Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2015, 4

Самое оно?

День и ночь, № 4 2015

 

 

Александр Файн. Дороги, жизнь…
Москва: «Вест-Консалтинг», 2015

      А жить всё равно надо... Хотя... разве это жизнь?

Александр Файн. Дороги, жизнь...

 

Раскрыв итоговый том прозы Файна (полдюжины рассказов и две повести), я попробовал углубиться в основной текст и вдруг с изумлением обнаружил, что не могу оторваться от примечаний, щедро, убористым мелким шрифтом набранных и подпирающих каждую страницу.

Из примечаний я узнал, кто такой Молотов, что такое губчека и какого росточка был Генрих Ягода, прозванный сослуживцами «карликом». Окончательно же добило меня то, что нынешние читатели путают героев Шолохова и Шишкова, авторов великих русских романов двадцатого века, как на грех, имеющих фамилии на одну букву.

Ну вот: кажется, двадцатый век и впрямь откатывается, наконец, в прошлое бесконечной Истории!

Фактура текста старательно отодвигает столетие в параметры Минувшего. Перекличка десятилетий, соединённых хроникой и болью. Огромное число действующих лиц, варящихся в общей каше и словно не узнающих друг друга. Композиционные «волны», гуляющие над дробным «фактографом»... Всё это побудило одних критиков поверить, что для Файна «форма» важнее «содержания», а других — присвоить его повествованию почётнейший титул «энциклопедии русской жизни» истекшего века.

Я так было и настроился, пока один образный «крючок» не пробудил во мне привычное для критика противодействие.

«На художественно и политически образованного коммуниста Семёна Огалкина была возложена обязанность наполнить юные головы правдой большевизма, без чего артисту балета не отличить арабеск от пируэта и уж, конечно, не закрутить кряду пару дюжин фуэте».

Моя первая реакция: да что же, Огалкин этот самый — не знает, откуда взялась правда большевизма? Взвешивая тогдашние шансы спасения страны, историки видели альтернативу — в черносотенстве. «Красные» оказались безжалостнее, и народ пошёл за ними... не потому, что умные сволочи обманули массу дураков, а потому, что это оказался путь спасения страны — путь страшный, на грани самоистребления, но в ситуации, когда выбора нет: ты побеждаешь или гибнешь вместе с народом, а если пытаешься спастись, перебегая в другой лагерь... но и там гибнешь. Гибнешь как личность... и возвращаешься опустошённый на родину, которой не узнаёшь... Война перекашивает образ жизни в образ смерти — это фатум двадцатого века с его мировыми войнами.

Читая Файна после зацепившей меня двадцать третьей страницы, я понял, что именно так он и мыслит двадцатый век и войну, в которой нет «мирных жителей», а обречены все. Достаточно увидеть у человека орденские планки — это герой, страдалец.

А сама война? Её краски?

«Последняя военная осень не скупилась на краски. Побуревшая от крови и стыда земля не успевала даже маленькими холмиками прикрывать изуродованные бездыханные тела детей своих. У войны своя мораль, свой счёт».

Счёт страшный.

«Четырёх своих положили за одного ганса».

Писатель века оглядывается на век двадцатый. «Жизнь есть жизнь,— повторяет как заворожённый.— Жизнь — она такая, как есть». Когда кругом — смерть.

Эта леденящая альтернатива работает у Файна не только во фронтовых сценах (он по возрасту к мобилизации не поспел), а ещё страшнее — в сценах добычи золота на пресловутой Трассе (куда вездесущая чека вытащила его как «члена семьи» репрессированных в детском возрасте). В этих картинах Файн становится продолжателем Солженицына и Шаламова... Провинившихся — или в штрафбат, или сразу к стенке. Да к стенке-то, по приговору, ставят друг друга начальники, в этой «людорезке» они то и дело меняются местами. Эта смена ролей, в которой палачи и жертвы неразличимы,— мучительная тема современной литературы (Захар Прилепин, думая об этом, целый роман «Обитель» написал).

Файн ищет логику и в этой жути: стране нужно золото! Срочно, немедленно! На золото покупается у западных союзников военная техника. Без неё крах неминуем. Поэтому товарищу Сталину докладывают только о том, сколько добыто. А о том, скольких душ это стоит, пусть считает товарищ Берия... Да не тех, которых по суду ставят к стенке (и они кричат: «Да здравствует товарищ Сталин!»), а тех, которых тысячами заметает ведомство товарища Берии, и они гибнут на Трассе безвестно и безвинно.

Это и есть образ жизни военного времени. Образ смерти. Век мировых войн, павший на страну и народ.

Даже и пули не требуется, чтобы человек сгинул в этой лотерее. Статистика! Полная сил девочка с Дона уходит на войну. Возвращается без сил, опустошённая и одинокая. Меняет имя, чтобы справиться с памятью. Пробует служить Богу. Бросается под поезд. Никакого настоящего расследования — статистика военного времени висит над всеми: всё равно не выжить. Не жить. На то война. Вышедших спасёнными из этой антижизни встречают не только с радостью, но с изумлением: связи оборваны и перепутаны. Ещё один сквозной мотив у Файна: встречаются родные как впервые и... знакомятся. Братья вырастают порознь у разных родителей. В этой костоломке ни жениться, ни выйти замуж — нереально. Любовь — помимо закона, сильней закона. За неё надо просить прощения.

«Прости, моё красно солнышко» — называется повесть о такой незаконной любви: её герой понял, что его избранница была единственно нужной, когда пришёл плакать на её могилу. А при жизни? Да в жизни всё без следа проносится: «с Натальей поздно, с Инной рано, с Ириной незачем...» А те, что посередине,— так, случайности. То ли попадёшь «в койку», то ли обойдёшься. Плакать будешь — поняв, кого потерял. А пока — вперёд! (Финальная фраза повести.) Жизнь — она и есть жизнь, а там уж — какое время тебе выпало...

И, наконец, последний вопрос, непрерывно мучающий героев Файна: бывает ли другое время?

— Будет ли, наконец, другая жизнь? — А теперь другая жизнь? — И опять: Время нынче другое.— И опять, опять: — Сейчас время другое... Сейчас другие времена... Наступили другие времена...

При чтении наскоро — то ли это повторы от недосмотра, то ли заклинания... Но когда вдумываешься в мучающие Файна вопросы, то это ведь главный вопрос и есть: сгодится ли опыт жизни, приобретённый в катастрофическую эпоху,— в эпоху наступающую? Если время по каким-то базисным характеристикам продолжится, то опыт сгодится, и можно будет говорить об «образе жизни», но если наступит время, по сути другое,— оно будет моё? Или уже не моё? И ты уже ни тут, ни там?.. Или: и там, и там...

Вот это последнее ощущение ближе всего к чаемой истине. Уповая на это, Файн на календарной границе утешает себя и нас: «первый день третьего тысячелетия ничем не отличается от последнего дня второго тысячелетия».

День, может, и не отличается, а эпоха? Социалистическая диктатура — кончилась или не кончилась? Какая эпоха идёт ей на смену? «Электрификацию» заменили на «монетизацию». И всё?!

Доказывая, что «не всё», Файн с упоением живописует «смену идолов». Если Сталин появляется в ореоле анекдотов, иногда почти благодушных, то «Володя Симбирский» и его «революционные подруги» (сноска: Крупская и Арманд) описаны с такой победоносной издёвкой, что я не хочу это комментировать. Для равновесия Файн поминает ещё и «импотента с чёрными усиками» (сноска: А. Гитлер). Но, по мне, дело не в идолах, а в народах, которые выдвигают их в вожди и с ликованием им подчиняются (потом с ликованием растаптывают самую память о них). Идолов можно менять до умопомрачения.

А народ? «Другой» ли народ в «другую» эпоху?

Надо отдать Файну должное: он не зацикливается на модной сейчас этничности, у него наш народ — это и русские, и ещё полдюжины наций-соотечественников, включая (по «пятому пункту») и евреев.

Говоря о составе «народа» у Файна, не обойду также и нынешнюю шпану, унаследовавшую от прошлой эпохи и тип поведения, и воровскую «феню» (по полстраницы примечаний с пометкой «блатн.» — очень духовитые эпизоды).

Что же нового?

«Кожаные куртки с многочисленными лейблами, заклёпками и карманами, штаны с бахромой и высокие сапоги».

Ну, с этим ещё как-то можно справиться. С лейблами и феней. Лучше всего — иметь навык профессионального боксёра, полученный ещё в юности. Можно нокаутировать того, кто мешает. Не исключено, что служивого при исполнении. А ещё лучше — урку, который лезет в мешок. Характерная ситуация: размозжив морду такому уголовнику, герой Файна — для восстановления душевного баланса — слушает хорошую музыку. Второй концерт Рахманинова, например. А что: «жизнь такая, какая есть».

Какая же она всё-таки?

Фантастическая, если искать здравый смысл. На предприятиях, где собирали ракеты и танки «и на километровых верфях всё ещё стоят атомные крейсеры высотой в двадцатиэтажный дом»,— теперь штампуют сковородки.

Где выход?

«Уровень национальной безопасности и будущее технологической оснащённости великой державы» зависит от ВПК (военно-промышленный комплекс.Л. А.).

Или теперь уже не великой?

Цитирую дальше:

«Кто будет оснащать армию и флот? Разве эти болтуны знают, как получается сталь для тракторов и танков, чем заправляются самолёты, какую скорость развивают подводные атомоходы? К власти должны прийти не интеллигенты-болтуны, а молчаливые технологи, способные организовать взаимодействие отраслей. Только они способны принимать взвешенные решения, которые через месяц не надо отменять... ... Армия, наконец, без которой ничего не будет».

Это уж точно хочется откомментировать. Программа — налицо.

Про СССР понятно: я сам оттуда. Но если Россия сохранит (вернёт себе и укрепит) статус и мощь великой державы, не так важно, под каким колером — под красным, трёхцветным или ещё каким,— то вот у меня вопрос: как на это отреагирует остальное человечество? Глобальная ситуация опять непредсказуема. Но не станет же другой мир безучастно созерцать нашу сверхдержаву, а уж под каким флагом будет концентрироваться противодействие, под североамериканским или под всеевропейским,— не угадаешь, особенно если в дело вмешаются миллиардные массы (исламские и другие).

Ну и какую жизнь в этом случае прогнозирует Александр Файн для России? Такую, как уже испытали наши соотечественники в прошлые века? Между кризисом и ожиданием кризиса? Между бунтом и диктатурой, последним спасением от бунта?

А если минует Россию чаша сия — как изменится наш облик в неведомом благополучии? Великая культура рождается из великих испытаний... Что будет с народом, если он не удержит великую культуру? И чего желать такому народу — неведомого благополучия или веками формировавших нас страданий?

Состояние народа — один из самых тревожных пунктов в раздумье Файна о прошлом и будущем России.

О народе — с непреходящей тревогой. Поля заброшены. Нет чтобы встать в четыре часа утра и вкалывать (как братья-славяне в Словении — это чтобы не поминать железных немцев). А у нас что? «Народ поганит землю-кормилицу... Работать не хотят — жить хорошо хотят. Всё друг у друга своруют, а потом что?»

Такая просторечная самохарактеристика особенно хороша в художественном смысле. Но в смысле содержательном остаётся (для меня) под тяжким вопросом. То ли наше отношение к земле — от неизбывной блаженной дури и от легендарной лени... и это неисправимо... А может, это от инстинктивного опасения, что возделанную (расчленённую и обработанную) землю не удержать в ситуации очередной катастрофы, а по крайности родимый непролаз, скрывающий сказочные недра, прикроет и народ, и землю?

Стараясь найти стиль поведения в этой непредсказуемой реальности, герой Файна усваивает первое правило: с утра стопка должна быть полна до краёв.

А закусь? Нужно же спасение от голодухи, веками терзавшей русского человека! Понимая это, Александр Файн с увлечением описывает еду. Инструктаж: как надо засаливать огурцы (в рассказе «Огурцы») — соперничает с примечанием на соседней странице: кому и как вручалось в СССР звание Героя Социалистического Труда.

Тут не просто еда. Тут опознание. Геройское опамятование. Пароль и отзыв.

Хошь хлеба с салом?

— Можно. Сейчас самое оно!

Версия для печати