Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2010, 1(75)

Родимых губ еле слышный шёпот…

Сергей Харцызов



Родимых губ еле слышный шёпот…

***

Все поэты – ерундовые люди:

Занимаются, чем попало,

и хотят, чтоб им за это на блюде

подносили бы почёт и хлеб-сало.

 

Гнать их надо, болтунов, дармоедов,

оседлавших наши шеи и плечи!

Наплодили, понимаешь, поэтов!

Потому и жрать, товарищи, неча!

 

Вот в Китае – там с поэтами строго:

знай – рифмуй Мао Цзедуна заветы!..

А у нас писателей много,

а порядку настоящего – нету.

 

А у нас всю жизнь пень-колода,

то мы дух обожествляем, то плоть…

Но дрожит над нами Матерь-Природа,

и качает нашу люльку Господь.

 

***

Это стихотворенье

никому не известно.

Автор спит, укрываясь

одеялом забвенья.

 

Это старая песня,

это старая песня,

в ней серебряный аист

прилетает на крышу.

 

Автор шепчет: я слышу,

как хрустит черепица,

как на гребне адажио

балансируют связки!

 

Эту вечную сказку

про волшебную птицу

мне поведал однажды

Робертино Лоретти.

 

Беспокойные дети

не боятся земного,

им страшней привидения

и домовые.

 

Всё, что в мире не ново,

для детей и для гениев

происходит впервые,

происходит впервые.

 

***

Как трудно говорить впервые

и стынуть в ужасе, пока

чужие взгляды ножевые

твои обследуют бока.

 

Сказать впервые – как гранату

на землю бросить и стоять,

и быть готовым, если надо,

неправый суд, как смерть, принять.

 

Земля тверда наполовину,

и воздух плотен, как песок,

и шёпот ненависти в спину

страшнее выстрела в висок.

 

***

Мы в дыму пороховом

варим суп, картошку чистим.

Наша гордая Отчизна

завоёвана врагом.

 

Завоёвана. Как странно,

семь веков спустя, опять

к этой фразе иностранной

русским ухом привыкать.

 

Мы Отчизны не сдавали,

но должны мириться с тем,

что в Ипатьевском подвале

исполняем должность стен.

 

Кошельком голосовали,

и теперь не потому ль

мы в Ипатьевском подвале

исполняем должность пуль.

 

Мы и пули, мы и стены,

и Царя последний взгляд.

За великую измену

нас Юровские казнят.

 

И живём в своей Россеи,

как в погибельном плену,

новые иевусеи,

проигравшие войну.



Белым эмигрантам

Когда Невой поплыл ковчег

пилота Лота или Ноя,

в России выпал первый снег,

как что-то тёплое, родное.

 

И вы, столпившись на корме,

всё вглядывались в даль слепую,

уже не радуясь зиме,

но будто Родину целуя.

 

И был нелёгок и далёк

ваш путь в несбыточные дали…

А здесь, в России, умер Блок

и Гумилёва расстреляли.

 

***

Нынче это возможно,

хоть пока и не верится:

без порезов на коже

ампутация сердца.

 

Что там сердца! – теперь и

можно сделать, по слухам,

имплантацию веры,

трепанацию духа.

 

Мода нынче навязчива

и довлеет над вкусами –

и сердца настоящие

заменяют искусственными.

 

И походками бодрыми

ходят люди-обрезы,

у которых под рёбрами

мерно бьются протезы.

 

***

Большое небо голубело.

Больные ноги затекли.

Мария сильно поседела

от пыли всех дорог земли.

 

Её ветра сторожевые

умоют дождичком косым.

– Уже Вы знаете, Мария?

На Пасху, на кресте, Ваш сын…

 

– Сынок мой жив, его терновым

Не окарябали венком,

он снова маленький, и снова

бежит за мною босиком.

 

И если кто его увидит,

и если кто пойдёт за ним,

то непременно к людям выйдет

прославлен, цел и невредим!..

 

Глаза – как взорванное небо

в двух тёмных штолинах глазниц.

И люди ей выносят хлеба,

немного денег и яиц.

 

Она не может жить иначе,

и в пыльных травах и репьях

всё ходит по земле, и плачет

о всех убитых сыновьях.

 

* * *

Ямб – это яма.

Ямб – это высь.

Стихи писать непросто,

не можешь – не берись.

 

А как же не браться,

когда от обид

горло, как рация,

хрипит и хрипит.

 

Горло, как рация. Передаём:

Рим, я Гораций, как слышишь, приём.

Друзья ли, враги ли

почти победили,

в могиле Вергилий

и Цезарь в могиле.

Защитники, струсив,

зарылись в постели,

и гордые гуси

на юг улетели.

Я сильно рискую,

являясь поэтом,

меня пеленгуют

и глушат при этом.

Захвачены почта,

вокзал и таможня.

Мы сделаем всё, что

уже не возможно

и сделать, но мы, как всегда, победим!

Как слышишь, Гораций, я Рим!



Неклассический сонет

Я живу в Москве на Добролюбова,

в супермаркете на Гончарова

покупаю хлеб помола грубого,

спать ложусь обычно в полвторого

 

Ужинаю супом с тараканами,

завтракаю чаем с мошкарой,

и, свища дырявыми карманами,

по Москве гуляю, как герой.

 

В будни я работаю на дядю,

нужные приобретаю навыки.

Но, боюсь, моё здоровье сядет

до того, как сам я встану на ноги.

 

Из общаги после зимней сессии

вышвырнут меня Архаров с Есиным,

стану я московский сто восьмой.

 

Буду ночевать в моей милиции,

попаду от этого в больницу и

мама заберёт меня домой.

 

* * *

Голова моя на улицу растёт,

зреют думы в тесной завязи ума;

пчёлка-муза, сев на чёлку мне, сама

из пыльцы былых страданий сварит мёд.

Осень мамой в букваре, привставши на
цевки-цыпочки, дождём как из ведра
моет чёрный прослезившийся квадрат
одинокого отчаянья окна.

Закурились трубкой вечности костры,
лист не мыслим вне поверхности земли.
Что-то нынче уж особенно быстры
на расправу улетанья журавли!

Голова моя на улицу растёт.
В жизни стоит лишь задуматься, как глядь, —
наступил октябрь на горло, и вот-вот
подойдёт сезон охоты умирать.



Два стихотворения

1

Писатель, отложи перо,

забрось чернильную рутину!

Останься чуркой, Буратино!

Будь счастлив, плачущий Пьеро!..

 

Но нет: писатель слишком слаб,

он спать не ляжет и пить чай не…

он бы и выдержал, когда б…

зачем ты плакал, мой печальник!..

 

В любви печалиться грешно.

Ты сам себе накаркал кару.

И вот бездетный плотник Карло

берёт злосчастное бревно…

 

День-два – и с болью свежих ран

печаль играется без грима,

а деревянный Дон Жуан –

в шестом ряду, с твоей любимой…

 

“Старо!” – вы скажете? – “Старо” –

отвечу я вам откровенно,

и, посмеясь, взойду на сцену,

седой, простуженный Пьеро…

 

2

Я выйду и в который раз

сроню трагическую фразу,

чтоб продолжением рассказа

насытить голод ваших глаз.

 

В театре нынче бар “Бистро”,

актёры делают такое!..

Там редко, выйдя из запоя,

Пьеро берётся за перо;

 

а Буратино съели мыши,

с тех пор Мальвина сильно пьёт,

теперь с ней Карлсон живёт,

который раньше жил на крыше;

 

от рака выплаканных глаз

скончался Карло… как пушинка

был лёгок гроб… а на поминках

буянил старый Карабас…

 

И всё обычным чередом,

и жизнь проходит понемногу,

былая слава, слава Богу,

исчезла в воздухе пустом…

 

 

 

Версия для печати