Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2012, 5

Горькая воля

Сергей Хомутов

Горькая воля



* * *

Средь суетного дня и скомканного года,
В реальности такой
                           растерянный почти,
Я — словно пешеход, что мимо перехода,
Рискуя, норовит дорогу перейти.
Вокруг снуют, летят железные машины,
Им трудно тормозить,
                           их скорость велика,
И, кажется, шаги мои неразрешимы,
Но я перехожу, не смят ещё пока.
Остановлюсь...
                  И вновь иду неторопливо.
Кручу туда-сюда ушастой головой.
Они сигналят мне крикливо и визгливо:
«Ты что, сошёл с ума? Скорей беги
                                                      иль стой!»
А подо мной асфальт, и небо надо мною,
И впереди уже обочина видна...
Вот шаг ещё ступил с тревогой и виною.
Я нарушитель, да,
                           и роль моя сложна.
На яростном шоссе, а не в оранжерее,
Зачем себя веду так бестолково я?
И можно поспешить,
                           и проскочить быстрее...
Но эта полоса — шальная жизнь моя.


* * *

Тонут ржавые листья в осенней грязи.
Увяданье и грусть по родимому краю...
Вот и я,
         как скиталец, брожу по Руси
Да в котомку остатки любви собираю.

Мимо дачных домишек пройду к пустырю.
Запах преющих трав с каждым днём всё острее.
Сам я тлею всё чаще, всё реже горю,
Только странно,
                  что в тлении таю быстрее.

А любовь — не грибной и не клюквенный сбор,
Чтó в котомке,—
                  не взвесишь, не смеришь стаканом...
Всё труднее, бессмысленней с осенью спор,
И не скрыть ничего предзакатным туманом.


* * *

В провинциальных страшных городах...
         С. Королёв
Когда меня выбрасывало вдруг
В бездомный холод
                  каменной столицы,
Я вспоминал заволжский мягкий луг...
В кустарнике восторженные птицы...
И думалось:
                  «Неужто вправду мы
Для жителей столичных так убоги,
И только до сумы или тюрьмы
Предписанные нам ведут дороги?»
Так что ж они,
                  от дел своих устав,
Бегут на волю нашу просветлиться
И забывают принятый устав —
Теплеют очиновленные лица?
Но вновь черед неделю или две
Летят в свой ад,
                  и надевают маски,
И счётчики включают в голове,
И в пробки снова лезут без опаски.
И про селенья наши, города —
Глубинку,
         где вчера ещё гуляли:
«Как страшно здесь остаться навсегда»,—
Твердят, как будто души поменяли.


* * *

Сколько вытаяло из-под снега
Опорожненных склянок весной,
Словно после хмельного набега,
Беспросветной гулянки чумной.

И телам доставалось, и душам,
И карманам, пустеющим враз.
Жутко даже, наверное, лужам —
Ощущать этот странный экстаз.

Вот и ты, пробираясь по полю,
Грустно глядя то вбок, то вперёд,
Ощущаешь всю горькую волю,
Что испил в эту зиму народ.


* * *

Многие реже сейчас улыбаются,
Тень отчужденья на лицах усталых,
Всё безысходней старушки сгибаются
Над кошельками в базарных развалах.

Что эти женщины думают грустные,
Что вспоминают, коль память осталась?..
Трудно сказать,
                  наши рынки нерусские
Видом одним загоняют в усталость.

А мужики поутру собираются
На партсобрания времени нового,
Ну и к обеду уже нажираются
И разговоров, и зелья хренового.

Время тревожное,
                           племя заблудшее,
Хоть бы дожить до весеннего лучика...
Жалко старушек, что видели худшее,
Да ребятишек, не знающих лучшего.


* * *

Когда-то здесь траву косили,
Хранили заданный уют...
Всё меньше станций по России,
Где поезда ещё встают —
Хотя бы на одну минутку,
Чтоб в город отвезти народ,
Ну а теперь —
                  ищи попутку
Иль топай ножками вперёд.
Ветшают домики вокзалов,
Где собирался люд честной,
И лавочки в пустынных залах
Уже не сыщешь ни одной.
А сколько было разговоров
Насущных и весёлых здесь,
Рыбацких, грибниковых споров:
Мол, посмотри,
                  примерь и взвесь.
Тот с удочкою, тот с корзинкой,
Припомнишь —
                  хоть вздыхай, хоть плачь.
Над милою моей глубинкой
Нависло время, как палач.
Кто б нынче эту жизнь исправил,
Зажёг угасшие огни
Там, где я был
                  и где оставил,
Быть может, сказочные дни?
Не хочет память знать урона
И, словно сам я в те года,
Стоит у краешка перрона,
Но мимо, мимо поезда...


* * *

С поры восторженной ребяческой
До нынешних тревожных дней
Бессмыслицы
         хватало всяческой,
Жилось весьма нескучно в ней.
Сначала ветреницы юные
Влекли куда-то за собой,
Потом —
         стремления безумные
За фантастической судьбой,
Рифмованное «сумасшествие»,
Блуждания в хмельных ночах,
Мои паденья и восшествия,
Обманность крыльев на плечах.
Всё позади...
         Скупое времечко
Не слишком жалует уже,
Сомнения стучатся в темечко,
И строгий холодок — в душе...
Хотя ещё
         в запасе числится,
Неуловимая почти,
Последняя моя бессмыслица —
Смысл жизни
         всё-таки найти.



* * *

Что-то лёгкости не стало,
Видно, пёрышко устало
Или сам устал.
Всё какие-то кошмары,
Точно бросили на нары —
Грустный пьедестал.

Там болезни, здесь могилы,
Вот и черпай, братец, силы
Для весёлых строк.
Бабка около базара
Продаёт, что запасала
С молодости впрок.

А попробуй вдохновенье
Отложить хоть на мгновенье,
На глоток вперёд?!
Это вам не хлеб, не водка
И не воровская сходка —
Творческий полёт.

Что-то лёгкости не стало,
Скукой душу напитало —
Господи, прости.
За окном собака воет,
Буря мглою небо кроет
Двести лет почти.

Версия для печати