Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2016, 5

Духовная жизнь

День и ночь

 

Капрал-шеф

 

Eins, zwei, Polizei,
Drei, vier, Grenadier.
Funf, sechs, alte Hex,
Sieben, acht, gute Nacht...
1

 

С руками за спину, в белой фуражке легионера и камуфляже под джунгли, перед строем прохаживается капрал-шеф, ветеран 13-й полубригады. Суетливые французы выбегают из казармы, застёгивая синие мастерки на ходу.

Капрал-шеф негромко ругается по-немецки: «шайзе...»

Прохаживаясь перед строем вот уже девять минут, он мысленно махнул рукой на этих недоумков — французов.

Русские давно стоят, один к одному. Это крепкие парни. Они не ёжатся от холода, как французы. Капрал-шеф взглянул на русских одобрительно: «Гутэ зольдатэн!» Ему скучно прохаживаться и ждать доходяг-французов. Ему хочется поговорить с русскими.

Поправив белую фуражку, капрал-шеф подходит к строю. Обращается к левофланговому волонтёру:

— Насьоналите?

— Русский.

— Спецнас?

ВВ, внутренние войска.

— А... Спецнас!

Капрал-шеф идёт дальше:

— Насьоналите?

— Русский.

— Насьоналите?

— Русский.

— Насьоналите?

— Русский.

— Спецнас?

— Артиллерия.

— Спецнас...

— Насьоналите?

— Украина.

Капрал-шеф задумался. Он расправляет морщины под козырьком фуражки. Махнул рукой: — Русский!

— Насьоналите?

— Эстония.

— ...Э-э... Русский!

Следующим стоит сенегальский негр.

— Русский?

— Но-но...

Русские валятся от смеха. Капрал-шеф оборачивается к ним с улыбкой на тонких губах. Последние французы выбежали из казармы и стали в строй.

Капрал-шеф обводит строй взглядом. Строго смотрит на опоздавших. Строй замирает. Капрал-шеф поворачивает строй французской командой и французской командой, с выдержкой, командует: «Ан аван... марш!»

Волонтёры идут в черноту самого раннего утра. Подъём здесь в четыре. Русские идут, а сонные французы бредут. Вдруг капрал-шеф командует по-русски: «Стой!» Русские останавливаются, они улыбаются. Французы налетают на их спины. Капрал-шеф приводит строй в порядок, делает внушение французам. Миша Кудинов (здесь он Курский) переводит своим: «...Я говорю русским на французском... они понимают... Я говорю на русском... они понимают... Я вам говорю на французском — вы не понимаете... Говорю на русском — вы не понимаете...»

Строй огибает крыло форта. «Альт!.. Дэми тур а друат!» Строй поворачивается направо. «Рэпо». Капрал-шеф взбегает по ступенькам, стучит в дверь. Окна столовой черны. Наконец вспыхивает свет в прихожей. Доносится ворчанье повара, капрал-шефа впускают. Волонтёры негромко переговариваются...

— Капораль-шеф!.. Капрал идёт...

Капрал-шеф сходит по ступенькам. Улыбается, объясняет для русских: — Мадмуазэль дормир,— приложил руки к уху,— капораль-шеф трэ нэрвоз.

Миша переводит: «Мадмуазель спит, капрал-шеф (повар) очень нервный». Русские смеются.

«Гард а ву!.. Дэми тур а друат!.. Ан аван... марш!» — командует капрал-шеф, и волонтёры идут обратно. Они рассядутся в классе, с автоматом с напитками и пепельницей из старой французской каски, чтобы прийти позже. Раз мадмуазель дормир. Мадмуазель — вольнонаёмная помощница повара. Для француженки это очень даже интересная блондинка.

Белая фуражка капрал-шефа плывёт в темноте. Он шагает справа впереди, с руками, заложенными за спину. Полукеды волонтёров дают только мягкий звук — издалека это как шелест мокрой листвы. Спит старый форт и деревья. Утром здесь пахнет сыростью и красным вином.

Вдруг капрал-шеф останавливается: «Стой!» Оборачивается. Машет вперёд рукой: «Айн-цвай, полицай!»*

Русские весело берут шаг. Французы в недоумении поспешают за ними.

 

Женя

На машине было нельзя — выпил. Петров вышел из подъезда через вторую дверь на улицу... Погорячился с одной майкой. Вечером будет прохладно... Развернулся и пошёл обратно, соображая, что он как раз зайдёт сначала в магазин, выпьет дома ещё одну бутылку пива, оденется посильнее — безрукавку хотя бы наденет, он любил её,— вспомнив сейчас язвительную критику жены, сказал негромко: «Да пошла ты!» Жена сегодня поехала в Репино на дачу к тестю, а завтра, в субботу, Петров должен был к ней присоединиться.

Светленькая хорошенькая девушка, обычно приветливая, спала за прилавком алкогольного отдела. Петров взял в холодильном шкафу банку пива, из тех, что дешевле по акции, в шутку пожелал поднявшей голову девушке доброго утра, улыбнулся, расплатился: — У вас здесь как ссылка:) — Каторга! чистая каторга... В кассе общего зала взял ещё пачку сигарет и презервативы. Поднялся к себе на лифте (магазин был внизу под домом).

Он был энергичен, «в настрое», и знал, что этим состоянием нужно немедленно воспользоваться, иначе всё пройдёт, нельзя тянуть, упустить этот момент... Не допил пиво, закрыл кружку блюдцем, поставил в холодильник. Нашёл в шкафу свою любимую безрукавку (рукава со старой джинсовой куртки он отпорол сам), постоял в ней у зеркала — нормально. Хотел пододеть вместо футболки что-то с длинными рукавами, но передумал — так лучше (руки у него были мускулистые). Достал в кармане куртки складной нож, сунул во внутренний карман джинсовки, рядом в другой карман — телефон, проверил деньги, права — паспорт не брать, сигареты, зажигалка... И тогда уже пошёл, напевая песенку: «Как-то шли на дело, выпить захотелось...» У него не было волнения, твёрдая решимость и порыв, уверенность. Он нравился себе таким.

Июльский хороший ясный вечер, время белых ночей. Только слегка продувает ветерком. Петров перешёл дорогу у гостиницы «Россия», чтоб не идти на подземный переход, а пройтись по парку. Вспомнил, что на телефоне нет денег. Направился к переходу на Бассейной, где в магазинчике можно было положить деньги без комиссии. Всё он делал собрано, лицо его было строгим, взгляд исподлобья. Но в магазине, продававшем телефоны, улыбнулся девушке, и та всё-таки нашла ему сотенные купюры для размена тысячи.

Выкурил сигарету ещё перед подземным переходом — чтоб не арестовали раньше времени. Жетон достал заранее — заранее приготовил два — туда и обратно. Как ехать он знал хорошо, но когда входил в вагон, со схемой сверился — пересадка на Невском проспекте, переход на Гостинный двор.

Напротив сидела немолодая подвыпившая пара — с какой-то вечеринки, прилично одеты, он спал, а она его поддерживала. Помятая крашеная блондинка, а мужик, когда очухался и поднял голову,— пожалуй, что и ровесник примерно. Да и она, если всмотреться... Вот так они сейчас и выглядят, бывшие одноклассницы...

Петров выглядел моложе своих лет. Ему все это говорили. Может быть, оттого, что занимался физическим трудом на свежем воздухе. А когда-то тоже он закончил никому не нужный и скучный институт, когда-то у него был бизнес, в прошлой жизни...

— Сенная площадь. Следующая станция Невский проспект, переход на станцию Гостинный двор...

Ещё были две остановки в новеньком блестящем вагоне, с поручнями гнутой конструкции, электронным табло, показывающим станции бегущей строкой и время — 19.45... Нормально...

На Приморской Петров не бывал три с половиной года и забыл, как это здесь всё выглядит,— иной раз он намеренно выходил на Василеостровской, даже если было дальше потом. Первым делом он стал искать пивной бар. Или бар он не нашёл, или вместо бара был уже магазин, но в нём девушка продавала живое пиво. Как Петров ей ни улыбался, выпить пиво прямо в магазине девушка не разрешила. Пришлось рисковать и пить у входа — там был не один такой Петров.

Пили пиво ещё три мужика по отдельности и два парня компанией, с опаской выглядывая ментов по сторонам. Только толстяк рядом невозмутимо попивал из литровой бутылки, растягивая удовольствие, и закусывал чем-то сушённо-морским из пакетика. Петров курил. Парни смеялись между собой. Петров взглянул на них, на толстяка, на другого... Ни слова друг другу, ни улыбки, каждый сам по себе. Вспомнил своё давнее наблюдение — такой это холодный город...

На остановке он зашёл в маршрутку ПАЗ. «Знаю,— говорил нерусский шофёр,— там гаражи». Гаражей никаких Петров не помнил, знал уже, что такое таджик за рулём, и как ему верить в направлении движения, высматривал дорогу сам. Ехать было минут десять (пешком можно было пройти). И вышел точно у нужного дома. Номер он помнил приблизительно — неправильно и сказал водителю, не так уж тот и виноват. А по виду помнил... Точно он. Вроде как-то немного по-другому. Но он...

В подъезд попал сразу — заходила немолодая женщина, ехавшая с ним в маршрутке. «Вам какой?» — спросила она в лифте.— «Четырнадцатый». Женщина посмотрела на Петрова внимательно, он сам нажал на четырнадцатый, а она — на пятнадцатый. Вместо обшарпанного, с расплавленными кнопками и запахом мочи, лифта здесь был теперь новенький светло-серый. Петров всегда обращал внимание на новшества и как-то радовался им.

Общая дверь на площадку закрыта. Звонки справа в два ряда. Сообразил по расположению — нажал, вроде не работает, нажал на другой, третий. Волнения не было. Дверь открыл лысовато-белёсый мужчина с брюшком.

— Мне в крайнюю справа,— Петров показал рукой.

— Так и звоните туда.

— Там звонок не работает.

Петров зашёл (лысоватый был вынужден отстраниться). У двери звонок тоже не работал. И вообще был каким-то странным, советским ещё... Что-то не то, не похоже...

Петров обернулся: — Здесь Эльвира живёт? И сын у неё маленький, Ваня.

— Здесь живут старенькие бабушка и дедушка,— сказал лысоватый с ехидцей, как это в манере у питерцев.

— Спасибо.

...Может, тогда тринадцатый?.. Да, нет. У неё телефон заканчивался на 13, так бы он запомнил... Посетил он и тринадцатый, и двенадцатый, и одиннадцатый, другие потенциально похожие по памяти этажи, включая непохожий девятый.

Больше нигде к нему никто не выходил и не открывал общую дверь. На тех этажах, где было открыто, женщина за дверью крайней справа квартиры ответила, что никакой Эльвиры здесь нет, а другую ему открыла нерусская женщина, наверное, киргизка (с узкими глазами). Он глянул на обстановку у левой стены — это точно не то: «А Эльвира здесь не живёт?... Извините, я ошибся». Женщина улыбнулась.

Постоял на лестничной площадке. Вот она откроет? «Я просто хотел на тебя посмотреть». Посмотрит с минуту и пойдёт. Всё. Больше не нужно ничего. Просто посмотреть... А там, если что, по обстановке... Петров это сразу продумал, повторял теперь. Для разных обстановок он взял даже нож и пачку презервативов. На самом деле он не представлял себе, что мог бы делать дальше, если б ситуация как-то обернулась... «Как-то шли на дело...» — привязалась, зараза... Петров давно не мог терпеть блатной шансон, а тут привязалась. В ранней юности они такое горланили с пацанами. Потом действительно многие на зоне оказалась. И многих уже нет в живых...

Ещё он ездил по этажам, звонил в звонки. Часть звонков не издавала звуки. По квартире киргизки, куда теперь заходила толпа весёлых гостей-киргизов, и все ему приветливо улыбались («Одни киргизы нормальные люди здесь»), понял, что пошёл по второму кругу.

Вышел на площадку передохнуть. Там была полная окурков пепельница из пивной банки, отрезанной бахромой, как это делают в дешёвых кафе... А курить нельзя сейчас в подъездах... молодцы... А попробуй, поймай... Закурил... Попытался представить технически, как менты будут ловить курящих в подъезде... Совсем здесь как-то тесно стало... Только и делаешь, что ментов шугаешься, полицаев теперь... Как затравленный волк в оккупации... Каждая сволочь хамит, каждая — чего-то боится — грабить их, блин, пришли...

Смотрел на реку из окна, вспомнил, как они гуляли и сидели на коряге на берегу. И пришло к чему-то: «В одну реку два раза не войдёшь»... Как узнать адрес?.. По её странице «ВКонтакте» Петров понял, что она снова ушла от мужа, и, судя по всему, там же теперь и живёт (Петрову хотелось, чтобы одна), но узнать что-то конкретнее было невозможно, тем белее, что Петров сам не вёл и не мог терпеть ни «ВКонтакте», ни «Одноклассники»... Телефон подруги Светки он тоже тогда стёр. Эдик...— у него и не было его номера... Спуститься — посмотреть её машину у дома. Сразу не сообразил. Да и сразу нужно было входить, пока дверь за женщиной не закрылась... Посмотрю, войду потом с кем-то...

Вот же её машина... Она — не она?.. BMW, две двери, чёрная, только грязная какая-то... Стоит, там где она бы её и поставила... Но вроде та какая-то чуть не такой формы была... Модели её BMW, и вообще никаких моделей BMW, Петров не знал. Ударил носком кроссовка по переднему колесу, чтоб сработала сигнализация,— ноль реакции. Больше не стал. Не узнал, в общем, машину. Пока версия... Решил сходить, посмотреть, какие там дальше ещё дома есть... Может, домом ошибся всё-таки, поторопился выйти...

Вот так вот этот дом и выступал, а там магазин был, где он (или они вместе) брал иногда вино и продукты. Петров вспомнил бежавшую перед ногами крысу в последнее их утро. «Да они постоянно тут бегают»,— сказала тогда Эльвира... А машина тогда примерно там же и стояла... Петров вышел к следующему дому... Нет. Это всё уже не здесь. Посмотрю дальше и вернусь...

Он шёл мимо непохожих домов, смотрел их номера, номера были тоже непохожими, тридцать уже какими-то. Дома шли по левой стороне. Справа была дорога и река за ней, Нева или Малая какая-нибудь Нева.

— Подскажите, пожалуйста, мне нужен сороковой или сорок второй дом.

Женщина остановилась: — Это вообще-то странно, здесь нечётные дома.

— А туда они убывают? — Петров это и сам уже сообразил.

— Да, убывают.

— Спасибо...

А вот таджику было не странно, а запросто — гаражи... Он пошёл ещё посмотреть, как они убывают, уже шли двадцатые номера, а справа за дорогой действительно теперь были гаражи... Гаражи не новые. Всё ясно...

Вернулся дворами наискосок. Озираясь, поискал место для туалета.

...BMW у дома больше не было... Петров толком не соображал ещё, что это может значить... Зато пришла мысль — у неё балкон был не застеклён (там была целая история с этим). Стал рассматривать балконы. Все застеклены, и только два новых, белых пластиковых. Посчитал пальцем этажи, раза три сбиваясь (всё же он был пьян, хотя сам не замечал этого),— пятнадцатый и девятый. На девятом он вроде был. А на пятнадцатом?.. А почему он, кажется, не был на пятнадцатом?.. Странно... Как отводил кто-то... Пятнадцатый... Вполне пятнадцатый... Петров пошёл к подъезду. Камня, которым он заложил дверь, чтоб не закрылась, конечно, уже не было, но она и не захлопывалась — магнитный замок не работал.

Квартира на пятнадцатом этаже была её квартирой. Петров сразу узнал эту синюю дверь. Он даже вспомнил, где у неё есть изъян,— раньше он занимался стальными дверьми. Прислушался. За дверью смутный женский и явный детский голоса. Позвонил.

Кто-то тихонько подошёл к двери. Петров стал прямо перед глазком, громко сказал (у него получилось грубо и сипловато): «Открой». Голоса за дверью затихли.

Он постоял так и пошёл.

— Сюда этот Женя приходил,— сказала вошедшей в квартиру Эльвире женщина, с которой Петров ехал в лифте,— я ему не открыла дверь.

— Какой Женя?..

 

Духовная жизнь

Людей в парке почти не было. В прудах плавали утки, и подлетали большие вороны. Мызников обошёл пруд, спустился к берегу, там, где у воды лежал кусок толстого бруса. Сидел и наслаждался природой. Вода была прозрачной и чёрной, посредине пруда был островок, поросший настоящим лесом. Вокруг было тихо, насколько это возможно утром в городе, тепло. Мызников снял лёгкий светлый пиджак, по привычке поискал глазами вешалку, согнул пиджак вдвое и положил себе на ноги.

Утки сначала, завидев его, отплыли от берега, а теперь подплыли ближе и плавали перед Мызниковым беззаботно, взлетали, чертя лапами воду, опускались и плыли, оставляя на воде красивые сходящиеся линии. Вороны на берегу островка суетились и каркали, будто обсуждали какую-то важную общую проблему. Мызников работал преподавателем, и вороны напомнили ему научную конференцию. Что-то плюхнулось в воду. Теннисный зелёный мячик. Мызников обернулся. Пёс, с белой лохматой мордой, смотрел на него из кустов.

Мызников с улыбкой поднялся с бруса и отошёл в сторону. Пёс, какой-то домашней или бывшей охотничьей породы, в жилетке и в ошейнике, спустился к воде, с секунду замялся, решительно зашёл в воду, поплыл, схватил зубами мячик, на берегу отряхнулся — на брюки Мызникова полетели брызги. «Бунька!» — звала пса женщина. Бунька с мячиком в зубах взобрался на насыпь и уже бежал рядом с женщиной, а Мызников стоял с улыбкой на губах.

Потом он поднялся на дорожку и, обходя по берегу все попадавшиеся пруды, пошёл к роддому Цоя. Теперь в этом здании, выходившем из парка Победы на Кузнецовскую, располагалась кардиоклиника.

У клиники стояли «газели» скорой помощи, Мызников прошёл к кирпичной стене между зданием клиники и другим зданием администрации парка. В разных местах стены время от времени проступала красная надпись «Цой жив». Надпись своевременно ликвидировалась, поэтому жёлто-бежевая стена была в латках чуть иного колера. Иногда «Цой жив», скорее даже не читалось, а чувствовалось под слоем краски. Мызников изучил стену, прошёлся перед фасадом клиники, в который уже раз внимательно рассматривая двухэтажное здание.

C этого места Мызников шёл домой. Но сейчас, сделав над собой усилие, он направил себя в церковь на другую сторону парка. На самом деле ради церкви он и зашёл сегодня в парк, только обманув себя прогулкой. Это была небольшая новая часовня, построенная года три назад.

С дубовой аллеи Мызников свернул на мостик с наивными замками молодожёнов на перилах, пересёк главную аллею с бюстами дважды Героев Советского Союза, шёл и думал о Цое, что на самом деле он жив и он святой человек, вспоминал концерт Цоя, на котором был в юности, а потом думал о том, что идёт по пеплу многих людей. На территории парка Победа во время блокады в заводских печах сжигали трупы, а пепел рассеивали прямо здесь. Мызников представил себе холодную чёрно-белую зиму, ободранный пустырь, мрачные трубы завода, измождённых людей, тянувших детские санки с телами своих умерших близких.

В церкви шла служба. Мызников неумело перекрестился у входа, за спинами людей осторожно прошёл вправо. Увидел, что закрывает обзор женщине за церковным прилавком, сместился ещё дальше, к окну и к иконе святого Александра Невского.

Парень в серой рясе читал церковнославянский текст. А за вратами свершал какое-то действо священник — Мызникову показалось, что над гробом и что это отпевание. Оглянулся на выход — выход закрывали опечаленные женщины и неудобно было уйти.

Но никто не плакал, людей было не так много: пожилые женщины, дети и мужчина с ребёнком на руках — всего человек пятнадцать. Перед Мызниковым стояла молодая женщина в джинсах, а мужчина с ребёнком, видимо, был её мужем. Священник ходил за вратами, махал и брызгал, время от времени делая громкие высказывания. Женщины время от времени крестились, и Мызников внимательно крестился, боясь перекреститься не в ту сторону.

Открылись врата. Вышел священник в голубой рясе, напоминавшей костюм мушкетёров. Оказалось, что никакого гроба нет, а, должно быть, это обычная текущая служба. Священник дымил кадилом во все стороны и произносил по-церковнославянски — отдельные слова Мызников ухватывал. Потом совсем непонятно читал быстрым красивым голосом парень.

Откуда-то сверху звучало пение, Мызников вышел ближе, поднял голову — наверху была площадка с хором. Теперь Мызников стоял так, что само собой оказался в очереди к священнику и за ним стали выстраиваться женщины. Священник причащал детей. Мызников вспомнил, что в длинной ложечке это сладкое вино и что это причастие, но не знал, что ему делать в таком случае и хотел отойти.

— Вы идёте?.. Нет-нет, сначала мужчины,— сказала молодая женщина с улыбкой, и Мызников остался в очереди.

Дети причастились, к священнику подходил мужчина с ребёнком на руках. За ним, как в полусне от необычных навалившихся впечатлений, продвигался Мызников.

— Подходят только те, кто исповедовался. Молодой человек!..

Мызников не сразу понял, что обращаются к нему. Женщина нетерпеливо перешла вперёд, взглянула на него и отвернулась.

Закончилось причастие. Священник елейным голосом поздравил прихожан. Люди расходились, некоторые задерживались у церковной лавки, бабушки цыкали на зашумевших детей. Священник подошёл к лавке и давал указания продавщице. Мызников стоял у иконы Александра Невского, пытаясь мысленно обратиться к святому, но не мог сосредоточиться. Подождал, когда уйдёт поп, и вышел из церкви.

Рассматривал уток у большого пруда. Во главе с синеголовым селезнем, они сидели прямо на берегу, как на пляже, и совсем не боялись Мызникова. «Глупые вы,— думал он,— улетите на юг, а там вас подстрелят...» Здесь уже не было той природы, пруд был закован в бетон и у берега замусорен, а Мызников сидел на гранитной скамейке. Наконец утки одна за одной прыгнули в воду и поплыли на середину пруда. Мызников пошёл домой, когда обходил пруд по бетонному бортику, вспугнул утку, лежавшую в траве и незаметную издалека.

Больше в церковь он не ходил. Не мог себя направить. Если выбирались с семьёй в город, иногда заходили в Казанский собор. А так молился дома перед иконкой святой Матроны.

 


1. Слова из популярного в девяностые немецкого шлягера.

 

Версия для печати