская ночь домашним пахнет хлебом.
Здесь время не идёт, а тянется, как мёд.
На капли молока, пролитые на небо,
Во все глаза глядит ленивый старый кот.

Его пра-пра-пра-пра… якшался с фараоном.
Он по-кошачьи мудр. Он доктор всех наук.
По одному ему лишь ведомым законам.
Он выскользнуть сумел из цепких детских рук.

Он знает, почему туман сползает с кручи,
И то, о чём поют метёлки тростника.
А я у костерка под ивой неплакучей
Н
икак не разберусь — зачем течёт река?

Динь-динь, динь-динь, динь-динь — проснулся сторожок!
(Похоже, крупный лещ польстился на наживку…)
Удилище — в дугу! Он сам себя подсёк!
Я вывожу его… как кралю, на тропинку.

И вот он — золотой! Должно быть, в два кило
Т
анцует на песке последний в жизни танец…
Украинская ночь вздыхает тяжело,
И на её щеках — предутренний румянец.

Лизнула сапоги неспешная волна,
И лещ — пошёл, пошёл, качаясь с бока на бок
И
ди — мне жизнь твоя сегодня не нужна.
И сладок этот миг, и ветер тёплый — сладок.

* * *

Ветер замёл под ковёр облетевшей листвы
Милые глупости и разговоры о лете.
Перелиставший Сервантеса северный ветер
Жестью на крыше грохочет… Ах, если бы вы
Или другой кто-нибудь на весёлой планете
Вместе со мной расплескал по страницам печаль.
Впрочем, о чём я? Никто за меня не в ответе —
Сею стихи — вырастает дамасская сталь.
Некто однажды сказал мне: «Иди, дождь с тобою…»
(Был он, признаюсь, смешон и довольно нелеп).
Даже писал мне невнятное что-то из Трои
И
, наконец, замолчал, потому что ослеп.
Чёртово время! Бегу, как собака по следу,
За показавшими гонор и прыть в человечьих бегах.
Если сегодня же ночью я Трою спасать не уеду,
То на рассвете в «испанских» проснусь сапогах.

Революция

Тише рыбьего дыханья,
Легче трепета ресниц —
Скорой смерти ожиданье
С
ходит с блоковских страниц…
А вокруг всё лица, лица…
Заряжай! Прицелься! Пли!
Журавлиные синицы
И
синичьи журавли
На златом крыльце сидели —
(Здесь зачёркнуто…) Гляди
На бушлаты и шинели!
Хлеба дайте! Проходи!
Робы, блузы, платья, спины,
Маски, кепки, колпаки,
Свечи, фонари, лучины,
Проститутки, кабаки…
Кто поёт, кто матерится —
Власть издохла!
Вот те на!
Тут — шампанское искрится,
Там — штыки и стремена…
Карнавал! Гуляй, людишки!
День последний! Судный день!
Ничего теперь не слишком!
Никому сейчас не лень!
Отойти! Остановиться!
Руки разбросать! Не тронь!
Вера — манна несчастливцев —
Всех в огонь!

Письмо небратьям

Нас много. Нас очень много!
Мы русские — в этом суть.
Когда мы не верим в Бога,
В делах наших смысла — чуть.

Нас много. Нас очень много!
Мы все — из огня и льда.
Когда мы не верим в Бога,
Слова наши, что вода.

Нас много. Нас очень много!
Мы ласковы и нежны.
Когда мы поверим в Бога,
Вы станете не нужны…

* * *

Светилась яблоня в саду
З
а три минуты до рассвета.
В тени ракит купало лето
Кувшинки жёлтые в пруду.

Играла рыба в глубине
Н
а перламутровой свирели,
И камыши чуть слышно пели,
И подпевать хотелось мне.

Звенел комарик у виска
О
чём-то бесконечно важном…
И это было не однажды,
И те же плыли облака…

Упало яблоко — пора —
И ветка, охнув, распрямилась…
И, торжествуя, жизнь продлилась
За три минуты до утра.

* * *

Вместо бессильных слов
В
самом, самом начале —
Капельки васильков,
искорки иван-чая.
Ну и ещё — река.
А на реке — светает
Э
то издалека,
Это растёт, нарастает.
Это — ещё не звук.
Это — из сердцевины.
Это небесный паук
Звёздной наткал паутины.
Это корова-луна
Тучу поддела рогами.
Это кричит тишина,
Смятая сапогами.
Это — здесь и сейчас! —
Заговорить стихами.
Это — последний шанс
Н
е превратиться в камень.

* * *

Бросил в угол и ложку, и кружку,
И когда это не помогло —
На чердак зашвырнул я подушку,
Что твоё сохранила тепло.

Не ударился в глупую пьянку,
Не рыдал в тусклом свете луны,
А принёс из подвала стремянку,
Чтобы снять твою тень со стены…

* * *

У зимы петербургской несносный характер
У
зимы петербургской прескверный характер весьма —
У неё задарма на понюшку не выпросишь снега.
Безъязыкие — жмутся на Невском друг к дружке дома,
А под ними подземка гремит допоздна, как телега.


Разгулявшийся ветер Атлантам начистил бока,
И, как ловкий цирюльник, намылил гранит парапета.
В плиссированной юбке на берег выходит река
И
с достоинством царским идёт в Эрмитаж без билета.

И опять всё не то... Как мальчишку меня провела —
Вместо ярких полотен подсунула кинокартинки...
А над площадью ангел уже расправляет крыла,
И Балтийское море мои примеряет ботинки.

* * *

Черёмуховый обморок. Безумье соловья.
Подслеповатый дождь, крадущийся по крыше
С
кучают во дворе верёвки для белья,
И, кажется, земля волнуется и дышит.

На цыпочках рассвет по лужам пробежал
И
в спешке обронил роскошный куст сирени…
Он долго на ветру качался и дрожал,
Роняя на траву причудливые тени.

Откуда ни возьмись нагрянули скворцы,
Снуют туда-сюда… И важные такие…
И тотчас воробьи — на что уж храбрецы! —
Расстроили свои порядки боевые.

И, кажется, что зла на свете вовсе нет,
Зато добра вокруг — невыпитое море:
И от костра дымок, и яблоневый цвет,
И соло василька в большом цветочном хоре!

* * *

Дождь походкой гуляки прошёлся по облаку,
А потом снизошёл до игры на губе.
Он сейчас поцелует не город, а родинку,
На капризно приподнятой Невской губе.

И зачем я лукавую женщину-осень,
С разметавшейся гривой роскошных волос,
Ради музыки этой безжалостно бросил,
Чтоб какой-то дурак подобрал и унёс?

Я по лужам иду, как нелепая птица,
Завернувшись в видавшее виды пальто.
Этот сон наяву будет длиться и длиться
И
з поэзии в жизнь не вернётся никто!

* * *

Ненасытная печь за поленом глотает полено.
На исходе апрель, а в тайге ещё снега по грудь.
Скоро лёд в океан унесёт непокорная Лена,
И жарки расцветут, и не даст птичий гомон уснуть.

Где-то там далеко облака собираются в стаи.
Где-то там далеко людям снятся красивые сны.
А у нас ещё ветер весёлые льдинки считает
Н
а озябших деревьях, и так далеко до весны.

Тишину потревожил испуганный рокот мотора
Н
е иначе сосед мой — рисковый, бывалый мужик,
До того одурел от безделья и бабьего вздора,
Что по рыхлому льду через реку махнул напрямик.

И опять тишина. На сей раз проскочил-таки, леший.
От души отлегло. Я бы так ни за что не сумел.
В эту пору на лёд не ступают ни конный, ни пеший,
А ему хоть бы хны. Он всегда делал то, что хотел.

И за то пострадал, и срока отбывал на Таймыре,
И на выселках жил от верховьев до Карских ворот,
Пил еловый отвар, кулаком плющил морды, как гирей,
И выхаркивал лёгкие сквозь окровавленный рот.

Он глядел на меня, усмехаясь, в минуты застолья
И
на третьем стакане меня зачислял в слабаки,
А глаза изнутри наполнялись любовью и болью —
Так на небо глядят пережившие жизнь старики…

* * *

Машет крыльями вьюга, и, перья ломая, кружится,
И беспомощно бьётся в колодце двора, как в силках.
Я тебе помогу, моя сильная белая птица.
Подожди... Я сейчас... Я тебя понесу на руках.

Я узнал тебя, птица... Зачем ты сюда прилетела?
Кто оленей пасёт и гоняет по тундре песцов?
И какое тебе до меня протрезвевшего дело,
И до города этого, где даже воздух — свинцов?

Я тебя пожалею — добром за добро рассчитаюсь
П
омнишь, как ты меня превратила в большущий сугроб?
Я по воле твоей три недели уже прохлаждаюсь
З
десь тепло и светло, а меня колошматит озноб.

Я сейчас поднимусь... Крутану на оси этот шарик...
И качнётся палата... И сдвинется с места кровать...
И вернётся хирург... Он был явно тогда не в ударе,
И кричал на меня... А вот руки не стал пришивать...

 

Версия для печати