Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2016, 6

Листва под ливнем

70 лет со дня рождения

День и ночь

 

* * *

Там чудеса встречали, не отпрянув,
Был встречный мир привычен, как туман,
И пастухи пасли своих баранов
П
од кораблями инопланетян.

Подобна гулу горного обвала,
Звучала песнь о юности Земли.
В кольце хребтов страна уцелевала,
Но за народом наконец пришли.

И всё цвела безлюдная теснина,
В немые погрузившись времена,
Да, столько лет она была пустынна
И
всё-таки всегда населена.

Здесь пререкался богатырь с циклопом
И
путник мчался на крылах орла,
Там злые духи нападали скопом,
Беременная мучилась скала.

И тот, кто этим был рождён гранитом,
В него вернулся, жизнь испив сполна.
В широком поле, всем ветрам открытом,
Я тронул рёбра каменного сна.

Полярное

         Скучна мне оттепель...
                  А. С. Пушкин

Перечесть ли Inferno терцины
И душой устремиться туда,
Где из мёрзлой земной сердцевины,
Громыхая, исходит руда?

Из неё извлекают алмазы,
И, сощурясь от вечной пурги,
Созерцает народ востроглазый
Н
е воспетые Дантом круги.

Потепленьем никто не обманут,
Приготовлено всё для зимы:
Через город верёвку протянут,
Меховые достанут пимы.

Тонет время в арктическом Стиксе,
И якуты, как вихри, кипят
И
плетутся по улицам Тикси,
В буйной вьюге держась за канат.

Отец

Был я поздний сын, мальчишка.
Так отцовская грустна
Драгоценная одышка,
Дорогая седина.

Всё же старость неопрятна.
Но, как прежде, милы мне
Дряблость щёк, морщины, пятна...
Встретил вновь отца во сне.

Старость — что поделать с нею?
Как приход её принять?
Всё же никого сильнее
Н
е любил я. Только мать.

* * *

Был мускулистым стих недобрый,
Был молод и душою чист,
И вдруг погиб, как сгибли обры,
И долго в поле вьётся лист.

Должно быть, только поневоле
Я
вился в сумраке утрат
И силу черпает из боли
Какой-то новый звукоряд.

Удод

Под солнцем южным эта птица
Т
ак важно ходит, и клюёт,
И тешится, и суетится,
И называется «удод».

Быть может, оттого пуглива,
Что много видывала зла,
И дорог жемчуг перелива
Н
ад полосатостью крыла.

Припомню, как очаровала
Меня раскраска гребешка,
И детство потечёт сначала,
Чтобы продолжиться века.

Я в ней мечту свою лелею,
Готовую от гнёзд и стай
В
спорхнуть, не дав проститься с нею,
И улетевшую в Китай.

В Замоскворечье

Стряхнув набежавшую дрёму,
Ещё я собраться могу,
От Пятницкой двинуться к дому,
Стоящему на берегу.

Хочу, чтобы вновь замерцала
Знакомая лампа в окне.
Волнение провинциала,
Быть может, воскреснет во мне.

Над Яузой ветер промчится,
Ленивую воду рябя,
И старая эта столица
Внезапно узнает себя.

В углу, что и глух, и медвежист,
Появится в плеске листвы
К
акая-то всё-таки свежесть
От юности или Москвы.

* * *

Вновь отчизне скажешь: «Здравствуй!»
И в плену своих забот
Т
от приглядчивый, глазастый
Образуется народ.

Ты один пойдёшь без дела
М
имо рынков и хибар,
Чтобы юность шелестела,
Возвращая слёзный дар.

Ничего тебе не надо,
Лишь бы снова, как всегда,
Шла вдогонку цепкость взгляда,
Пронизавшего года.

И ещё блеснут при взлёте
Змеевидные хребты
Н
а прощальном провороте
Ненаглядной высоты.

* * *

И вовсе не скрывал недуга,
Догадываясь, что близка
Гроб заметающая вьюга,
Газеты грозная строка...

Стенографистки в серых блузах,
Ещё изжога от крутой
Дискуссии о профсоюзах
И
ужас перед пустотой.

И эта смена молодая,
Его вдавившая в гранит,
И мысль о том, что, побеждая,
Повсюду смерть свою плодит.

Отель

Филёры наблюдали снизу
З
а номером, что рядом был,
Где голубь, шедший по карнизу,
Взмывал, добравшись до перил.

Но кто же был моим соседом?
Шпион, международный вор?
Был мне слеженья смысл неведом,
И лишь догадки до сих пор.

Но город видел я с балкона,
Не расстающийся со мной,
Такой родной во время óно,
Сегодня — словно неземной.

Холмы в тумане лиловатом,
Опоры дальнего моста
П
рощались медленно с закатом,
И прибывала темнота.

Уже со стороны замостья
Ч
уть под хмельком плелась луна,
И робко в дверь стучалась гостья,
И тайной тайн была она.

Дождь

         Е. М. Ш.

Без временной даже прописки,
Я, в городе этом гостя,
К учёной ходил тоинбистке1,
Наивен и пуст, как дитя.

Бывало, внимал потрясённо
Пророчице той допоздна,
И Цезаря и Цицерона
Д
ала мне в дорогу она.

Тогда осенил и Гораций
Мой путь, уклонившийся вкось,
И эту из цивилизаций
Поздней пережить привелось.

Не лгали ни сутры, ни суры,
Распалась страна без войны,
Давно уж дома профессуры
Н
а Кудринской все сметены.

Не стал я историком — смело
В
селиться решился в слова,
Лишь снова шумит, как шумела,
Под бешеным ливнем листва.

Там женщин в объятьях потока
К
уда-то бежали тела,
Держа босоножки высóко,
И всё это юность была.

Капа

С тайной мыслью о злом дровоколе
Т
ам орешины горных щелей,
Может быть, содрогаясь от боли,
Гонят свой перламутровый клей.

Топором или барсовой лапой
М
имоходом пораненный ствол
Защищается радужной капой,
Красотою недужной зацвёл.

Эти радуги — все от недуга.
Купят в Лондоне ценный наплыв,
Все оттенки небесного луга
В
изощреньях своих применив.

Так случается с диким орехом,
Так забвенья струится раствор
И
з души, переполненной эхом
Голосов и серебряных гор.

Башкирский мёд

Башкирского мёда текучее золото
Б
леснуло на ярмарке через стекло.
Как будто бы сердце пчелою уколото
И
в городе душном тоской истекло.

Всё утро цветущее, свежее, раннее,
И юность гречихи, и древность сохи,
Вся сила травы, трудовое жужжание
В
янтарные соты вошли, как в стихи.

Но тут же возникли на миг среди всякого
Курая напев, и багульника сны,
И сказка, и сладкое детство Аксакова,
И долгое эхо Гражданской войны.

 


1.               Последовательница Арнольда Джозефа Тойнби (1889–1975), английского историка и историософа, автора учения о циклическом развитии цивилизаций.

 

 

Версия для печати