Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2009, 4

Боричев Ток, 10

МЫ ОСТАЁМСЯ В КИЕВЕ

Под окном растёт каштан. Огромный. Поэтому в палате сумрачно. И душно: не разрешают открывать окно. Боятся, что кто-нибудь простудится после операции. На ветках качаются зелёные ёжики. Когда они упадут и разобьются, вылезут коричневые глянцевые каштанчики. Раньше Нина набивала полные карманы и увозила с собой. На память. Каникулы-то кончались. А теперь собирать не надо. Нину с Валеркой оставляют в Киеве. На целый год. Может, на два. А вдруг их оставят у бабушек навсегда?

– Чего плачешь? Уже не болит, два дня прошло, – над Ниной наклонилась нянечка. – Скоро мамка придёт.

Мама уже приходила. Вчера. Грустная такая. Гладила по голове, а потом сказала, что боится их на Сахалин тащить. Валерка маленький, а Нина после операции.

Ага, после операции! Подумаешь – гланды. Доктор обещал: “Через неделю будешь гопака танцевать”. Неделя-то ещё не прошла. Говорить ужасно больно. А то бы она попросила: “Возьми меня с собой. Валерка – пусть. Он маленький. А я буду скучать. Сильно-пресильно”. У мамы глаза стали мокрые. Тогда Нина скорчила смешную рожицу. Как у обезьянки в зоопарке. Мама улыбнулась и стала рассказывать, как они с папой быстренько устроятся, а потом приедут и заберут их. И снова ушла.

Конечно, всё правильно. У кого папа не военный, тот и в Киеве. Чики-тук, я в домике! Никуда переезжать не надо. Хотя интересно. Мы уже были во Владивостоке – раз! В Калинине – два! В Кринычках – три! Теперь вот Сахалин. Это будет четыре.

Дома хорошо. В окне не этот надоедный каштан, а сказка. Почти вертикально вверх поднимается горка, на ней растёт целый лес, а на вершине стоит Андреевская церковь. Иногда она будто в небе летит. Когда туман горку закрывает. Не каждому такое везение – родиться и жить под церковью, в старом доме на Подоле.

Дом стоит на тихой улице. Называется смешно: Боричев Ток. Кажется, что письма по этому адресу никогда не придут. Но ничего подобного: почтальонша утром приносит и письма, и газеты, а часов в шесть “Вечерний Киев”. В верхнем углу написано “Б. Ток, 10”. Мама говорила: по преданию в этом месте князь Борис коней выводил.

Кирпичный дом давно построили. В девятнадцатом веке. Если войти в подъезд по старым ступенькам (верхняя косит и стёрта), то увидишь лестницу, которая ведёт вверх и вниз. Если спуститься вниз, там будут три квартиры. В них живут три таинственные семьи. Одна – прямо под Нининой комнатой. Поэтому бегать и топать, особенно в туфлях с каблучками, нельзя.

Во второй сидят и пьют чай совсем незнакомые люди. Или, скорее, неподходящие – бабушки не со всеми здороваются или разрешают разговаривать. Хотя очень хочется.

А в третьей капризничает Славик. Его окна прямо из полуподвала выходят на чёрный двор. Поэтому Славик, сидя на подоконнике вот только что у себя дома, чуть повернётся – раз! – и уже на улице. Нине и остальным детям ходить на чёрный двор строго запрещается. Там уборная, побелённая известью.

Справа от подъезда – арка, а в ней – две входные двери в квартиры с другой стороны. В одной вяжет кофты бабушка Эммы и Эдика. Они учатся в Ленинграде, а приезжают в Киев за фруктами и солнцем только на летних каникулах.

Все окна полуподвала до середины вросли в землю, но не от старости. Так надо. Дом-то на склоне стоит. А ручьи весной или после ливня туда не льются. Мутный поток несётся под аркой, на чёрный двор и катится к Днепру. Полукруглые выемки зацементированы. Если туда мяч бросить или прыгнуть, попадёт по первое число. Потому что людям неприятно, когда к ним сверху что-то сваливается.

Под крышей тоже несколько квартир. В одной прячутся толстая старуха Бася с таким же толстым мужем-стариком. Она еле-еле говорит по-русски, в основном объясняется на идиш, но соседки её прекрасно понимают. А толстый муж всё равно молчит. В другой делает уроки большая девочка Алла. Она на четыре года старше Нины, поэтому внимания на неё совсем не обращает. А мама у Аллы – учительница, у неё нос и щёки в красных ниточках-прожилках, и лицо поэтому совсем некрасивое.

Вообще взрослые люди красотой не отличаются: неповоротливые и одежду носят немодную. Вот, к примеру, тётя Паша-рыбачка, что живёт рядом с Ниной на одном этаже. Бельэтаже по-правильному. И не потому что там бельё часто стирают. Хотя бабушка Века часто стирает. Она бельё сначала замачивает на ночь в цинковом корыте. А потом долго кипятит на газе в выварке и всё время перемешивает, чтобы не подгорело. После этого сильно трёт простыни и наволочки на стиральной доске и мажет их коричневым мылом. Потом долго полощет и опускает бельё в голубую воду. В ней синьку растворяют, но только чтобы не было комочков, а то пятна останутся. В конце бельё кладут в крахмал. Не очень густой, но и не то чтобы совсем жидкий. Средний такой крахмал. Ну и сушат во дворе на солнышке. Только не на чёрном дворе, там уборная пахнет. А перед окнами, на белом дворе, под Андреевской церковью, красавицей. Ну уж а потом гладят. У бабушки два чугунных утюга с дверцами: пока одним гладят, другой на газе греется. Бабушка говорит, раньше в утюг угли клали. Но Нина в такие древние времена не жила. Она живёт в наше время, советское. А дореволюционные времена – когда рабочих угнетали – это когда было? Сто лет в обед.

Так вот: бельэтаж – это не в честь белья. Это по-французски: бель этаж – прекрасный этаж. Нина живёт на прекрасном этаже, в прекрасном доме, под прекрасной церковью, в прекрасные, недореволюционные времена. И на этом прекрасном этаже жарят рыбу на подсолнечном масле тётя Паша-рыбачка и её муж, дядя Петя. Почему рыбачка? Потому что дядя Петя – рыбак. Он в Днепре на удочку рыбу ловит и на Житнем рынке продаёт. Потом выпивает рюмочку-другую и задумчиво поёт на весь дом: “Несе Галя воду...”

Тётя Паша и дядя Петя – неподходящее знакомство. Бабушки с ними не здороваются. А Нина ничего – даже заходит иногда из любопытства. У них есть кошка, единственная во всём доме. Кошке рыба нужна.

Рядом с рыбацкой квартирой – троюродная бабушка Лена. У неё племянник Алик. Старше Нины на пятнадцать лет, поэтому он самый настоящий дядя. Квартиру Нины от Лены-Алика отделяет фонарь. Это такая сквозная шахта через весь дом. Заканчивается на крыше стеклянной пирамидой. Придумано для того, чтобы в кухни свет попадал, а дождь, наоборот, не попадал. В кухне у Нины и Лены-Алика окна в фонарь выходят. Поэтому когда в комнате в окно смотришь, Андреевскую церковь видишь. А когда в кухне – Алик умывается или Лена ленивые вареники делает. Но это никому не мешает. Можно было бы занавески повесить. Но их никто не вешает. А зачем? Утром выйдешь: “С добрым утром!” И красота. И никого особо не смущает, что в кухне ночной горшок стоит, и им даже взрослые пользуются. Хотя за дверью, в маленьком коридорчике, туалет есть. Но наши туда не ходят. Только Нина иногда исподтишка. Потому что полквартиры занимает враг – Зина. Она враг настоящий, не то чтобы неподходящее знакомство.

Когда бабушка Века с мамой из эвакуации приехали, а бабушка Лиза с фронта вернулась, оказалось, что в квартире, в которой три поколения семьи жили, появились Зина с маленьким сыном. Бабушке Лизе, как фронтовику, полагалась её довоенная жилплощадь. Но бабушка Зину пожалела и гнать с ребёнком не стала. Вот и поплатилась: Зина оказалась склочной, как базарная торговка, и вопила проклятия по любому поводу. А самое ужасное – почём зря лупила своего ненаглядного сыночка. Бабушка Лиза однажды заступилась за него на свою голову и с тех пор была зачислена в злейшие враги и лишена вместе со всем семейством доступа в места общего пользования. Сын вырос и к маме не приходит. Вот пусть и сидит там одна.

Напротив ещё одна дверь, а за ней две кукольные квартирки и одна настоящая. В маленьких обитают тётя Фира и тётя Голда. У Фиры игрушечная кухонька и комнатка с кучей сокровищ: куклы, статуэтки, вышитые подушки, фигурки, игрушки. Смотреть можно, а трогать – нет.

Голда – портниха, но старательно это скрывает. Когда Валерке было три года, шила ему брюки – настоящие, как у мужчин, с пуговицами на ширинке. Закрывала дверь на засов и никому не открывала, на машинке строчила ночью, а потом умоляла, чтобы ни одна душа не узнала. Сильно она боялась фининспектора.

А в самой большой квартире – Лера и Женя. Две самые главные девочки в мире. Во-первых, они многоюродные сестры Нины. Во-вторых, они старше: Лера на два года, а Женя на четыре. В-третьих, они очень умные и никогда не говорят глупостей. В-четвёртых, они не толстые. В-пятых, у них есть ноги. (Настоящие, а не бесформенные колобашки.) В-шестых, с ними дружат мальчики из очень хороших семей. В-седьмых, они сами решают задачи по математике. В-восьмых, у них есть чувство юмора. В-девятых, они безукоризненно воспитаны. В-десятых, их всегда и во всём ставят Нине в пример. Хотя это не имеет никакого значения, потому что Нина их любит просто ужасно! И их маму – тётю Олю – тоже. А также папу, двух бабушек и дедушку Сему. Хотя он сердится, что Нина бегает по сто раз и надо открывать дверь.

Но теперь ему придётся привыкать. Нина и Валерка остаются в Киеве...

 

 

“МОЖНО” И “НЕЛЬЗЯ”

Нельзя покупать яйца для клоуна за рубль двадцать. Надо за шестьдесят копеек. Для клоуна десяток яиц не нужен, ему и одного хватит. Бабушка Века дала шесть копеек. Нина сбегала вниз на Жданова и купила в гастрономе одно яйцо, а потом осторожно перешла дорогу, как бабушка Лиза учила: “Сева – налево, а Клава – направо”. То есть вначале надо посмотреть налево, а потом, дойдя до трамвайных путей, – направо. Пошла вверх по Игоревской. Потихонечку, чтобы не упасть. Игоревская крутая, она почти что лестница, а не улица, так много на ней ступенек. Они начинаются не сразу, а постепенно: по две, по три. А на самом верху целый ступенечный залп. Та-та-та-та-та-та-та! Можно споткнуться и разбить яйцо. Тогда клоун не получится. Больше денег не дадут. В яйце надо аккуратно проколупать дырочку и вытряхнуть белок с желтком в чашечку. Потом бабушка Века гоголь-моголь сделает. Бе-е-е! Скорлупу внутри промыть водой, тонкой струйкой, пущенной из крана. Потом высушить на подоконнике, прислонив к вазону с китайской розой. И, наконец, постелить вчерашнюю “Правду” на стол, взять акварельные краски, баночку из-под майонеза с водой, самую тонкую колонковую кисточку, выпрошенную у Жени, и... Хлоп! Вот так всегда...

Нельзя ходить в гости с насморком. Неприлично носить инфекцию людям. И к себе никого не пускать, если заболел. Надо позвонить по телефону и вежливо сказать: “Не приходите! У нас зараза!” Лене в окно-фонарь на кухне стукнуть и предупредить. Она тогда испугается и начнёт спрашивать, какие продукты купить. Тёте Оле, Лере и Жене в окно на улицу покричать, только тихо. Громко кричать тоже нельзя. Подкараулить, когда они во двор выйдут, и тогда тихо покричать. А дядю Мишу караулить не надо. Ему Оля скажет.

Нельзя пить некипячёную воду. Кипячёная всегда есть в прямоугольной бутылке тёмно-коричневого стекла с плотно притёртой крышкой. Откуда она взялась такая, медицинская? Бабушке Лизе, наверное, на работе подарили. Утром и вечером бабушка Века ставит эмалированный, зелёный в белых крапинках, чайник на плиту. Зажигает под ним голубой дрожащий цветок с жёлтыми лепестками и ждёт, когда из носика пойдёт пар. Потом снова ждёт – когда остынет. Тогда уж наполняет бутылку. Вода из неё чем-то странным пахнет. Больницей, что ли? Но из-под крана напиться никому в голову не придёт. Всё равно что из лужи. И можно запросто умереть. А вот интересно: почему бабушка Лиза на фронте даже из болота пила – и ничего? Однажды на дне котелка оказалась сваренная лягушка. Значит, вода всё-таки кипячёная была...

Нельзя делать ветер. Если одна бабушка стелет постель и нечаянно взмахнёт одеялом, другая непременно вскрикнет: “Не делай ветер! Тут же дети!”

Нельзя быть в кухне, когда бабушка Века готовит хрен. Она надевает старые очки и обматывает голову платком. Бегать с улицы домой всё равно через кухню, поэтому видно, как обмотанная бабушка быстро-быстро трёт белые корешки на тёрке, а потом ложкой складывает квецю в баночки. Может, она ещё что-то делает, но приходится прошмыгивать.

Нельзя топать, хлопать, скакать как коза, бегать как скаженная, когда бабушка Лиза печёт заварные пирожные. Они очень капризные и могут не подняться. Тогда все труды насмарку. И пирожных не будет, и бабушку жалко. Она взбивает тесто. Кряхтит и даже подстанывает. Нина сто раз хотела помочь, но бабушка говорила: “Всё испортишь, я тебя знаю”.

Нельзя говорить пошлости. Нина сидела в кухне у тёти Оли, а Женя сказала: “Некогда мне тут с вами, пойду “Апрельские тезисы” конспектировать”. Лера спросила: “Это Карл Маркс сочинил?” Тётя Оля ответила: “Ленин. У меня в институте по истории КПСС всегда пятёрки были”. Нине тоже захотелось сказать что-нибудь умное и принять участие в беседе интеллигентных людей. Она сразу вспомнила маленького кудрявого мальчика в центре октябрятской звёздочки и кокетливо вздохнула: “Ах, Ленин! Он такой хорошенький!” “Нинка, не говори пошлостей”, – поморщилась Женя. И все её поддержали. Нине стало стыдно, что она такая пошлая...

Нельзя быть тимуровцем. Один только раз была, вместе с Ирочкой Лубан. Нину после этого бабушка Века тёрла мочалкой в корыте и почти что шпарила кипятком. Ирочку неизвестно как тёрли и шпарили, потому что её два дня на улицу не выпускали, а потом как-то забылось. Не будешь ведь через два дня человека спрашивать: “Тебя сильно мыли?” В тимуровцы они сами записались. Точнее, распределились: Нина – Тимур, а Ирочка – команда. Они пошли помогать детям, которые жили в угловом доме, на первом этаже. Грязные дети вечно сидели на подоконнике открытого окна и явно нуждались в помощи. Нина стянула из плетёной корзины под столом два яблока-малиновки, а Ирочка вынесла под фартуком три кусища пирога. Её мама, тётя Маша, хорошо печёт. Ирочка и Ромка вон какие круглые... Грязные дошколята прямо на подоконнике умяли и пироги, и яблоки, а их старшая сестра, ровесница Нины, разрешила гостям влезть в окно. Гости огляделись – и давай порядок наводить. Заодно и познакомились. Старшая сестра тоже Ирой оказалась. Такая уж вышла мода двенадцать лет назад. Из-за этой моды получилось не разбери-поймёшь. Приходилось к имени фамилию пристёгивать. Иначе в этих Ирах запросто можно было запутаться. Малышей звали Минька и Ванька. Ох и чумазые! Решили в следующий раз их обязательно выкупать. А пока сложили стопками тряпьё, разбросанное где попало, чисто-начисто вымели пол и перемыли завалы посуды. Жаль, что Ирочка Лубан маме проболталась. Тимур остался без команды. И без сладкого...

Нельзя часто открывать холодильник. Во-первых, из него идёт холод. Можно простудиться. Во-вторых, он может сломаться. Ему вредно быть открытым. А он-то новый!

Нельзя есть сразу из холодильника. Ничего! Даже творог или сметану. Надо поставить на стол и ждать, когда согреется.

Нельзя без взрослых ходить на пляж. Всё равно ничего не выйдет: на пешеходном мосту через Днепр стоит милиционер и смотрит. Если дети идут одни – не пустит. Пробовали уже. Нарочно забегали впереди Оли – вдруг получится? Не получилось. Вот и приходится ждать полвоскресенья, пока Оля соберётся. Дзюбик хвастался, как он пристроился к чужой тётеньке и вместе с ней прошёл...

Нельзя дружить с Ромкой! Он стрельнул из лука отравленной стрелой! Отравил в помойном ведре. Не думайте, не понарошку! Прямо макал туда. А потом как будто стрелял в кота. Ага, в кота! Как же! Стрела как воткнулась прямо в руку! Хорошо, что бабушка Лиза – фельдшер. Вытащила и зелёнкой намазала. Сильно щипало. Ну, этот Ромка получит!

Нельзя лазить на шелковицу в соседнем дворе. Хотя очень легко: встать на сучок, потом в дупло, подтянуться повыше – туда, где висят чёрные пупырчатые ягоды. Они красят руки и рот в несмываемый синий цвет, и бесполезно оправдываться, что это Ромка угощал, – всё равно влетит.

Нельзя драться с Валериком, хотя очень сильно хочется. Нормальные люди не дерутся с младшим братом. И его всё-таки немножко жалко. Когда его на улице хотел утащить незнакомый страшный дядька, Нина так вцепилась, что ехала на сандалиях. Аж застёжка оторвалась. Дядька испугался и Валерика отпустил. Мама потом не поверила, что Нина брата спасла. Засмеялась и сказала: “Кому он нужен?”

Нельзя слушать разговоры взрослых, касаться спинки стула, читать с фонариком под одеялом, пришивать пуговицу на себе, есть мороженое большими кусками, “ктотамкать”, когда за дверью никого нет, выносить мусор после заката, брать без спроса печенье в буфете, купаться в Днепре на полный желудок, играть с фарфоровой куклой, сидящей на шкафу для красоты, гулять под дождём, стоять на сквозняке, играть на сырой земле, сидеть на солнце...

А всё остальное – можно!

 

 

ДВА НОВЫХ ПАЛЬТО

Осенью купили пальто Валерику. Красивое, драповое, в рубчик. Немножко тяжёлое, зато тёплое. На ватине потому что. Для этого второклашки чересчур шикарное: и пуговицы в два ряда, и карманы, и даже хлястик на спине. А воротник! Чудо что за воротник: цигейковый, полированный, коричневый. Аж глаза слепило от такого великолепия! Пришлось ещё шапку такую же покупать. Не ушанку, конечно. Молодой ещё. Оля нашла в “Детском мире” шлемоподобную малышовую шапку и уговорила Валерика, что это будёновка. После того как дядя Миша прицепил солдатскую кокарду, Валерик был полностью удовлетворён и даже счастлив. От счастья утратил бдительность и не заметил, что бабушка Лиза вероломно пришила к ушкам резинку. Она припечатывалась щелчком на макушке. Как у дошколёнка.

Получился Валерик в обновках красавчик. Хоть на выставку. Главное – сразу видно: мужчина. Раньше-то его за девочку принимали. Как встанет незнакомая толстая тётка посреди улицы да как начнёт причитать: “Он, бач, яки гарни очi! Яка гарна дiвчинка!” Валерик злился, смотрел исподлобья. Зато теперь его никто с девчонкой не спутает. Несмотря на то, что огромные карие глазищи с длиннющими ресницами никуда не делись. И кажутся в новой шапке ещё больше. Будто совёнок проснулся и любопытно смотрит: что новенького?

Но мысли про совёнка посещали окружающих. Себе Валерик в зеркале казался мужественным и суровым. Он надевал пальто и шапку, хмурил брови, выпячивал подбородок и слегка прищуривал глаза. Пытался дотянуть до образа пограничника Карацупы. Не мог дождаться первого снега, чтобы уже показаться народу в героическом виде.

Как назло, мокрая хлюпающая осень тянулась бесконечно. Каждое утро Валерик бросался к окну, но лес на горке виновато разводил голыми ветвями. Приходилось напяливать опостылевшее осеннее пальтецо идиотского кирпичного цвета, синюю вязаную шапку с помпоном и идти выслушивать оскорбления про гарну дiвчину.

Неудовлетворённость породила стремление к действиям. К каким-нибудь уже мужским поступкам, чёрт возьми (каррамба, доннер-веттер, сто тысяч чертей)! Валерик совершил побег. Пошёл как будто в школу, унизительно держась за Нинкину руку. А потом сбежал. Дождался, когда Нинка со своими дылдами-одноклассницами трещать начнёт, и улизнул. В другую сторону. Собственно, другая сторона давно манила и звала. Туда указывал рукой фанерный Ленин. Во избежание недоразумений он стоял на гигантских буквах: “Путь к коммунизму!” Валерик посчитал, что найденный коммунизм будет достойной компенсацией за невозможность надеть настоящую мужскую одежду.

И пошёл. И пропал. Появился к вечеру, когда уже все с ног сбились. И честно рассказал, что ходил искать коммунизм.

– Нашёл? – в один голос спросили три бабушки, тётя, дядя и Нина.

– Не-а. Там уже маленькие домики начались – и никакого коммунизма.

Что было дальше – понятно. Ругали, кричали, обещали наказать. Но как наказывать – неизвестно. В угол не поставишь. Всё занято. В большой комнате в одном углу буфет, в другом – бабушки Лизы тахта, в третьем – бабушки Веки кровать, в четвёртом – печка. В проходной тёмной комнате ещё хуже. В одном углу – книжный шкаф, в другом – сундук, в третьем – Нинкино раскладное кресло, в четвёртом – снова та же печка, но с другой стороны. А в кухне только Валерки не хватало! Тут и раковина с водопроводным краном, и газовая плита с кипяточными опасными кастрюлями, и вешалка с одеждой, и холодильник “Саратов”, и окно-фонарь к Лене и Алику.

– Может, его в фонарь сунуть? – задумалась Нина.

Но её идея даже не рассматривалась. Вот и получилось, что Валерку опять не наказали.

На следующий день выпал долгожданный снег. Ура! Причём ура дважды! Потому что совпали снег и воскресенье. Нина и Валерка стали собираться в кино. На утренний сеанс. Вчерашние попытки наказания уже забылись. Ведь снег же!

Сначала нарядили Валерку и выпустили во двор. Бабушки любовались им в окно. Он стоял. Гордый. Независимый. Мужественный.

Вышла Ирочка Лубан и остолбенела от такой красоты.

Вышел Славик и удивился.

Вышла тётя Голда и умилилась.

Вышла тётя Фира и восхитилась.

– Ой... – расстроилась Нина.

Бабушки оторвались от сказочной картины за окном и повернулись к Нине.

– Да... – расстроились бабушки.

И было отчего расстраиваться. Прошлогоднее зимнее пальто подскочило. Подпрыгнуло. А руки и ноги остались снаружи.

– Когда ж ты успела так вырасти? – удивилась бабушка Лиза.

– Придётся занимать деньги у Лены. Или у Фиры. Или у Оли, – решила бабушка Века. И заставила надеть две кофты. Чтобы не замёрзнуть до завтра. А завтра надо купить новое пальто. Если удастся занять денег.

До кинотеатра так и не дошли. Валерик решил, что раз уж он такой взрослый мужчина, незачем держаться за руку старшей сестры. Он шёл, сунув руки в карманы, независимой походкой. Гордился, расправив плечи и высоко подняв голову. Гордился, пока шли по двору. Гордился, пока спускались по Игоревской. И даже немного успел погордиться на Жданова. А потом гордиться перестал. Глупо гордиться, когда ты по уши в цементе. И с тебя течёт серая жижа. И прохожие с опаской обходят стороной. Эх!

– Э-э-эх... – безнадёжно протянула бабушка Века, махнув рукой, хотя цемент с Валерика уже не капал. Застывал понемножку, пока возвращались домой.

Бабушка, вложив в протяжное “э-э-эх...” всё своё разочарование, повернулась к внукам спиной и уже пошла было в комнату, но, остановившись на пороге, бросила через плечо самое страшное ругательство:

– Свинота!

– Что такое? – вышла бабушка Лиза и больше ничего не сказала. Но такое грустное недоумение застыло на её добром лице, что Нина заторопилась:

– Не бойся, ба! Я сейчас всё-всё ножом отскребу.

Вытряхнула Валерика из заскорузлой оболочки. Наподдать бы ему как следует! Некогда. Цемент стынет. И принялась скоблить ножом бывший великолепный драп в рубчик. Потом бывший чистый пол. Потом табуретку. Тьфу!

Пальто стояло, согнув рукава, довольно-таки нахально привалившись к стенке.

После обеда, прошедшего в траурном молчании, собрали совет. В малом составе: бабушка Лиза, бабушка Века, бабушка Лена и тётя Оля. Нина в совет не входила, но имела совещательный голос. Валерик, как маленький и кругом виноватый, права голоса не имел, но и не изгонялся, поскольку некуда. И не в чем. Ситуация казалась сложной. Практически неразрешимой. Купить сразу два зимних пальто!

Но! Когда Оля берёт дело в свои маленькие крепкие ручки, даже самая неразрешимая ситуация сдаётся без боя. Потому что есть шуба! Хорошая цигейковая шуба! Когда родилась Женя, дедушке Семе как передовику производства разрешили один раз отовариться в закрытом распределителе. И он-таки отоварился! И купил шубу. Которой нет сносу. Её носила Женечка, слава богу. Потом Лерочка. А почему её не носила Ниночка? Потому что шуба скакнула к Мишеньке. И Мишенька её носил, слава богу, пока не подросла Леночка. Но теперь уже Леночка тоже выросла – и какое счастье! Какое счастье, что её уже может носить Валерик!

– Девчонскую? Не буду! – из-под стола проявил твёрдость мужского характера Валерик, хотя после ямы с цементом сидел бы уже и молчал, честное слово!

– А Мишенька? Мишеньку ты не учитываешь? – накинулась Оля на племянника. – И пристегнём её солдатским ремнём!

Мишенька вместе с солдатским ремнём оказались убедительными. Валерик сдался и притих под столом.

Покончив с первым вопросом повестки дня, перешли ко второму. Решили просить Тамару пойти с Ниной по магазинам и выбрать пальто. Почему именно Тамару? Могла бы пойти бабушка Века, как самая мобильная из бабушек. Или бабушка Лена, как менее мобильная, но всё ещё изредка выбирающаяся в магазин водников, где, как известно, выбрасывают хорошие вещи. Бабушка Лиза пойти не могла. Она вниз с Боричева Тока не спускалась. Ей тяжело потом назад подниматься. Зато могла пойти Оля. Но она не хотела. Потому что у Тамары вкус. Вот пусть идёт и сама покупает.

Нина обрадовалась. Втайне. Если бы она показала свою бестактную радость, Оля обиделась бы. Но у тёти Тамары, маминой школьной подруги, действительно вкус! Наверное, поэтому она до сих пор не вышла замуж. Жениха выбрать – это вам не пальто. А ведь она очень хорошенькая. Волосы золотые и вьются баранчиками.

Тётя Тамара отнеслась к поручению ответственно. Вместе с Ниной пошла в Подольский универмаг, потом в магазин водников, потом в “Детский мир”, потом на трамвае поехали на Крещатик, потом на троллейбусе на Печерск, потом на автобусе на площадь Победы...

Везде пальто были. Одинаковые. С коричневыми цигейковыми воротниками. С отстроченной кокеткой, а на ней – бантик из той же пушистой ткани, что и всё остальное пальто. Цвета, правда, были разные. Синий, серый и чёрный. Тёте Тамаре пальто не нравились. Особенно пушистая ткань.

– Одеяло! – презрительно бросала она продавщицам. – А нет ли чего поприличней?

Поприличней нашли. Одно. На Печерске. Но оно оказалось слишком большим. Вернулись ни с чем. В планах у тёти Тамары была поездка на Куреневку.

– Что такое? Почему ничего не купили? – удивилась тётя Оля.

– Ничего хорошего не было, – созналась Нина. – Одно нашли, только большое. За двадцать два рубля.

– Что-о-о?! Двадцать два рубля? Да пусть оно говорит ко мне стихами, я его не куплю! Двадцать два рубля! Когда можно купить по тринадцать! Или даже одиннадцать! – воинственно воткнула руки в боки Оля, возмущённая неслыханным мотовством.

Устав от пальтовой темы, взяла Нину за руку, повела в Подольский универмаг и выбрала в детском отделе замечательное тёплое синее пушистое зимнее пальто.

– Прекрасно! Как на тебя сшито! – с удовлетворением сказала Оля. – Заверните!

И покупку завернули в хрустящую коричневую бумагу, перевязали бечёвкой и дали Нине. Она не стала цитировать тётю Тамару про одеяло.

Во-первых, устала от беготни по магазинам.

А во-вторых, ей пальто понравилось.

 

 

ИЗ ПУНКТА А В ПУНКТ Б

Решение с ответом не сходилось. Пришлось бежать за помощью к Лере. Она задачку быстренько расщёлкала, как орех, и путешественники благополучно прибыли в пункт назначения, несмотря на то, что один плёлся пешком и разглядывал по пути всякие лютики-цветочки. Зато второй летел стремглав на велосипеде, потренькивая никелированным звоночком. Лера не только написала три действия, но и нарисовала схему движения пешехода и велосипедиста, так что Нина всё поняла и даже захотела, чтобы её завтра вызвали к доске.

Утро началось с веселья. Валерик Дзюба, в обиходе просто Дзюбик, выдал очередную концертную программу за первой партой, куда его посадила классная из-за вечных двоек. Он повернулся к Нине и Наташе Гейсман, всем известной хохотушке, и стал изображать Григория Яковлевича, учителя рисования: как он портрет рисует, и глаза у него съезжаются к переносице от усердия. Маленький вёрткий Дзюбик умел превращаться то в рассеянную старушку, то в бравого пожарного, то в склочную торговку с Житнего рынка. Девочки повизгивали от восторга. Дзюбик, вдохновлённый успехом, “на бис” показал, как Димка Лобов вяжет шарф, считая петли, и не замечает, что уже весь обмотан своим бесконечным произведением. Как он умудрился превратиться в добродушного медлительного увальня – загадка, но сходство оказалось настолько убедительным, что Нина и Наташа опять зафыркали.

– Ой, не могу! Валерик, покажи старьёвщика, – упрашивала Наташа. – Ну миленький, ну Дзюбочка, ну что тебе стоит?

– Стары веш-ш-ч, – сгорбился и зашипел Дзюбик. – Бером стары веш-ш-ч. Чёрт! Забыл! Задачу решили? Я же хотел списать. Давайте, быстро!

– Идёт! – Димка Лобов, карауливший у двери, ринулся на своё место.

Шестиклассники вскочили, с грохотом откинув крышки парт, и вытянулись.

– Здравствуйте! – окидывая класс цепким взглядом, молниеносно выхватывающим малейший непорядок – неприглаженные вихры, развязанную коричневую ленточку или неуместно белый капроновый бант, – поздоровалась учительница и разрешила: – Садитесь!

Класс повторно грохнул крышками и затих. Все сидели как всегда: руки сложены строго параллельно краю чёрной лакированной парты (снизу – левая, сверху – правая), спина прямая, взгляд немигающий. Как кролики перед удавом. По-другому у Марксины Яковлевны Берман сидеть не позволялось. Стоило кому-нибудь ручку уронить или к соседу повернуться – всё! “Крокодилы! Бегемоты! Как твоя фамилия? Задомнаперёдский? – кричала Марксина, расцветая алыми пятнами. – В Биробиджан поедешь!” Биробиджан у Марксины был самым страшным проклятием и предназначался в основном самым отпетым двоечникам и тупицам, но и отличники туда периодически посылались.

– Поднимите руки, кто домашнюю задачу не решил. Так... Лобов? В Биробиджан поедешь, Лобов! (Лобову в Биробиджане точно делать было нечего, но Марксину это не смущало.) Ещё кто? Так... Хорошо. К доске пойдёт...

Марксина держала паузу над раскрытым журналом. Было так тихо, что слышался шорох карандаша, ползущего по списку. Вот он спустился до Яновской, остановился и пополз вверх...

– Дзюба!

Класс выдохнул. Бедный Дзюбик поплёлся к доске, взял мел и принялся спасаться от Марксининого гнева. Сначала он сложил путешественников. Один плюс один, получилось два. Потом стал делить расстояние от пункта А до пункта Б на двоих. Получилось справедливо. Поровну. Судя по всему, он вот-вот должен был отправиться в таёжный комариный край.

Нина не выдержала и шепнула:

– Сорок восемь разделить на...

– Дзюба – два! Садись. Нечего уши развешивать! – разозлилась Марксина. – И Одельская – тоже два! За компанию. Дневники на стол!

И залепила жирные красные двойки на три клеточки, захватив ни в чём не повинные историю и ритмику, чётко выведя рядом каллиграфическое M.Берман. Дзюбик плюхнулся на деревянную скамью перед Ниной. Его оттопыренные уши пылали, сравнявшись по цвету с треугольником галстука, криво съехавшего на спине. Щёки Нины, наверное, были того же революционного оттенка – она чувствовала, как заливается ненавистным румянцем.

Дома бабушки расстроились. Испугались: ещё бы, первая двойка! Да ещё такая огромная! Растерялись: родители на Сахалине, что делать – неизвестно. Послали Нину за тётей Олей. Та прибежала, на ходу вытирая руки полотенцем, и внимательно выслушала Нинины оправдания и бабушкины стенания. Наконец, после тщательного анализа мельчайших деталей – кто где стоял, кто где сидел, кто что шептал и с какой скоростью двигались путешественники, решительно объявила:

– Завтра пойду извиняться перед уважаемой Марксиной Яковлевной.

Марксина и вправду была уважаемой. Никто в Биробиджан до сих пор не отправился, зато выпускники математику знали так крепко, что могли сражаться на вступительных экзаменах в вузы, невзирая на пятую графу. Оля её нисколечки не боялась, потому что Лера и Женя ловили математику на лету. Их авторитет должен был распространяться на Нину. Да так оно и было. Двойку Марксина влепила сгоряча, что являлось очевидным. Но по законам внутришкольной политики полагалось извиняться.

Оля поймала Марксину на большой перемене. Рядом в качестве объекта для воспитания стояла Нина, опустив голову.

– Здравствуйте, Марксина Яковлевна! Вот, зашла узнать, как наши успехи. Это моя племянница, – бодро произнесла Оля, слегка подталкивая Нину в спину, чтобы ещё раз напомнить про тень авторитета. Вдруг учительница забыла, что Нина – девочка из хорошей семьи.

– Знаю, – сухо кивнула Марксина.

– Ниночка вчерашнюю задачу решила. Но почему-то получила двойку, – прикинулась плохо информированной Оля. В дипломатических целях. Вдруг Марксина уже раскаялась и двойку зачеркнёт. Дескать, извините, ошиблась. Но учительницу не так-то просто было сбить с твёрдо выбранного пути.

– Нет, вы понимаете, что меня возмутило? – Марксина сурово сдвинула брови, чтобы оправдать правильно поставленную двойку. – Что девочка из приличной семьи подсказывает этому двоечнику! Этому архаровцу! Этому отбросу! Который не учится! Который я не знаю что!

Ага! Значит, она всё-таки помнит, из какой Нина семьи! Чья она многоюродная сестра! Но Дзюбика жалко. Маленького, тощенького, легкомысленного Дзюбика. Учителя не знали, что в самом деле он никакой не тупица, а очень даже остроумный. С ним так весело болтать! Ему не запрещают свободно носиться по городу. Из странствий он приносит невероятные истории и вываливает целый ворох на одноклассников, которые вынуждены покорно ждать, когда взрослые переделают свои скучные дела и поведут в зоопарк, ботанический сад или планетарий.

– Извините! Простите! Она больше не будет. Нина, скажи, что ты больше не будешь!

– Не буду...

– Что ты не будешь? – ещё грознее сдвинула брови Марксина. – Отвечай полным ответом!

– Не буду подсказывать Дзюбе...

– Именно! Этому бездельнику! Этому тупице! Этому босяку! Этому я не знаю что!

– Она больше не будет. Я за неё отвечаю, – сказала тётя.

Намекнула, что натренировалась на воспитании отличниц – Леры и Жени. Поэтому опыт и мастерство автоматически распространяются на Нину, превращая и её в гордость школы. Заодно дала понять, что племянница на её попечении. А чтобы учительница окончательно прониклась, добавила недостающие штрихи:

– Ниночка у бабушек живёт. Родители на Сахалине.

Марксина подозрительно посмотрела на ученицу, до сих пор ничем не выделявшуюся из чёрно-коричневой массы, оживлённой красными мазками пионерских галстуков. “Сахалин” звучало пострашнее “Биробиджана”. Нечто совсем уж запредельное, куда приличные люди не попадают. Приличные люди живут в Киеве. Преимущественно на Подоле.

– Отец военный, – пояснила тётя.

Марксина сочувственно покачала головой. Военных отцов вечно посылают к чёрту на кулички. Тут возникает вопрос: можно ли считать военных приличными людьми, если они вынуждены постоянно отрываться от Киева? Наконец, поуверяв друг друга во взаимном уважении и отчасти преданности, Марксина и тётя распрощались. Напоследок учительница выразила уверенность в том, что Нина никогда больше не будет подсказывать этому двоечнику, этому ослу, этому гопнику, который гоцает на переменах, а у доски молчит, как дубина.

Тётя, прижимая для усиления искренности руки к груди, полностью разделяла мнение уважаемой Марксины Яковлевны.

Накланявшись, тётя потащила малолетнюю преступницу в угол вестибюля и, не откладывая дела в долгий ящик, выдала ей по первое число. Ух, и разозлилась же она! Глаза сверкали, щёки горели, пушистые чёрные волосы выбились из узла.

– Нинка! Ты что себе позволяешь? Ты почему меня позоришь?

– Ну Оля... Ну что такого... Подумаешь, подсказала разочек... – ныла Нина.

– Разочек? Нет, вы посмотрите на неё! Разочек! Ты, девочка из порядочной семьи, подсказываешь этому ничтожеству?

О-о-о! Почему взрослые такие? Никогда не разберутся и сразу ругаются. Разве можно громко кричать на весь гулкий вестибюль? И тут она увидела Дзюбика. Он прятался за колонной. Хотел дождаться, когда тётя уйдёт, и посочувствовать.

– Оля! Он хороший. Ты не знаешь. Он умный. Его просто учителя не любят.

– Не морочь мне голову! – окончательно рассердилась тётя. – Я запрещаю разговаривать с этим ничтожеством. Всё! Дома поговорим.

Тётя решительно пошла к выходу, а Нина побрела в класс. Хотела сделать вид, что не заметила Дзюбика. Вдруг он не слышал, как его обзывали ничтожеством? Нет, конечно. Тётин звонкий голос невозможно не услышать. Голова сама повернулась к колонне, но Дзюбик исчез. Стыдно... Теперь он навсегда поверит, что Нина – предательница. Поддакивала взрослым, чтобы себя выгородить. Теперь Валерик и на неё может пародию сделать: губки бантиком, ручки сложены, глазки опущены. “Ах, какая я хорошенькая, умненькая, воспитанная!”

Всё плохо. Просто ужасно. Даже жить не хочется...

 

 

СКОРАЯ ПОМОЩЬ

Нина второй час ходила по улице Жданова, примеряясь, где бы упасть. Улица была короткой. Отрезок прямой между двумя точками – площадями Почтовой и Красной. Их соединяли громыхающие трамвайные линии. Дворники ещё утром сгребли снег в аккуратные холмики. Нина бегала вниз на угол встречать бабушку с сумками и видела, как тётка в ватнике, перетянутом солдатским ремнём с золотой пряжкой, и с огромной головой, укутанной клетчатым платком, шоркала деревянной лопатой. Лопата вначале бесшумно зарывалась в новенький снег, но, добравшись до асфальта, скрежетала цинковым краешком.

Мёрзлый асфальт был чист. Жаль. Надо было исхитриться и поскользнуться так, чтобы Иры поверили. Но валенки мягко шуршали, цепляясь за шершавый тротуар. И, как назло, ни одной скользанки...

Иры уже просились домой – холодно, и скоро стемнеет, и от родителей влетит. Они не знали, что Нина пошла гулять только для того, чтобы упасть. А потом сказать, что нога болит очень-очень сильно, ой, только не трогайте! И неделю не ходить в школу. Пока Дзюбик про всё не забудет.

Гениальный выход подсказала мама. Ещё в июле, когда приезжала в отпуск с Сахалина. Она любила вспоминать детство. Рассказывала всякие истории. Одна из них могла пригодиться – про то, как мама сунула ноги в Днепр. Зимой. Была готова на всё, лишь бы не ходить в школу. Но ни капельки не заболела. “После ледяной воды в ботинках получился компресс – аж припекло!” – смеялась мама.

Поэтому вариант с Днепром Нине не подходил. Не только потому, что она рисковала не простудиться. А потому, что во времена маминого детства на Подоле, наверное, не было набережной. Сейчас её построили, а лестницы, ведущие к воде, перегородили толстыми железными цепями. Под ними ничего не стоит пробраться, но это строго-настрого запрещено. И могут наябедничать Иры. Расскажут своим родителям, а они позвонят бабушкам. И будет стыдно. Все сразу поймут про Дзюбика.

Нина искоса посмотрела на Ир. Маме было хорошо. Когда она ноги в Днепре мочила, её охраняли верные подруги – Мира и Тамара. И ничегошеньки никому не разболтали. Иры для этого не годятся. Они чересчур послушные.

Ира Зельман – высокая, полная, выглядит совсем взрослой. И не скажешь, что ей двенадцать. Можно подумать – целых четырнадцать. Или даже пятнадцать. У неё уже есть настоящая грудь, только она стесняется и ходит, сгорбившись. С математикой у неё ещё хуже, чем у Дзюбика. И с остальными предметами тоже. Кроме пения, ритмики и рисования, но это не считается. Когда её вызывают к доске, она так долго тянет нескончаемое э-э-э между картавыми словами, что учителям надоедает, и они ставят тройки, не дослушав. И почему-то Иру Зельман никто не ругает. И маму не вызывают. Она сама приходит. Каждый день забирает Иру из продлёнки.

Рива Соломоновна на Иру не жалуется, а помогает ей сделать уроки. Садится рядом и терпеливо объясняет. Иногда Нина думала: почему Иру Зельман не заставляют учиться лучше? Потом догадалась: всё равно не получится. Зачем зря человека расстраивать? Ира хорошая. Добрая и умеет слушать. Не болтает, как другие девочки, о своём, а медленно опускает тяжёлые кремовые веки, прикрывая бархатные карие глаза, и слушает. Из-за этого всегда кажется немного сонной.

Вторая Ира – Зильбергерц. Уменьшенная копия Зельман: карие глаза, чёрные вьющиеся волосы, белая кожа усыпана веснушками. И взгляд такой же: сонно-плавающий. И беспрекословное послушание. Сказано ходить по правой стороне Жданова – ходим по правой. По левой нельзя. Там снизу, от набережной, может по переулку выехать машина. Это очень опасно. А сверху, с Боричева Тока, машины редко появляются. Только если кто-нибудь такси вызовет. Но это целое событие...

Ира Зильбергерц учится не так чтобы очень хорошо. Средне. Так же, как и Нина. На четыре и пять. Тихая воспитанная девочка из хорошей семьи. Ей в голову не придёт нарочно падать и симулировать ужасный ушиб или даже перелом. Она не какая-нибудь босота, как пренебрежительно называют бабушки людей, не дотягивающих до их круга. Правда, не всегда понятно, по каким признакам бабушки узнают про босоту.

К босоте относилась, в частности, молодая пара из углового дома. Они вечно сидели на балконе за пузатой чугунной оградкой и смотрели на улицу. Рядом сидела огромная овчарка и дышала, высунув розовый язык. А больше ни у кого собак не было. У некоторых – кошки, и то редко. Из всего класса только у Иры Народецкой, самой красивой девочки.

Народецкая с ними гуляла редко. Не потому что красивая, а потому что жила далеко – на Верхнем Валу. Её мама не отпускала.

Девочки потоптались у входа в фуникулёр.

– Мне пора, – наконец сказала Ира Зельман.

Её дом стоял напротив, у речного вокзала. Только дорогу перейти.

– Давайте до угла дойдём, – попросила Нина, решив использовать последний шанс.

Ирам в её плане была отведена важная роль. Им предстояло бежать за тётей Тамарой. Рассказывать, что Нина упала и не может идти. Поэтому падать надо было не прямо здесь, а поближе к тёти-Тамариному дому, чтобы ей далеко не бегать. Уже и место было заранее присмотрено: у водосточной трубы, там, где наросла ледяная нашлёпка. Они уже несколько раз проходили мимо, гуляя туда-сюда, но Нина никак не могла решиться. Теперь немного отстала и уселась под трубой.

– Ой! Ой-ой-ой!

Иры обернулись.

– Ой-ой-ой! Идти не могу. Ой, как больно!

Нина схватилась за ногу и убедительно причитала. Иры испуганно молчали. Прохожие останавливались и советовали вызвать “Скорую”, даже предлагали двухкопеечные монеты – благо, что будка телефона-автомата стояла недалеко. Но “Скорая” на улице в план не входила. Ещё увезут в больницу, а там посмотрят внимательно и наругают.

– Не надо “Скорую”. Тут тётя Тамара живёт. Надо её позвать, – распорядилась Нина. – Ты, Ира, иди вон туда, под арку. Во дворе подъезд налево. Второй этаж и дверь прямо. А Ира пусть со мной побудет.

Ира Зильбергерц отправилась за тётей Тамарой. Ира Зельман осталась охранять подружку. И тут Нина вспомнила, что на ней новое пальто – то самое, забракованное тётей Тамарой. И она, чего доброго, обидится, что с её хорошим вкусом не посчитались. Теперь может возникнуть конфликт на этой почве. Причём скрытый. Тётя Тамара будет дуться, а тётя Оля думать, с чего это она сердится. Эх, надо было старое пальто надеть. Или прицелиться под домом тёти Миры...

– Ниночка! Что с тобой? Боже! Ребёнок упал! Ребёнок сломал ногу!

Тётя Тамара заломила в отчаянии руки. От её криков почему-то заболела заранее намеченная левая нога. Нина всё хорошо продумала: на правую удобнее опираться, а хромать – левой.

– Ты можешь встать?

– Не знаю... Надо попробовать... – умирающим голосом сказала Нина.

Общими усилиями её поставили как журавля. Нина осторожно попробовала наступить на “больную” ногу и, ойкая вполне натурально, попрыгала, повиснув между тётей Тамарой и Ирой Зельман. Прыгать пришлось далековато. Булыжники под аркой и во дворе оказались скользкими и неровными. Кое-как доскакали до второго этажа и ввалились в прихожую.

В рамочке на стене загадочно улыбалась знакомая с детства “Незнакомка”. Под ней волновались тёти-Тамарины родители.

– Боже! Ребьёнок совсем не может ходить! Мне будет плохо с сердцем! – простонала Берта Рафаиловна, милая, уютная, чистенькая старушка с белоснежными гофрированными волосами и кукольно-розовыми щёчками.

– Она мне будет рассказывать за её сердце! Какое может быть сердце, когда у ребьенка сломана нога, а? У меня уже давление от этой ноги! – откликнулся Исаак Пиневич, аккуратный седой старичок, тот самый, которого Валерик умудрился в прошлый раз назвать “дедушка Ишак”.

– Папа! Тебе нельзя волноваться!

– И что? Когда ребьёнок весь искалечен, я должен танцевать от счастья?

– О-о-о... Умираю... Воды... – простонала Берта Рафаиловна, опускаясь на стул.

– Ну, мы пошли. Нас родители заругают, – сказали Иры.

– Я, наверное, завтра в школу не пойду, – напомнила Нина, чтобы они не забыли предупредить про уважительную причину.

Тётя Тамара накручивала диск телефона, вызывала “Скорую”. Металась из кухни в комнату то с водой, то с лекарствами. Когда врач с чемоданчиком позвонила в дверь, в квартире сильно пахло сердечными каплями.

Берта Рафаиловна и Исаак Пиневич лежали рядышком на тахте, укрытые до подбородков клетчатым пледом. Врач поставила на тумбочку длинную чёрную коробочку и раскрыла её. Внутри оказалась шкала с цифрами, возле которых прыгал ртутный столбик, пока врач накачивала резиновую грушу. Она послушала в трубочку сначала Берту Рафаиловну, потом Исаака Пиневича. Подержала их за руки, шевеля губами. Дала какие-то таблетки, велела соблюдать полный покой и ушла.

Нина сидела в кухне на табуретке, расстегнув новое пальто.

– Про ногу твою забыли, – спохватилась тётя Тамара.

– А у меня уже ничего не болит, – сказала Нина, для убедительности притопнув валенками по натёртому до блеска паркету.

 

 

В ОДЕССЕ ТЁПЛОЕ МОРЕ

Мира Наумовна так и сказала:

– В Одессе тёплое море. Поеду к Софочке. Вот дождусь лета и поеду.

– Нет, вы посмотрите на неё, – обиделся дедушка Семён. – Поедет она! Что ты там забыла?

– Мам, ну, правда, летом жарко. Тебе тяжело будет, – деликатно намекнула Оля на букет из давления, сердца, правого колена и поясницы.

Возраст, ничего не попишешь. Тревожно маму одну отпускать, да и на Софу, гимназическую подругу, надежды мало – склероз. Прошлым летом она приезжала погостить. Как дитя малое, честное слово! Целый переполох устроила: потерялась на Владимирской горке. Всем семейством искали: Миша на телефоне дежурил, Оля с девочками по горкиным склонам бегала, папа маме валерьянку капал. Правда, Софа сама нашлась. На такси прикатила. Она бы и раньше вернулась, но не могла в ридикюле найти записную книжку с адресом.

– Буду принимать морские ванны, – пояснила Мира Наумовна цель поездки. – Вместе с Софой.

– Ой, не смешите меня! – трагически схватившись за голову, вскричал дедушка Семён. – Твоя Софа таки устроит потоп. Войдёт в море – и всё!

Дедушка Семён ничего не имел против необъятных габаритов Софы. Ему крупные женщины всегда нравились. Он просто не хотел, чтобы Мира Наумовна уезжала. Заранее ревновал её к чайкам, волнам и этим, как их... кипарисам. Ко всему этому пошло-курортному шлянию. Когда-то в молодости они ездили вдвоём к Чёрному морю. Не в Одессу, правда. В Ялту. В санаторий. Ему тогда, как передовику производства, дали путёвку. И он, между прочим, не поехал один. Он, между прочим, взял Миру Наумовну с собой, хотя она не была передовиком производства.

Мира Наумовна, приучая дедушку Семёна к мысли о неизбежности поездки и, следовательно, временной разлуки, задумчиво пела, как бы случайно:

 

Тот, кто рождён был у моря,

Тот полюбил навсегда

Белые мачты на рейде,

В дымке морской города...

 

Хотя сама она родилась не у моря. А совсем даже наоборот – в Белой Церкви. Потом вышла замуж за дедушку Семёна и переехала в Киев, чем значительно повысила свой социальный уровень. Тогда дедушка Семён был не дедушкой, а очень даже ничего. Поэтому Мира Наумовна не только повысила свой социальный уровень, но и получила массу положительных эмоций и новых волнующих впечатлений. Совместила приятное с полезным, так сказать. И после всего этого она собирается в Одессу! Одна!

Дедушка Семён, как бы не слыша многозначительного пения Миры Наумовны, в противовес ехидно напевал про этот бандитский город:

 

На Дерибасовской открылася пивная,

Там собиралася компания блатная...

 

На что Мира Наумовна усиливала ностальгическое пение, превращая лирическую мелодию в маршеобразное подтверждение своих намерений. Но дедушка Семён, не сбиваясь, продолжал основную тему:

 

Там были девочки: Маруся, Роза, Рая

И с ними верный спутник – Вася Шмаровоз!

 

Таким образом он не только косвенно давал понять, что девочки всё ещё будоражат его неугомонную душу, но и что сам он ого-го какой молодец, не хуже таинственного Васьки Шмаровоза. И Мира Наумовна о-о-чень рискует, оставляя его без присмотра. Но Мира Наумовна, по-видимому, недооценивала его способностей и легкомысленно пренебрегала намёками на готовность тряхнуть стариной.

Она собирала чемодан. Про чемодан – отдельное слово. Чемодан, извлечённый из сарая, из-под культурного слоя, образованного керогазом, заржавленным утюгом, сломанными санками etc., протёртый от пыли и паутины, был ещё довоенный. Тех времён, когда на курорт ездили обстоятельно, со вкусом. Он был фибровый, коричневый, с прочной ручкой и двумя блестящими замочками. Самое главное – он был настолько глубоким и вместительным, что запросто мог сойти за сундук средних размеров и требовал достойных нарядов.

Оля по выходным, прихватывая вечера будней, шила новое и перелицовывала старое. Разве можно насовсем выбросить чесучовый костюм? Сейчас такой чесучи уже никто не делает. Этот современный поплин и в подмётки чесуче не годится. Оля распарывала, осторожно тюкая стежки краешком трофейного лезвия “Золинген”. Тут требовалась ювелирная точность: одно неверное движение – и дырка! И пропадут драгоценные два сантиметра ткани, запрятанные в швы. Швов в старом костюме – тьма египетская. Вытачки, складочки, вставочки, кармашки... Нина сидела, затаив дыхание, и смотрела. А Оля всё тюкала, тюкала лезвием – и вот наконец материя освобождалась из плена и превращалась в причудливо вырезанные лоскуты. Потом тётя их отстирывала, нежно теребя в тёплой мыльной воде, чтобы не расползлись, сушила и гладила, прошпаривая влажную ткань утюгом. Паф-ф-ф! И старых строчек не видно. Можно кроить и шить платье. Ой, нет! Пока ещё рано. Бабушка Лиза согласилась вышить гладью. Чесуча белая с зеленоватым отливом, поэтому нитки мулине бабушка подобрала салатовые. Ах, как красиво!

В сборах принимал участие весь двор. Ну не весь, конечно. Тётя Паша-рыбачка не принимала. Она в курортах не понимает. И дядя Петя-рыбак не принимал. И Зина тоже. С ней всё равно никто не разговаривает. И толстая Бася всерьёз не учитывалась: какая из неё советчица? Она сама влезла со своими советами.

На лавочке сидели Мира Наумовна, тётя Фира, тётя Голда и Нина. Грелись на солнышке. В беседке пока неуютно и сыро, хотя снег давно растаял. Уже середина апреля, тепло. Ручьи, пробежавшие по двору, начисто отмыли булыжники, которыми вымощена та часть, по которой ходят в магазин, на работу, на рынок и в школу. Остальное пространство уже покрылось кудрявой невысокой травой. Скоро она отрастит мелкие зелёные бубочки, обрамлённые малюсенькими беленькими лепесточками, и будет терпеть, когда по ней ходят и бегают. Ходят взрослые: в сараи за чем-нибудь нужным, бельё вешают или снимают, примяв траву огромным алюминиевым тазом. Зина даже выварку выволакивает, мало ей таза. От этого в траве получаются лысины и видно, что растёт она в мелком золотистом песке. Дети бегают по траве, носятся, валяются. Но они лёгкие, траве не больно... Иногда на зелёной бубочке отдыхает божья коровка. Её надо осторожно посадить на ладонь и прошептать:

 

Божья коровка,

Полети на небо,

Дам тебе я хлеба.

Там твои детки

Кушают котлетки.

 

И коровка расправит жёсткие оранжевые крылышки, а из-под них вылезут тонкие, затрепещут, и она полетит высоко-высоко, в синее пронзительное небо, слепящее раскалённым добела солнцем... И Мира Наумовна поедет в Одессу, к морю. Интересно, какое оно – море? Наверное, большое. Как Днепр без того берега...

Мира Наумовна, тётя Фира и тётя Голда не просто так сидели. Они караулили подушки и перины, разложенные на раскладушках для проветривания. Поглядывали, чтобы не стащили. Хотя кто их стащит? Чужие по Боричеву Току не ходят. Могут пройти почтальонша с раздутой сумкой на ремне, перекинутом через плечо, да детская врачиха Гутман. Но они почти что свои. Могут выскочить бандиты из-за высокого серого забора, ограждающего лес на горке, схватить парочку подушек или даже целую перину – и убежать назад за забор. Поэтому надо следить. Нина тоже следит, но отвлекается. Интересно послушать разговоры взрослых.

– Платье чесучовое готово, спасибо Лизе, – продолжила Мира Наумовна сагу про курортную подготовку. – И сарафан Оля уже пошила.

– Нет, ви только посмотгите, как она постигала!

К скамейке подошла толстая Бася и, возмущённо показывая пальцем на вывешенное Зиной бельё, справедливо ожидала поддержки. Гневного осуждения. Бельё должно быть белоснежным, а не таким вот, что от людей стыдно. Бельё – это визитная карточка хозяйки. Если хозяйка не умеет стирать, это, извините, не хозяйка, а...

– Шнарантка! – пренебрежительно пожала плечами тётя Голда.

– И она ещё будет его всем показывать! Когда такое бельё надо пгятать. Пгятать – и всё! Нет, ви такое видели?

– Ой, я вас умоляю, – поддержала общее осуждение тётя Фира. – Когда человек не имеет никакого понятия!

Сама тётя Фира имела понятие. Во двор она всегда выходила в одном из бесчисленных длинных халатов, туго накрахмаленных и тщательно отглаженных, что было непросто, учитывая мельчайшие оборочки. Халаты шились ею собственноручно, из белого в цветочках ситца. Несмотря на безукоризненные халаты, соседки тётю Фиру тоже слегка осуждали – за то, что она красила губы красной помадой и в парикмахерской наводила чёрные брови. То, что она красила волосы чёрной краской, не осуждалось. Мира Наумовна тоже собиралась закрасить седину хной. Попозже. Пока рано. Это она перед самым отъездом сделает.

– Пьять блузок, две панамы, тёплую кофту, когда ветер...

– Вчега ехала в тгамвае на Кгещатик. Очень кгасиво. Вот тут так, и так, и так... – подхватила тряпочную тему толстая Бася.

Жестами показала декольте, пояс на талии, широкую юбку. Весьма неожиданно с её стороны, поскольку, будучи неимоверно толстой и сильно пожилой, до сих пор интереса к нарядам не проявляла. Мира Наумовна взбудоражила всех курортными сборами – и вот результат.

– Так Сема уже успокоился? – спросила тётя Голда.

– Я знаю? – возмущённо ответила Мира Наумовна. – Я ему так и сказала: “Сема, шо такое? Я не имею права повидаться со своей подругой? После того как я отдала тебе свою молодость?”

– А я вам скажу. Он вас ревнует. Ревнует – и всё! – постановила тётя Фира.

– Ой, я вас умоляю! Можно подумать! Я ему так прямо и сказала: “Сема! Не делай мне головную боль! Я имею право?” Так ему просто-таки нечего было ответить!

...Промелькнула весна, заполненная последними штрихами сборов в Одессу, и обрушилось лето, настолько небывало знойное, что все завидовали Мире Наумовне, которая вот-вот окунётся в Чёрное море. Дедушка Сема загадочно притих. Мира Наумовна подозревала, что он задумал какую-нибудь пакость, и долгожданная поездка сорвётся. Но он добросовестно отстоял очередь и купил билет в купейный вагон. На нижнюю полку. И даже помог дяде Мише сильно затянуть ремни на чемодане (из толстенной ткани защитного цвета, с автономной деревянной ручкой неизвестно для чего – ведь у чемодана была своя собственная. Но лишняя ручка в дороге не повредит – мало ли что...) И даже сам! заказал по телефону такси на завтра.

Завтра! Завтра все жильцы выйдут во двор и высунутся в окна – все! И те, кто разговаривает друг с другом, и те, кто не разговаривает. И будут провожать Миру Наумовну в Одессу. Смотреть, как подъехала машина с шашечками и зелёным огоньком, а Мира Наумовна в новом чесучовом платье, вышитом гладью, в панаме (уже курортное настроение) и белых парусиновых туфлях, надетых на белые же носочки, идёт по двору, а дядя Миша, пыхтя, втискивает чемодан в багажник. Хорошо бы Нину взяли на вокзал. Она тоже хочет провожать Миру Наумовну в Одессу как можно дольше.

А сегодня – прощальный ужин. Все собрались за столом в комнате. Не в кухне, заметим, как обычно, а именно в комнате, что придаёт ужину настоящую торжественность. Мира Наумовна раскраснелась, её глаза блестят, как в молодости. Она слушает, как ей желают счастливой дороги, и счастливого отдыха, и счастливого возвращения. Дедушка Сема не сияет, но ведёт себя вполне прилично. Без этих своих штучек. И даже лично подходит к телефону и выслушивает пожелания и напутствия родственников и знакомых, которые не смогли, к сожалению, сегодня прийти по уважительным причинам. Телефон трезвонит беспрестанно, так много народа желает Мире Наумовне счастливого пути.

– Шо вы говорите! Шоб я так жил! – вдруг восторженно кричит дедушка Сема и даже порывается пуститься в пляс, но, прижатый почти вплотную раздвинутым столом к подоконнику, только слегка подпрыгивает. Все замолкают и поворачивают к нему головы, заинтересованные внезапным взрывом веселья. Может, дедушка Сема уже таки выиграл в лотерею целый телевизор?

– Ха! Это правда? Вы не ошиблись? Так я вам целую ручки! Такая новость! Такая новость! Ой, какое вам спасибо! Шоб вам жить до триста лет!

Дедушка Сема кладёт трубку и ликующе смотрит на собравшихся. Сквозь ликование явственно проглядывает ирония. И она так раздувается, что превращается в самый настоящий сарказм. Насладившись нежданной радостью, он щедро делится ею:

– Такая радость! В Одессе холера!

От восторга он прижимает к груди руки и кричит Мире Наумовне поверх голов онемевших гостей:

– Одессу? Ты хотела Одессу? Так получи! На! Цим тохес ты поедешь, а не в Одессу! – указывает он на идиш направление, соответствующее месту пониже спины, и немедленно разъясняет причину этого направления:

– Все поезда отменяются! Какое счастье! В Одессе холера!

И это оказалось чистой правдой. Хотя Мира Наумовна ещё долгие годы подозревала, что дедушка Сема нарочно организовал холеру в Одессе. И даже не желала слушать вполне резонные доводы, что это таки полный абсурд.

Когда Сема не хочет отпускать её в Одессу – он может всё!

 

 

СТРАШНАЯ ТАЙНА

Валерку забрала тётя Оля, а Нине пришлось переезжать к бабушке Лене. Нет, но какая несправедливость! Для того чтобы повезло, надо быть маленьким и противным. Чтобы бабушка Лена испугалась. У неё давление. Подумать только, от каких мелочей зависит судьба! Непослушание + давление = Валерка у Оли! А он по малолетству даже не понимает, какое ему счастье привалило! Ему всё равно где ныть.

Там, в квартире напротив, постоянное веселье. Там Лера, Женя и их друзья смеются до позднего вечера, слушают магнитофон, играют на гитаре и поют. Дядя Миша и тётя Фира смотрят футбол и громко кричат. Смотрят хоккей и тоже громко кричат. А если фигурное катание показывают – только изредка вскрикивают. Рядом Оля стрекочет швейной машинкой. Смешно ссорятся Мира Наумовна и дедушка Сема, совсем как в оперетте “Сильва”. “Сема, ты меня не любишь! Сема, ты меня погубишь! Мира, ты меня с ума сведёшь!” и так далее. Бабушка Соня шуршит войлочными шлёпанцами по коридору и напевает про майне либере моме. Про дорогую маму то есть.

А у Лены тихо. У неё один Алик. Она его хорошо воспитала, хотя он не сын, а племянник. Уже взрослый. Даже немножечко старый. Двадцать семь лет. Пора бы ему жениться. Он ужас какой красивый! И умеет фотографировать. Закрывается в туалете и проявляет. Иногда разрешает с ним побыть. Таинственно светит красная лампочка, в ванночке с проявителем появляются туманные силуэты. Они становятся всё чётче, и вдруг выныривают знакомые лица. Нина в чёрном балахоне, усеянном звёздами. На голове – серебряный месяц. Это Нина была Ночь. На Новый год. Бабушка Века тогда в выварке марлю кипятила, красила в чёрный цвет. Сильно пахло. Бабушка Лена и Нина звёзды вырезали из серебряных шоколадных обёрток, а бабушка Лиза пришивала... А вот Нина в новом пальто стоит во дворе, мнёт снежок в ладонях. Сейчас в Ромку запустит, но этого не видно... Валерик с Ирочкой Лубан стоят – руки по швам, вытаращились в объектив. Тили-тили-тесто!.. Бабушка Лиза сидит во дворе на низенькой скамеечке, в тени у сарая, и смотрит, как Нина с Валеркой гладят щенка. Улыбается... Вот, а потом Алик цепляет мокрую глянцевую бумагу пинцетом за уголок и купает снимки в другой ванночке – с закрепителем. Когда всё высохнет – будут фотографии на память...

В общем, у Лены тоже хорошо. Скучно, зато уютно. Нина несколько раз у неё ночевала. Когда Алик в командировку уезжал. Лена одна боялась. Алик уезжает не то чтобы часто, но бывает. Он инженер. Ездит по своим инженерным делам в город с итальянским названием Тольятти. Мог бы давно на итальянке жениться. Они красивые. Как Софи Лорен. Или Джина с трудной фамилией: Ло-ло-бри-джи-да, вот! Когда он уезжает, Нина спит в маленькой комнатке на тахте. Когда засыпает, свернувшись калачиком, видит прямо перед носом яркий ковёр из разноцветных прямоугольничков. Они расплываются, темнеют и исчезают, а утром вспыхивают под солнечными лучами. Нина жмурится, смотрит в окно и сначала пугается: где Андреевская церковь? Потом вспоминает, что окна выходят на противоположную сторону. Когда лежишь, в окне – пустое небо. Но если подойти и посмотреть вниз, видны крыши, игрушечные двуцветные трамвайчики, снова крыши и – Днепр! По нему летом тоже бегают трамвайчики, только речные, а зимой никто не бегает. Лёд.

У Лены много салфеточек. В дырочку. Называется “ришелье”. Самая затейливая лежит на круглом столе в большой комнате, а на ней – ваза. Огромная, из прозрачного стекла, по которому извиваются вишнёвые зигзаги. Паркет блестит, как яичный желток. На 1 Мая и 7 Ноября приходит полотёр и трёт-трёт целый день. Досточки аж вспыхивают. А так Лена раз в неделю сама натирает – и порядок. Ей хорошо, у неё дети с улицы не бегают туда-сюда, песок не носят. Дома бабушки уже рукой махнули на этот паркет. Века даже моет его, что безобразие. И он становится серым и унылым. Нина его жалеет. Иногда. Когда вспоминает. Берёт круглую щётку с ремешком, который надевается на ногу, как у лыжи. Мажет щётку парафином и хоп-хоп-хоп! Танцует как будто твист. Такой новый танец. Дзюбик на перемене показывал. Однажды перестаралась. Взяла мастику – жёлтую, вязкую. Как подтаявший на солнце пластилин. Слишком много. И все прилипали. Ходили: чавк-чавк. После этого бабушка Века щётку и всё остальное попрятала. Сказала: в этом гармыдоре не до паркета...

Лена любит шутить. Вместо “здравствуй” там или “доброе утро” говорит Нине: “Пунэм, покажи лицо!” И добродушно смеётся, прищуривая глаза. Нина сначала не знала, кто эта пунэм. Думала – такая красавица. Потом бабушка Лиза объяснила: “лицо” на идиш. И что получилось? “Лицо, покажи лицо!” Никакого смысла. Зато понятно, что Лена Нину любит. Она и Валерку любит, но всё-таки выбрала Нину. Дождалась во дворе, когда дети из школы вернулись, и так прямо и сказала:

– Ниночка, хочешь у меня пожить? А Валерик к Оле пойдёт. Я уже вещи ваши забрала. Бабушки закрылись. Грипп.

– Ура! – закричал Валерик. – Ура! Хочу к Оле!

– Я тоже... – расстроилась Нина, но спохватилась: – А кто за бабушками будет ухаживать? Я домой пойду.

– Пунэм, не выдумывай, – вздохнула Лена. – Ты что, Веку с Лизой не знаешь? Закрылись – и всё.

Это точно. Звонить и стучать в дверь бесполезно. Всё равно не откроют. Теперь бабушки будут общаться с внешним миром через фонарь. Спрашивать, как дети себя чувствуют. Не заболели ли тоже, упаси Господи. Или удалось вовремя оградить их от инфекции.

– Ну, пошли! – восторженно произнесла Лена, будто приглашала на цирковое представление. Или в кино.

– Как ты не понимаешь, – Нина повторила попытку проявить души прекрасные порывы. – Я триста раз болела всякими ветрянками и ангинами. И бабушки никуда не сбегали. А ухаживали. Я тоже буду.

– Больным нужен покой. Нечего нервы трепать, – строго сказала Лена.

– Ага! Нельзя трепать нервы. Нарушается сон и обед, – внёс свой вклад Валерик. Он легкомысленно обрадовался небольшому, но всё-таки приключению. Пожить у Оли здорово.

– Ладно... – нехотя согласилась Нина, но тут же выпросила льготы: – Чур, я только ночевать буду. А так – у Оли.

– Новости, – нахмурилась Лена. – У людей на голове сидеть.

– Ничего не на голове. Это Валерка на голове. Придётся за ним присматривать, – лицемерно вздохнула Нина.

– Ах ты, хитрюга, – засмеялась Лена. – Там видно будет. Пошли.

Интересно, что она там собиралась увидеть? И так понятно, что все вечера Нина проводила у Оли. И менять свои привычки не собиралась.

Продукты и лекарства бабушки заказывали через фонарь. Века надевала марлевую маску с завязочками (неизвестно для чего, ведь окна в фонаре были закрыты) и прислоняла к стеклу тетрадный лист, на котором крупными буквами было написано: “1. Молоко 2. Масло 3. Хала 4. Пирамидон”. Писала Века, у неё почерк понятнее. У бабушки Лизы – медицинский. Получали заказ через дверь. Нина пыталась проникнуть домой, но, после звяканья цепочки, лязга засова и копошения ключа дверь приоткрывалась на самую чуточку, в щель высовывалась Векина рука и утаскивала авоську. И дверь сразу закрывалась: лязг-щёлк-бряк. Всем до свидания.

Очень печальная история. Но, оказывается, даже в печальных историях могут вдруг появиться радостные моменты. Для равновесия. Чтобы не было так грустно. Причём совершенно неожиданно. Представьте: Алик женится! Кажется. Потому что завтра придёт в гости его знакомая девушка. Он так и сказал:

– К нам завтра Света зайдёт. Моя сотрудница.

Ага, сотрудница, как же! Сотрудницы просто так по домам не ходят. Всем сразу понятно, какая это сотрудница. Лена разволновалась и давай советоваться с Аликом: что бы такое на ужин приготовить?

– Рыбу фаршированную. С утра на рынок пойду, поищу щуку. А вдруг не найду? Может, на Бессарабку поехать?

– Лена, какая разница? Купи треску.

– Из трески только котлеты... – сомневается Лена. – Слишком просто.

– Я не понимаю, у нас что? Банкет? – начинает сердиться Алик.

– Банкет – не банкет, но сотрудница... – морщит лоб Лена. – И в гастроном зайду. Может, селёдку выбросили? Тогда перекручу форшмак.

– Делай, что хочешь, – отмахивается Алик.

– Или мясо? Кисло-сладкое... – размышляет Лена. – Но это на любителя. Может, рыбу?

– Нет, это невыносимо! – не выдерживает Алик. – Куплю “Киевский” торт на Крещатике – и всё!

– Алик! Как это всё? Когда в дом приходит человек – я не понимаю! Что человек подумает? Что мы не в состоянии?

И так продолжается до тех пор, пока Алик, хлопнув себя по лбу, не вспоминает, что у него абсолютно неотложное дело. И сбегает.

Утром Лена уходит в поход за продуктами. С чем она возвращается, неизвестно, но когда Нина, отпросившись с продлёнки пораньше, прибегает, в кухне уже всё шипит, пыхтит и скворчит. Ух, ты! Лена затеяла приём. Она колдует над плитой. Все четыре конфорки зажжены, а на них подпрыгивают: утятница – раз! Чугунок – два! Кастрюлища – три! И сковорода – четыре! Лена помешивает, переворачивает, подсыпает, подливает, нюхает, пробует. Очень хочется помогать, но Лена отмахивается:

– Иди, с Аликом стол накрывай.

Алик нервничает. Достаёт из комода не ту скатерть. Лена сердится и находит ту. Взмах! Белоснежное полотно летит над столом.

– Не делай ветер, – машинально напоминает Лена и убегает к плите.

Алик в задумчивости стоит перед буфетом. Вспоминает, зачем раскрыл дверцы и что ему там нужно. Вот и пригодилась Нина!

Она хладнокровно сохраняет присутствие духа и тащит на стол тарелки. Парадные: белые с голубовато-серой каймой. Маленькую вниз, а среднюю сверху.

– Лен, а бульон будет? – кричит она в кухню. Вдруг ещё глубокие нужны?

– Ох! Надо бульон? Алик, что ты скажешь? Надо было бульон?

– Лена! Какой бульон, я не знаю! Зачем тебе бульон? – пугается Алик.

– А я тебе вот что скажу. Сядь. – Лена выходит из кухни и скорбно смотрит на племянника. Глаза её наполняются слезами. – Сядь. А фаршированную рыбу она умеет готовить?

– Это принципиально? Лена, я не понимаю, при чём тут рыба? Когда человек просто идёт в гости?

Алик снимает очки и яростно протирает стёкла, словно собирается выдавить их из оправы. Он так всегда делает, когда сердится.

– Когда девушка не умеет готовить фаршированную рыбу... – разводит руками Лена.

– Ай... – безнадёжно машет рукой Алик и убегает. Встречать сотрудницу Свету возле фуникулёра. Они так договорились. На шесть часов. Сейчас ещё только без пятнадцати пять. Дверь с треском захлопывается, и слышно, как Алик сбегает по деревянной лестнице.

– Мышигас! – сердито говорит Лена. – Нервы! У всех нервы! Что я такого сказала? Спросила, умеет ли сотрудница готовить фиш. И всё! Это что – преступление? Когда девушка не умеет готовить фиш... И где его глаза? Ой, уже всё подгорело!

Лена бросается в кухню. Грохочет, роняет, звякает, гремит. Ого, сколько наготовила! Кисло-сладкое. Рыбные котлетки. Форшмак. Паштет из куриной печёнки. Шейки. Блинчики, фаршированные мясом. Блинчики, фаршированные творогом. Блинчики, фаршированные повидлом. Яйца, фаршированные сами собой. Злополучная фаршированная рыба. И что-то ещё. И ещё. Нина бегает в комнату, ставит на стол вазочки, салатницы и блюда. Быстрее, а то не успеем! Ещё Лене надо снять передник и байковый халат, надеть приличное платье, заколоть спиральки волос. А серёжки надевать не надо. Они всегда при ней: оранжевые бусинки с золотой капелькой. Дрожат и покачиваются в ушах.

– Стучат! – испуганно кричит Лена из маленькой комнаты и путается в рукавах тесноватого платья.

Нина открывает дверь. На пороге стоит Валерик. Нашёл время!

– Ты чего пришёл? Иди отсюда, – прогоняет его Нина.

– Мне нужен пластилин! – твёрдо объявляет брат, спрыгивает с высокого порога в кухню и громко добавляет (для Лены):

– И я голодный! Меня там совсем не кормят!

– Глупости какие, – морщится Нина. – Мой руки и садись. Сейчас борщ налью.

– Не! Борщ я уже ел. Только что. И котлеты.

– Вот поросёнок! – возмущается Нина, но вовремя спохватывается. Криком от младшего брата ничего не добьёшься. Надо по-хорошему. Тем более что времени мало. Вот-вот Алик с сотрудницей Светой появятся.

– Валерочка, ну иди уже к Оле. А я тебе потом пластилин принесу.

– Не-а!

– Ну Валерочка, ну миленький, ну хорошенький. Уходи.

– Не-а!

– А хочешь, я тебе страшную тайну открою?

Валерик оживляется. Тайны он уважает. Когда их не хватает, придумывает сам. Его огромные глаза делаются ещё больше, и он восторженно смотрит на сестру.

– Только никому не говори, понял? – Нина шепчет брату на ухо:

– К нам в гости идёт невеста.

– А лепить она умеет? Из пластилина?

– Пока не знаю. Её никто не видел. Только не забудь, что это тайна. Наш Алик женится.

Валерик, потрясённый тем, что ему доверили страшную взрослую тайну, на цыпочках уходит, тихонько притворяя за собой дверь. Опасается, что тайна может выскочить и убежать. Но потом до него доходит. Тайна растёт, разбухает и вырывается наружу. Валерик кубарем скатывается во двор и, набрав побольше воздуха, истошно вопит:

– Наш Алька женится!

С крыши беседки срываются голуби и суматошно хлопают крыльями. Вздрагивает старый дом, распахивает удивлённые окна, из них выглядывают толстая Бася, Мира Наумовна, дедушка Сема и даже бабушки Лиза и Века. Подпрыгивает скамейка, вскакивают тётя Фира и тётя Голда. Звенят старые тазы, вёдра и корыта в сарае, сыплется труха и высовывается дядя Петя-рыбак. Останавливается тётя Маша, роняет тяжёлые сумки, хватается за сердце. Падает с велосипеда Славик. Замирают на ступеньках, ведущих с Боричева Тока во двор, Алик и незнакомая девушка.

А Валеркин крик летит над двором, отзывается эхом в подворотне, вырывается на улицу:

– Ура! Наш Алька женится!

Версия для печати