Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2008, 2

ПРОФИЛИ

Пролог

Клуб

1

Может быть из-за того, что сегодня с самого утра в жизни Михаила Берестова происходили серьезные неприятности, он и к полудню, возвратившись домой раньше обычного и заглянув в комнату жены, не увидел там ничего хорошего: Софья сидела на полу и собирала осколки блюда – подарок его матери на свадьбу.

– Посуда бьется к счастью, а? – осведомился он, безуспешно стараясь изобразить саркастический тон.

Они встретились глазами.

Софья ничего не ответила, собрала осколки в целлофановый пакет и водрузила его на стол; как странно, в ее движениях присутствовал неожиданный оттенок: она произвела эти действия как-то картинно, будто бы водружала памятник на постамент, – и поскольку это совершенно не сочеталось с его настроением, Михаил не испытал ничего, кроме тоски, которая так и лезла в его мозг, стараясь проглотить любые мысли.

– Да уж, день не может ограничиться только одной неудачей, хотя бы даже и крупной... обязательно последует что-нибудь еще.

– Тебя уволили?

– Нет, я сам ушел: больше так не могу. Все эти министерские штучки мне осточертели и, в особенности, программа твоего отца. Я, конечно, не в его отделе – никогда бы даже носа туда не сунул – но тогда мне тем более небезразлично, что там происходит.

– И все же тебя уволили, – произнесла она как-то медленно, – отец уже позвонил и сообщил об этом.

Михаил посмотрел на жену.

– Твой отец? С работы? Зачем ему звонить, он же здесь живет!

Софья опять ничего не ответила, только повернулась от стола и посмотрела на него. Берестов сел в кресло и сказал:

– Сам я ушел или нет – это не имеет значения, в конце концов, – но в голове его сама собой вдруг начала закручиваться одна и та же мысль, – очень осторожно, как будто прощупывая его извилины, и навязчивость ее оттого только еще более возрастала: “Великовский. Нет, он не просто так позвонил. Это он спровоцировал увольнение. Что ему стоило, хотя бы это даже и был член его семьи? Мало ли таких примеров! Ве-ли-ков-ский...”, – пусть я солгал тебе. Главное то, что твой отец приложил к этому руку, – теперь я уверен в этом еще больше.

– Ты всегда говоришь мне это таким тоном, будто и впрямь твой святой долг – показать всю его подноготную, – Софья старалась произнести это как можно ровнее, но все же от него не ускользнула нотка неуверенности в ее голосе, и тут Михаил понял, что где-то в глубине души она на его стороне.

– Если я так делаю, то ненамеренно... Сегодня пятница. Ты помнишь, куда я хожу по пятницам? Помнишь, конечно. Этот домашний клуб образовывался не стихийно, но целыми этапами: все началось с того, что я и еще два моих друга, Застольный и Староверцев, (первого я знаю со школьной скамьи и служу, (теперь уже служил), с ним в одном министерстве, а второй, будучи всего на пять лет меня старше, преподавал у меня в институте право), стали регулярно встречаться по пятницам. К нам присоединилась пара служащих из министерства, а потом – еще и их приятели. Перезнакомившись, я и сам очень быстро с ними подружился, кроме того, мне все время казалось, что этих людей я вижу не впервые... И все они знают твоего отца! Я имею в виду лично. Всем этим людям когда-то приходилось общаться с ним – так уж вышло. И представь себе, каждому из них Великовский сделал нечто такое, после чего немудрено было потерять к нему уважение – они и потеряли. Ты только не подумай, что мы все собираемся лишь для того, чтобы посплетничать о твоем отце, но признаю, мы действительно часто заводим о нем разговор: фигура он заметная, и местная газетка “Три флага” едва ли не каждое его действие пытается раздуть до уровня сенсации.

Софья внимательно слушала, о чем говорил ее муж, а потом произнесла:

– Ты говоришь, каждому члену вашего клуба мой отец причинил какие-нибудь неприятности?

– Совершенно верно. И я еще раз повторяю: выяснилось это не сразу. Только через месяц после нашего еженедельного общения. После этого я не удивлюсь, если узнаю, что каждый житель нашего города когда-либо натерпелся от Великовского. Что уж тогда говорить о людях, которым приходиться общаться с ним постоянно, – вроде нас с тобой. К примеру, Застольный привел к нам местного таксиста, фамилия его Игнатьев. Казалось бы, какое отношение этот человек может иметь к Великовскому, но и здесь не обошлось без сюрприза: как-то раз служебный автомобиль твоего отца не прибыл вовремя, шофер подвел: додумался сесть за руль после трех бутылок пива и налетел на столб. В результате Великовскому пришлось добираться до министерства самостоятельно – вот он и поймал то самое такси, которое вел Игнатьев. Но так вышло, что от всех этих треволнений Николай Петрович забыл дома свой туго набитый кошелек. Так что ты думаешь, несмотря на свое обещание выслать таксисту деньги в течение ближайших двух дней, он так этого и не выполнил – просто забыл об этом и все, а ведь от таких мелких проступков страдает авторитет всего министерства. Получается так: я, мол, известный и уважаемый в городе человек, так изволь катать меня бесплатно – я ведь тебе еще и честь делаю, что сажусь в твою машину. Да мне и помнить некогда о каком-то там простом человечке. А потом, Софья, ты ведь знаешь еще одну губительную черту твоего отца: если уж он вбил себе в голову какую-нибудь идею, то пустит на нее все административные средства, а на остальное будет бережлив до гадости. Не пойми меня буквально, я, конечно, не хочу сказать, что он не заплатил шоферу, ибо решил пустить эти деньги на свою идиотскую образовательную программу, но личные-то его качества так или иначе где-нибудь да проклюнутся... К нам приходит одна пенсионерка, Анна Петровна Агафонова, – вот это уж точно человек, которому Великовский сломал жизнь своей политикой. Асторин, владелец антикварного магазина, – то же самое; его обложили такими налогами, что в пору закрывать бизнес. Словом, Великовский развивает одно в ущерб другого, и иначе не в состоянии. Министр образования у него под пятой, а остальных... остальных тоже удалось прибрать к рукам, – так мы думаем. Знаешь, что я скажу Софья? Я мог бы просить тебя, чтобы ты поговорила с ним об этом увольнении – (пусть это даже ни к чему бы не привело, ведь, как я говорил уже, все это наверняка его рук дело, он избавился от своего противника) – но я не буду этого делать и точка, не хочу унижаться. Те, кто увидит Великовского первый раз, кто не знает, что творится у нас в городе, обязательно отметит для себя: а ведь он не производит впечатление деспота. И правда, кажется, самый миролюбивый и мягкий человек! Ан нет, на самом деле паук, плетущий мягкую сеть, – Берестов остановился, чтобы перевести дух, а потом сказал, – да, я терпеть не могу своего тестя, зато ты – прямо противоположное, – и вдруг вскочил с кресла, обнял жену и страстно поцеловал.

Быть может, такой порыв и выглядел несколько неожиданно, но Михаилу, положа руку на сердце, было все равно.

– И что ты теперь собираешься делать? – спросила Софья.

– Забрать своего сына из детского сада, раз уж сегодня я пришел раньше.

– Я имела в виду...

– Да-да, я знаю, знаю... – кивнул Михаил поспешно, держа жену за плечи, – я не решил еще. Может, пойду работать в Бюро социологических исследований – меня давно туда зовут. Посмотрим. И обещай, что когда твой отец придет сегодня домой, ты не скажешь ему ни слова обо мне.

– Если он начнет сам, тогда...

– Нет, в любом случае, прошу тебя, – он снова поцеловал ее, – не поддерживай разговор, хорошо? Я не собираюсь туда возвращаться.

Когда Берестов был ребенком, ему нравилось смотреть, как восходящее солнце отражается в окнах многоэтажных домов, – у него создавалось впечатление, что некий маляр красил дом и, запасшись рыжей краской, решил побаловаться и ливануть ее на оконные стекла; видя, что кое-какие окна всегда оставались бледнее, ему хотелось протянуть руку и подушечками пальцев передвигать их туда-сюда, – словом, для него это был не дом, а стеклянные шашки, которые, как он воображал себе, в отсутствии всякой геометрической перспективы стоят прямо перед ним. Михаил вспомнил все это, когда увидел Петю в раздевалке детского сада, потому что его сын, катая по подоконнику небольшой грузовичок и иногда поднимая голову, наблюдал из окна подобную картину, только солнце было желтым и очень ярким, его лучи просто-напросто поедали часть окон противоположного дома, а остальные были как будто облиты молоком.

Берестов подошел к Пете и запустил руку в его жесткие волосы.

– Привет, папа!..

– Да, привет... сегодня я за тобой пришел... обними меня... вот так... ты тут играешь, а в окно смотришь хоть иногда? Видишь тот дом? – Берестов уже протянул руку, чтобы указать, как вдруг заметил рисунок на тетрадном листе, который Петя прижал локтем к подоконнику, – это ты нарисовал?

– Да.

“Сколько уж мы в детстве нарисовали таких рисунков, – подумал Михаил, – все люди на них как будто стоят в профиль – никогда не надо утруждаться и пририсовывать второй глаз, ибо достаточно одного... Они как будто и вокруг себя все геометризируют: если человек находится внутри какой-нибудь комнаты, дверь – всего лишь линия, лампочка на потолке – это круг и исходящие из него палочки света, а сама комната – большой прямоугольник.

– Мне нравится.

Михаил всегда задавался вопросом: а кому же первому пришла в голову идея такого рисунка. Ребенок это был или взрослый? Или, быть может, пещерный житель, старавшийся изобразить на камнях себе подобных. Кто знает?

Выйдя во двор, они направились к машине, которую Берестов припарковал у калитки.

– А ты в курсе, что дедушка был здесь сегодня? – осведомился Петя.

Берестов остановился как вкопанный.

– Ве... дедушка? Постой-ка, – Михаил присел и посмотрел своему сыну прямо в глаза, – а что он тут делал?

– Он немного поиграл со мной, а потом пошел спорить с воспитательницей.

– С Ириной Владимировной? Зачем?

– Он вступился за меня, – уверенно сказал Петя, – чтобы она меня больше не наказывала.

– Она тебя наказала? За что?

– Я... да так, ничего особенного, – Петя отвернулся, – дедушка был на моей стороне.

Михаил развернул его к себе.

– Может, ты все же скажешь, о чем идет речь?

– Ну ладно, хорошо. Я хотел научить своих друзей играть в карты.

– Господи, Боже мой! Ты умеешь играть в карты? Откуда ты их взял? Стащил из дома?

– Нет, их кое-кто еще принес. Но это бесполезно, они ничего не поняли из того, что я им объяснил. Не доросли еще.

– А ты, значит, дорос? И дедушка пришел и вступился за тебя? Не болтай чепухи, не мог он этого сделать.

– Почему?

– Хотя бы потому, что он карты терпеть не может! Да и он на работе сейчас, а сюда в жизни не придет.

– Нет, сегодня дедушка был здесь, – Петя упрямо поддал камешек, лежавший на дороге, – а потом, когда они поругались, так получилось, что он умер.

– Как ты сказал?!

– Да-да. Но я даже не могу понять, кто его убил. То ли наша повариха, то ли это воспитательница подстроила. Повариха готовила обед и собиралась уже жарить курицу в духовке, но никак не могла ее туда запихнуть – она по какой-то причине все время увеличивалась. Но в конце концов ей на помощь пришла воспитательница, и они общими усилиями это сделали и захлопнули дверцу. А потом, когда повариха поглядела туда снова, то страшно закричала – в духовке жарился мой дедушка, – Петя проговаривал эти слова с каким-то недоверием, словно не зная, как к этому относиться, – а я-то думал, что он к тому времени уже ушел.

– Да не болтай ты чепухи! – Берестов выпрямился в полный рост, – если ты будешь сочинять, я тебя накажу.

– Я и не болтаю. Жалко дедушку. Он столько всего хорошего мне сделал и сегодня старался помочь.

Михаил открыл для сына заднюю дверцу, а сам сел за руль и тронулся с места. Снова в его голове стала навязчиво закручиваться мысль, только теперь она была одним единственным словом: “Великовский... Великовский... Великовский... Великовский...”

– Сын, скажи мне такую вещь... почему ты считаешь, что дедушка всегда и во всем защищает тебя?.. Ты настолько в этом уверен, что даже сочинил эту историю.

– Я не сочинил!

– Хорошо, пусть так... – Берестов знал, что если сейчас не согласится, Петя так ничего ему и не ответит, – и все же, почему ты воспринимаешь его как защитника?

– Не знаю... – в голосе Пети послышались нотки удивления, – а почему бы и нет?

“Все верно, почему бы и нет...” – Берестов проглотил слюну, которая после этого загустела в его гортани и, превратившись в стекловату, безбожно жалила ее; снова он почувствовал, как на него накатывают волны апатии, медленно сминавшие его в своих лапах, точно мягкую игрушку.

Понимая, что не может более следить за дорогой, он свернул в переулок, остановил машину и простоял так минут пятнадцать, уткнувшись лбом в руль и не обращая на Петю никакого внимания, который все это время настороженно косился на отца.

2

Берестов немного опоздал и, когда Застольный впустил его в прихожую, понял, что все общество уже собралось в Большой комнате.

– Извини, что заставил ждать.

– Ничего страшного, расскажи лучше о том, что там у тебя случилось на работе. И о Великовском заодно.

– О ком? Постой-ка, если ты имеешь в виду мое увольнение, то не факт, что... – хотел было запротестовать Берестов, но Петр Николаевич оборвал его:

– Брось, все теперь думают, что он приложил к этому руку, ибо ты выступал против его политики.

– Кто это – все? Человек пять-шесть?

– А этого недостаточно? – осведомился Застольный, – только не надо говорить мне, что ты все равно собирался уходить и теперь это не имеет значения. Имеет, еще как имеет, если не для тебя, то уж точно для других, ведь твой тесть совершил еще один ловкий ход, дабы упрочить свою власть.

– Но что мы можем с этим сделать?

– Что-нибудь да можем.

Берестов внимательно посмотрел на него, но Застольный уже отвел взгляд, развернулся и направился в Большую комнату; Михаил последовал за ним.

Что-нибудь да можем...

Вот он наш несчастный! – пафосно воскликнул Петр Николаевич, – давайте хоть как-нибудь его утешим.

– Пожалуй, дадим ему вина, – высказал идею Фрилянд, – Берестов, будете вино?

– Да, не откажусь.

– Положа руку на сердце, мы только тебя и ждали, чтобы обсудить случившееся, а ты пришел и послал все это к чертям, – сказал Застольный.

– Неправда! Если хотите, обсуждайте, – отмахнулся Берестов и прибавил шутливо, – но вы только потому хотите меня в это втравить, что сами уже вдоволь насплетничались и жаждете заполучить объект своих сплетен.

– Пускай, вам это безразлично, а наши сограждане? – осведомился Староверцев.

– Что “наши сограждане”?

– Им очень даже не безразлично, ведь, готов спорить, скоро Великовский получит повышение, – сказал Асторин.

Рассказ Пименова

Как только он договорил – в следующий же момент раздался звонок в дверь.

– Мы разве ждем еще кого-то? – спросил Берестов.

– Нет, я понятия не имею, кто бы это мог быть, – пожал плечами Застольный и снова направился к входной двери.

Кого вы думаете мы увидели спустя полминуты? Великовского!

Я как-то смотрел фильм, в котором случайное появление главного героя во вражеском лагере выглядело настолько неожиданно, что все его неприятели чуть не попадали со стульев, а у одного из них, больного старика, начался сердечный приступ. Нет, это как-то неправдоподобно, гротескно. В жизни все по-другому: если у старика случается удар, то только через два дня после эпизода, когда человек, забытый, лежит дома один, в сырой постели и некому прийти ему на помощь, а люди, столкнувшись с подобным событием, за редким исключением держат эмоции в себе и если и стараются избавиться от помехи, делают для этого лишь короткие уколы. Нет, никто из нас не был шокирован, но, разумеется, по нашим лицам можно было прочитать те чувства, которые охватили нас в первый момент, а когда Фрилянд поставил на стол бокал вина, я заметил, как дрожит его рука. Таксист снял очки и, что-то нервно насвистывая, принялся старательно протирать их.

Что ему еще здесь понадобилось... – пробормотала Агафонова.

– Просто он не мог другое время выбрать, – я подморгнул ей и сделал саркастическую мину, стараясь схватить ускользавшее спокойствие.

Разумеется, все мы рассчитывали, что Великовский очень быстро ретируется, – ведь не просто так он пришел в гости к подчиненному, “чайку испить”, и действительно ему нужно было забрать какие-то бумаги. Но раз уж в этот вечер начали происходить непредвиденные вещи, так просто нам не удалось бы от них отделаться. А случилось вот что: поначалу заглянув к Застольному всего на минуту, но увидев гостей, Великовский почему-то тотчас же решил задержаться и присоединился к нашему обществу.

– Ого, я вижу, у вас собралась очень теплая компания и вечеринка-то по большей части министерская. Фрилянд здесь... здравствуйте, дорогой... и мой зять расслабляется. Ну, ничего, Миша, все будет хорошо, как-нибудь уладим, – весело улыбаясь, он потрепал его по плечу.

– А зачем вам зонт в ясную погоду? – холодно осведомился Староверцев.

– Что?.. Ах, это, – Великовский воздел зонт над собой с таким видом, будто праздновал победу, – да прихватил случайно из дома, бывает у меня! Кстати говоря, чего только с этим зонтом не случалось, он дико старый. Один раз, к примеру, я чуть было не поставил им подножку автомобилю, но вовремя спохватился, – он так весело расхохотался, что и мы, глядя на него не могли не улыбнуться, – ох, а можно чаю, есть у вас?

– Да, я приготовлю, – кивнул Застольный, все еще стараясь нахмуриться, – вот ваши бумаги.

– Ох, спасибо, уже и позабыл, а ведь как они нужны мне были! Впрочем, теперь подождет. Уж больно хочется провести время в таком симпатичном кругу. Так про что я там говорил?

– Про зонт, – лаконично напомнил ему Староверцев.

– Ага... да-да-да, точно... – не знаю, понял ли Великовский, что никого из присутствующих не видит впервые, но он до сих пор никому не намекнул представиться, вот я и подумал, неужели и таксиста он когда-то запомнил? Но в таком случае у него непременно должны были бы зародиться подозрения, – знаете, я очень люблю такие зонты, с ручкой, которая заворачивается в деревянный крюк. Как думаете, сколько ему лет?

– Тридцать-сорок, – предположил Староверцев.

– Ха-ха-ха. Нет, не угадали. Стал бы я подставлять им подножки автомобилям, если бы он был раритетом. Я пустил вам пыль в глаза, можно сказать. Ему всего год. Да, да, не удивляйтесь. У моего покойного папочки был точно такой же, вот тому действительно сорок лет, а то еще и побольше, но его я храню как зеницу ока, как талисман, и никогда не беру на улицу – он всегда дома стоит в платяном шкафу. А это – его дубликат. Вот с ним я и хожу... послушайте, кто-нибудь из вас играет в покер?

Этот внезапный вопрос нас ошарашил. Мы не сразу нашлись, что ответить, а Николай Петрович, нимало ни смутившись, продолжал:

– Я ведь не только зонт притащил с собой, но еще и колоду карт – вот с ней-то я уж точно никогда не расстаюсь. Когда неделю в карты не играю, просто со скуки начинаю помирать. Помню, мы с одним министром поехали на поезде в командировку, причем куда-то к черту на куличики, в Сибирь, а он карты просто терпеть не мог. Но я его все равно уломал, – Великовский достал из кармана пиджака пачку сигарет и открыл ее – там лежала колода, – Забавно, я это устроил, а? Футляр потерял в свое время, так не носить же их просто так – сотрутся в порошок. Но это еще не все – у меня с собой и фишки есть. Так кто захочет со мной развеять тоску?

Мы всё так и стояли, не знали, что сказать. Эта страсть Великовского была нам хорошо известна, но, слава Богу, еще никто из нас от нее не пострадал – я вообще слышал, что он больше по казино шастал. Разумеется, играть никому не хотелось, но отказываться подчиненным было неловко, он же все-таки шеф! Ища спасения, я кинул взгляд на Застольного, который уже вернулся с кухни и стоял теперь среди комнаты с чашкой в руке, но по его виду понял, что нерешительность и его не обошла.

И вдруг... положение спас Староверцев. Профессор выступил вперед и сказал (возможно даже резче, чем следовало бы):

– Нет, это исключено, извините.

Такого прямого отказа Великовский не ожидал. В мгновение ока улыбка сошла с его лица. Он воззрился на Староверцева, и их взгляды встретились.

– А что... что... тут собственно такого? Хе-хе... – он обернулся на Застольного и взял у него чашку. Отхлебнул рыжеватую жидкость и коротко облизнул губы. Его поведение и мимика изменились: он почувствовал, что дело неладно, теперь не улыбался, а ухмылялся, и то и дело бросал короткие взгляды по сторонам, – ну что же... раз такой отказ, я ничего не могу сделать... я, видно, пожаловал некстати.

– Вы ошибаетесь, просто... – запротестовал было Застольный, но Николай Петрович оборвал его:

– Вы все, наверное, правы, что отказались. Все. Я ведь еще не до конца рассказал вам о том вечере, когда уломал министра играть в карты... к нам тогда присоединилось два человека. Мужчина и женщина из соседнего купе. Видно у них был роман, и он решил блеснуть своею ловкостью, а потом на радостях вернуться в свое купе и завалиться с нею на одну полку, вот только я сразу предупредил его, что даже если он первоклассный игрок, обставить меня ему будет непросто. А он, дурачок, махнул рукой и принялся раскидывать деньгами, не смутился, а, напротив, так зарядил, что чуть было не обул нас на пять штук баксов – ему действительно как будто дьявольски везло. А потом я его уличил: схватил за запястье, а из рукава пиджака вдруг выпадает джокер. Так знаете, ребята, что я сделал с этим ублюдком? – Великовский окинул всех нас сухим ледяным взглядом, – выкинул в окно. А потом и его цыпочку. Министр-то особенно не протестовал, только заявил, что в жизни больше за карты не сядет. К чему я все это рассказываю? Да к тому, что я не встречал еще ни одного человека, которому удалось бы обставить меня. Ни одного.

Таксист покосился на Фрилянда. Застольный испустил тяжелый вздох. Агафонова покачнулась и схватилась за пуговицу собственного платья, как будто это помогло бы ей удержать равновесие.

Великовский посмотрел на свои “Rolex”.

– Знаете что?.. Пожалуй, мне пора, – и его ухмылка опять превратилась в непринужденную улыбку, на сей раз без видимой причины, – неотложное дело. Застольный, выпустите меня. До встречи, господа!

Мы еще долго не могли прийти в себя по его уходу. Агафонова так и продолжала держаться за пуговицу. Таксист зачем-то косился на Фрилянда; Фрилянд косился на Асторина, а тот... тот прижал к груди пиджак, который теперь сделался ему слишком тесен, и вдруг лицо его изменилось: он недоуменно пошарил в карманах.

– Черт возьми...

– Что-то потеряли? – вяло поинтересовался я.

– Да, свой кошелек... где же он, Господи...

– Да ладно вам кошелек! – очнулся Фрилянд, – вы хоть слышали, что он говорил?.. Намек поняли? Эта история про поезд, Господи!.. И главное то, как он нам ее рассказал. Будто в ней нет ничего особенного... для него и правда нет там ничего особенного! А я-то еще собирался пожить...

– Да успокойтесь вы, Фрилянд, не психуйте! – сказал Застольный.

– Успокоиться?..

Асторин все рылся в пиджаке в поисках кошелька, и тут вдруг... я понял, что и мое портмоне тоже исчезло! Раньше оно лежало в нагрудном кармане, но теперь там остался только паспорт. Я недоуменно поднял голову и сообщил всем о пропаже; и тут вдруг меня осенила догадка:

– Послушайте, проверьте, у всех кошельки целы?..

– У меня в куртке, надо посмотреть, – нахмурился Староверцев.

– У меня тоже... – сказала Агафонова...

...В продолжение следующих десяти минут выяснилось, что из квартиры Застольного пропали все деньги – и наши, и его собственные. Абсолютно все! А когда дня через три Петр Николаевич достал с книжной полки 2-й том “Холодного дома” Диккенса – в нем хранились его сбережения “на черный день”, две тысячи рублей, – даже там оказалось пусто.

_________________

Асторин продолжал:

– Министр по образованию подаст, наконец, в отставку, а Великовского поставят на его место. Может такое быть?

– Это вполне логично, – согласился Застольный, – и все-таки Великовский уже прибрал к рукам всю образовательную систему, поэтому мне кажется, он захочет завладеть еще каким-нибудь отделом. Твое увольнение, Михаил, свидетельствует о том, что он расчищает себе дорогу к Ликачеву.

Берестов обвел взглядом присутствующих.

– Никто из вас так и не представил ни одного факта, который свидетельствовал бы о том, что Великовский действительно причастен к моему увольнению. Но говорю я это не потому, что сомневаюсь в правоте каждого из вас – просто у меня такое чувство, будто все вы чего-то не договариваете.

– Хорошо, – произнес Застольный, – буду говорить напрямик. Когда я еще на пороге спросил у тебя, что конкретно произошло сегодня в министерстве, я лишь хотел удостовериться в том, что увольнение было совершенно неожиданным. Ведь так? Министр Ликачев, под чьим руководством ты успешно служил добрые десять лет, просто рассчитал тебя и все.

– Нет, я бы так не сказал, – покачал головой Берестов.

– Хорошо, тогда я поправлюсь: последнее время у вас были кое-какие прения, но ты не ожидал, что дело закончится увольнением.

На сей раз Берестов кивнул:

– Ладно, это уже ближе, ну и что?

– То, что я скажу сейчас, заинтересует тебя...

“Рассказал мне об этом мой секретарь Левин, он клянется, что это чистая правда. Пару дней назад он забыл в министерстве кое-какие важные документы, с которыми ему надо было поработать дома; пришлось вернуться туда, когда был уже поздний вечер, часов в одиннадцать. То, что он обнаружил, очень его удивило: Великовский был до сих пор в министерстве, в своем кабинете, и по голосам, которые доносились из-за двери, Левин мог судить, что он там не один, а с Ликачевым. Секретарь решил не раскрывать своего присутствия – неожиданное вторжение, да еще и в такое время, могло вызвать подозрения там, где их не должно было бы быть, – решил забрать бумаги и тихо ретироваться, но все же проходя мимо неплотно прикрытой двери, не смог перебороть любопытства, остановился и прислушался.

Они обсуждали работу многих министерских чиновников, в том числе и твою, Михаил. Происходило это примерно так:

– Вы прекрасно понимаете, Виталий Николаевич, – говорил Великовский, – что после того, как вы уйдете на покой, я буду претендовать на ваше место.

– Еще рано говорить об этом, – запротестовал Ликачев.

– А может быть и нет, кто знает, – заметил Великовский. Сейчас он – (и это красноречиво доказывает то, что власть его очень сильна) – разговаривал с Ликачевым не просто на равных – тон его вполне мог бы сойти за начальственный.

– Что вы хотите сказать? – беспокойно осведомился Ликачев.

Великовский улыбнулся:

– Я ничего не хочу сказать. Просто от одного из ваших подчиненных, который к сожалению является еще и моим зятем, мне хотелось бы избавиться прямо сейчас, до того, как я окажусь на вашем месте. Поймите, кое-какие его действия вызывают у меня серьезное недовольство.

– Вы к нему ближе, вот сами с ним и разбирайтесь.

– Нет, так не пойдет, – сказал Великовский, – его начальник – вы.

– Что я со всего этого поимею?

– Разве вы не знаете, что Берестов управляет определенными деньгами, которые после этого освободятся?”

Застольный остановился и внушительно посмотрел на Берестова. Тот подошел к окну и стал курить в открытую форточку. Стекла совсем не было видно, и со стороны казалось, что голова Михаила облокотилась на широкие лапы деревьев в саду, а он, пуская струи сигаретного дыма, старается усыпить их, чтобы опора увязла и не покачивалась от ветра.

Рассказ таксиста

И тут послышался внушительный ДИН-ДОН, и сразу после этого два более скорых, но менее звонких, которые звучали как будто в подтверждение первому, и я сразу понял, что некто, стоящий за дверью очень нервничает.

– Мы ждем кого-то еще? – спросила старуха Агафонова.

– Нет, понятия не имею, кто это, – Застольный пожал плечами.

Когда он отворил дверь, на пороге стоял... Великовский!

Да уж, его появление вызвало просто-напросто шокирующий эффект, что и говорить! А то настроение, в котором он пребывал, ясно говорило об одном: быть буре, шторму, урагану, – словом, как хотите, так и называйте. Я частенько слышал от Берестова и Фрилянда, что Великовский всегда слащав, хитер, как змея, мягко стелет да жестко спать, и прочее в таком же духе, а сейчас он, видно, совершенно себя не контролировал и, что называется, позволил вытащить на свет всю свою затаившуюся гниль.

Только переступил порог квартиры, разом вылил на Застольного такое количество грязи, какое мне не приходилось терпеть и от сторожа в наших гаражах, когда я как-то раз, подвыпивший, приехал ставить машину аж в три часа ночи.

– Я вчера три раза предупредил вас, чтобы вы ни в коем случае не забирали из офиса эти бумаги! Три раза, Застольный! Вы глухой, что ли? Хотите с работы вылететь?

– Я-я...

– Молчать! – взвизгнул Великовский, – а то завтра же рассчитаю. Меня ничего особо не удерживает, ясно вам? Если бы у вас хоть семья была, а то на зарплату только себе пузо наедаете и тупеете с каждым днем! – тут он посмотрел в нашу сторону – рано или поздно он все же должен был обратить внимание на целую группу людей, которая так усиленно буравила его четырнадцатью глазами, – о-о... да я вижу, вы тут еще и развлекаетесь... мой незадачливый зятек к вам пришел. Да уж, Петенька, я так чувствую, вы твердо вознамерились стать ему другом по несчастью! Что вы стоите, как истукан, черт бы вас побрал!

Застольный вяло развернулся, точно юла, которая совершает последний оборот перед падением, и направился в свою комнату, но даже теперь Великовский продолжал кричать ему вслед, то и дело перемежая слова оскорблениями.

– Поживей, слышите! Я вам за эту халатность проходу теперь не дам, – он вдруг ткнул на нас пальцем, – всем вам!..

Его щеки сделались пунцовыми – можно было даже подумать, что они краской намазаны, – рот искривился и по форме напоминал растекшееся гуашевое пятно – ну, вы, в общем, понимаете – вид у него был гадостный, попросту ядовитый; у меня даже образовалась горькая слюна, которую так и хотелось сплюнуть ему в рожу.

Он все продолжал орать, даже тогда, когда Застольный уже принес ему увесистую картонную папку, и в это время вдруг запел его мобильный телефон; Великовский вытащил его из брюк и вдруг как брякнет об пол.

Вот мне уже министр звонит! И как теперь, черт побери, мне разговаривать с ним? Как я ему отвечу, вы хоть подумали, а? – Великовский воздел руки к потолку, будто взывал к Господу Богу, – разгильдяи! Вы тут будете развлекаться, а я должен за вас работать...

И тут одновременно – (да-да, именно одновременно, обратите на это внимание!) – произошло вот что: мы с Фриляндом отделились от общей группы, бок о бок прошли по коридору в прихожую и, миновав Застольного и приперев орущего чиновника к стенке, разом нанесли ему два сокрушительных удара в оба глаза. Теряя сознание, он сполз по стене примерно так же, как делает это героиня мыльной оперы от несчастливой любви.

Следующие две минуты мы все стояли в гробовой тишине, как будто в ожидании, пока он очнется; но вы, конечно, понимаете, каждый из нас думал в этот момент о... возмездии?

Великовский, тем временем, встал на ноги; оба глаза его распухли, а тонкая сеть кровоподтеков вокруг век напоминала теперь несколько сложенных друг с другом трапеций – ну, точно рисунок на игральных покерных фишках!

Он больше уже не верещал, а только прошипел:

– Вам всем конец... – и подобрав с пола свою идиотскую папку и телефон, вышел за дверь, которую молча успел отворить для него Застольный.

_________________

Наконец, Берестов повернулся от окна и обратился к Агафоновой:

– Расскажите о том, как умер ваш муж. Вы прошлый раз обещали рассказать.

Старая женщина удивленно посмотрела на него.

– Я... не знаю...

– В чем дело, вы к этому не готовы?

– Нет, просто... я не ожидала такого поворота разговора.

– Я всего лишь хочу сменить тему – вот и все. Меня обманули, и я более не желаю это обсуждать.

– Вы выбрали не лучший вариант – это печальная история.

– Все равно. Если хотите собраться с мыслями, давайте выпьем чаю. Кроме того, я не настаиваю: можем отложить это на следующий раз или на неопределенный срок...

– Нет-нет, вы правы, я расскажу и сделаю это прямо сейчас.

– Уверены?

– Да...

“Мы с Иваном Тимофеевичем последние годы жили одни, к нам даже перестали заходить его бывшие сослуживцы и фронтовые друзья – многие умерли, иные, которые были моложе нас, разъехались – в нашем городе проводить старость губительно, потому как помрешь не от нее, а с голода, пенсии и так были мизерные, а когда началась образовательная реформа, совсем стало невмоготу – Великовскому нужны были дополнительные средства, и он содрал с нас последнее, урезав льготы. В то время у Ивана Тимофеевича начались проблемы с сердцем, а хороших лекарств купить было не на что – пришлось в результате положить его в бесплатную больницу, а там, как известно, если стариков и берутся лечить, то в конце концов и залечивают; у меня была знакомая, медсестра, которая мне как-то рассказала обо всех этих ужасах, и когда Иван Тимофеевич все же попал в эту ловушку, единственное, на что я надеялась, найти эту женщину снова – я не видела ее уже лет пять – и умолить, чтобы она как-нибудь повлияла на врачей, и те спасли бы его. Прихожу я к тому самому терапевту, у которого она раньше работала, а перед кабинетом громадная очередь. Думаю, если долго ждать, то опоздаю на последнее посещение моего старика перед операцией, и решила попросить, чтобы пропустили, но тут врач сам выходит из кабинета, и я вижу, что это не тот, который был раньше, новый; в руке у него амбулаторная карта, он обмахивается ею, как веером, иногда задевая очки на носу. Я подошла к нему, думала, что он остановится, но он даже не посмотрел в мою сторону. Я все же спросила у него, достаточно громко, работает ли здесь медсестра по фамилии Никитина.

– Нет, не знаю такой. Но она могла перейти к другому врачу, – роняет он, даже не оборачиваясь в мою сторону, – у меня небольшой перерыв, я потом посмотрю по журналу.

– Вы можете сделать это сейчас? Важное дело, мне срочно нужно поговорить с ней.

– Это не мои проблемы. Я сказал, у меня перерыв, – отвечает он.

Ну, я все же решила заглянуть в его кабинет. Там сидела незнакомая медсестра, и прием пациентов продолжался. Я спросила ее про журнал, о котором говорил врач, но она понятия не имела, о чем идет речь.

– Ничем не могу помочь, обратитесь в регистратуру.

Так я и поступила, и когда подошла к окошку, по форме напоминавшему колпак, толстая женщина, похожая на жабу, сообщила мне, что медсестра Никитина уволилась еще два года назад. Вот и все. Я поняла, что мои надежды рухнули.

– Он не перенес эту операцию? – тихо спросил Берестов.

– Нет, – на глазах старухи выступили две сверкающие капли.

– Почему вы до сегодняшнего дня не рассказывали нам этой истории? – задал вопрос Пименов, – собирались с мыслями?

Старуха пожала плечами.

– Наверное... когда я спросила хирурга, в чем причина смерти моего мужа, он не сообщил мне ничего вразумительного.

– В смысле? Что конкретно он сказал? – поинтересовался Асторин.

– Что мой муж “старый человек и просто не перенес операцию на сердце”. И знаете, что я сделала тогда? Со всего маху дала ему пощечину, звонкую и сильную... Я в тот момент просто не помнила себя...”

Последовала минутная пауза.

– Теперь я расскажу вам о своем внуке Николашке; мы с моим стариком заботились о нем около шести лет, с тех самых пор, как он остался круглым сиротой...

И тут ее перебил громкий звонок в дверь.

3

..............................................................................................................................................................................................................................................................................................................

......Месяц спустя Михаил Берестов вошел в кофейню на одной из окраин города. Застольный уже ждал его. Перед Петром Николаевичем лежало несколько скрепленных листов бумаги.

– Садись, есть новости, важные настолько, что нам необходимо будет сделать экстренное собрание.

– Что случилось?

– Видишь ли... ты упустил очень существенную деталь, а я обратил на нее внимание и выяснил вчера много всего интересного. Я говорю об этом художнике, племяннике Великовского, который приедет со дня на день; его дядю повысили до министра, и он должен будет выполнить пьедестальную причуду своего родственника – писать кабинетный портрет – при этом сам он до сих пор не осведомлен о настоящей цели своего приезда. Ты хорошо знаешь Павла Гордеева?

– Нет, – отвечал Берестов удивленно, – доселе он наведывался сюда лишь один раз, лет шесть назад, и то всего на несколько дней. Софья тогда ходила беременная, и я только и делал, что суетился по поводу нашего первенца – в результате так и не успел толком познакомиться с Гордеевым. Но, к слову сказать, и дядя его тоже не очень хорошо знает. Это отцовская сторона, а Павел воспитывался своей матерью – отец бросил их семью, когда тому не было еще и года.

– Я так и подумал, что Великовский мало с ним знаком, – кивнул Застольный, – знал бы он его лучше, не стал бы подпускать к себе близко.

– А что такое?

– Этот парень несколько лет лечился в психиатрической больнице. Взгляни на копию заключения главврача.

Берестов взял бумаги.

– Вот это номер... Выходит, Гордеев сумасшедший? Я понятия не имел.

– Можно и так сказать. К тому же большой борец за творческую свободу. В психушку он попал из-за нервного срыва, случившегося после смерти его девушки. Она выбросилась из окна, но ходят слухи, что, будучи в состоянии аффекта, это он ее выбросил.

– В состоянии аффекта?

– Да. У него было от чего прийти к помешательству. Славы он так и не снискал, денег наверняка ни рубля; трое его родственников умерли в течение одного года: мать и дядя погибли, бабка скончалась через месяц от сердечного приступа, – а еще раньше не стало его деда, которого он очень любил. Это ты хотя бы знаешь?

– Нет, – пожал плечами Берестов; голос его был все таким же удивленным.

– Все ясно. Но это неважно – теперь ты в курсе. По поводу девушки так никто ничего и не доказал, иначе, как ты понимаешь, Павел не был бы сейчас на свободе. Но девушка якобы собиралась его бросить или бросила – тут темная история. Я могу раскопать многое, но здесь не удалось.

– К чему все это? – Берестов непонимающе посмотрел на своего друга.

– У меня есть план. Уверен, он сработает. Я говорю по поводу того, что мы обсуждали последний раз.

– Не понимаю...

Застольный внушительно посмотрел на Михаила. Секунду тот колебался, но вдруг прищурился, как бывает, когда человека посещает неожиданное открытие.

– Господи, неужели ты предлагаешь...

– Нет-нет, не подставу, ни в коем случае, – перебил его Берестов, – мы только припасем его на всякий пожарный, а так будем оберегать. Понимаешь?.. – вдруг он спохватился, выпрямился и принялся оглядываться по сторонам, – ну ладно, здесь слишком людно... поговорим сегодня вечером, у меня дома. Я уж позабочусь о том, чтобы пришли абсолютно все, не волнуйся...

Павел Гордеев появился в В*** 21-го апреля. Великовский встречал своего племянника на железнодорожном вокзале.

Дядя, привет! Рад вас видеть! – Гордеев переложил чемодан в левую руку, чтобы поздороваться

– Здравствуй. Ну и багаж у тебя!.. Тяжеленный...

– Не говорите... неприспособленная рука художника затекает моментально.

– Не волнуйся, я на машине.

– Вы сами водите?

– Да. Мой шофер пока в отпуску, а никакого другого я не желаю... Ты, наверное, устал.

– Да ерунда.

– Нет, правда. Давай сюда чемодан – я понесу, – Великовский заботливо перехватил у племянника квадрат чемодана.

Спустя минуту они сели в машину.

– У меня будет к тебе одна важная просьба – очень существенный вопрос.

– Говорите, – Гордеев пожал плечом.

Нет, не сейчас, чуть позже. Сначала поедим, выпьем... вот потом все обсудим.

За ужином, когда вся семья собралась за столом, Берестов принялся расспрашивать Гордеева о его творчестве, а заодно прибавил, что Николай Петрович очень этим интересуется.

– Мне помнится, вы раньше преподавали в художественной школе? А сейчас там же остались?

– Нет, я ушел.

– Зарабатываете исключительно своими картинами, стало быть?

– Да, – ответил Гордеев.

– Вот, пожалуйста, посмотри на него, – Великовский торжественно протянул руку, успевшую уже пропахнуть свиными отбивными, – гениальный художник. Много ли таких, которые могут прожить на одно искусство!

– Мне просто повезло.

– Э-э нет, брат, так дело не пойдет! – дядя вдруг ни с того ни с сего яростно расхохотался.

Берестов неприязненно покосился на своего тестя; этот взгляд, быстрый и колкий, от Гордеева не ускользнул, и художнику – он сам не мог понять почему – стало не по себе. Разумеется, причина этого веселья, так внезапно вспыхнувшего на дядиных полугубах, пока осталась для него загадкой...

– Давайте выпьем, – сказал Николай Петрович.

Гордеев, не сказав ни слова, взял квадрат стакана и поднес его к полугубам, но тут вдруг что-то звякнуло на дне, и он удивленно заслонил им свой глаз.

– Боже мой! – воскликнул он, – по-моему, там лежит монета.

– Ах! – Великовский рассмеялся, – это все Петя пошаливает. Вечно он раскидывает мои коллекционные монеты! Потом они оказываются в самых невероятных местах! – Николай Петрович наклонился и заслонил собою мальчика, чтобы строго посмотреть на него, но было видно, что на самом деле все это его только забавляет, – ладно, дай мне ее сюда, – он взял у Гордеева желтый кругляш и, встав из-за линии стола, достал с плоскости шкафа серебряную копилку в виде свиньи.

– Здесь вы их и храните?

– Да. Я покупаю их у местного антиквара. Если хочешь, могу показать тебе те, которые еще не раскиданы.

Часть 1. Плоский мир. Гротескные двойники

Глава 1

После ужина, когда Петя, оставшись один в плоскости комнаты и оккупировав стол, принялся играть с коллекционными монетами своего дедушки, – (тот вроде бы даже специально оставил копилку прямо на столе), – и раскладывать их возле тарелок – как будто хотел с кем-то расплатиться – Великовский позвал племянника в свою комнату.

– Теперь можно и поговорить, – объяснил министр, – существует одно неотложное дело, которое не дает мне покоя. Прости за откровенность, но, собственно, для его решения я тебя и пригласил.

Когда Гордеев услышал эти слова, его странное продолговатое лицо с носом-треугольником и черным квадратным глазом без белка блеснуло едва заметной улыбкой – уголок розовых полугуб чуть-чуть прогнулся вверх, обозначив на щеке впадинки, напоминавшие точку и несколько открывающихся скобок за ней; он последовал за дядей.

Оказавшись в плоскости комнаты, двое людей расположились друг против друга в необычных кожаных креслах с несколькими спинками, которые по форме напоминали растопыренные ладони. В глазу Павла заблестело отражение серебристо-седых волос Великовского, которые защекотали подушечку среднего пальца кресла, как только их хозяин положил на него свой профиль.

– Павел, ты наверняка запомнил эпизод, когда мы еще стояли на перроне: я только встретил тебя, ты вышел из вагона и перекладывал чемодан из руки в руку, будто не мог принять решение, какой из них со мною поздороваться – в этот самый момент мимо проходил человек в черном костюме, и как только его фигура заслонила собой мою, он тут же вежливо поприветствовал меня и поздравил, правда не сказал с чем, и ты в результате наверняка ничего не понял.

– Да, помню.

– Дело в том, что этот человек служит вместе со мной в министерстве и знает одну новость – недавно я заслужил повышение; умер один министр, не в том отделе, где я работал, но в другом, и меня поставили на его место.

– Ну что же, и я поздравляю вас, – Гордеев опять улыбнулся и пожал плечом; было видно, что Павла не особенно интересуют карьерные заслуги его достопочтенного дяди, – он только что сытно и вкусно поел, и теперь, когда его немного клонило в сон, ему, скорее, было бы приятно слушать тихие булькающие звуки пищи, которая, находясь еще где-то в районе грудной клетки, старалась проникнуть в живот.

– Спасибо, спасибо... но я продолжу. Я человек, не любящий перемен, особенно, если это касается жизни моих подчиненных, и после своего назначения я попытаюсь сделать все, чтобы они не почувствовали никакого изменения – разумеется, будет очень хорошо, если мне удастся реализовать свою идею хотя бы наполовину, нет же на свете двух совершенно одинаковых людей, и я не смогу сохранить для подчиненных ту же самую обстановку, ту же ауру, которая была при Ликачеве, – так звали прежнего министра, – но, повторяю, я всеми силами буду стараться сохранить стабильность, ведь это залог продуктивной работы. И первое, что, по моему разумению, я должен сделать – это оставить кабинет Ликачева в том же виде, в каком был он при старом хозяине. Однако все же существует одна загвоздка, и обойти ее мне в любом случае никак не удастся – здесь речь уже идет об искусстве, да-да, об искусстве, ты не ослышался, а оно всегда обладало очень тонким темпераментом; дело в том, что на середине плоскости кабинета висит одна картина, весьма неплохая, между прочим, и изображает она самого Ликачева, это его портрет, но оставить его, (во всяком случае на долгое время), никак нельзя – теперь пост занимаю я. Вот мне и пришло в голову – можно написать другой портрет, мой собственный, и повесить его вместо старого. Естественно, я решил обратиться к тебе, ты профессиональный художник, – не нанимать же кого-то со стороны.

За то время, пока дядя говорил, Гордеев успел несколько раз зевнуть, и его открытый полурот, образовывая прямой угол, напоминал птичий клюв, но как только молодой человек понял, что Великовский затронул тему творчества, хотя бы и даже чисто с практической точки зрения, – в искусстве Николай Петрович никогда не разбирался, и его слова о “тонком темпераменте” и “весьма неплохой картине” являлись оценкой дилетанта, – профиль Гордеева сразу же принял вид если и не очень сосредоточенный, то, во всяком случае, заинтересованный; в то же время он никак не ожидал такого поворота.

– Ах, вот оно что! Вы звали меня для работы и даже не предупредили. Но... это неважно, в конце концов, – все принадлежности я всегда беру с собой, в любую поездку... Есть кое-что более существенное. Вы же знаете, что я пишу очень необычные полотна. Разве это то, что вам нужно?

– Я предоставляю тебе полную свободу действий.

Минуты две художник пребывал в раздумье, затем положил себя на спинку кресла, как будто старался хоть немного походить на зеркальное отражение своего дяди. Его волосы защекотали подушечку среднего пальца.

– Мы не виделись несколько лет, да и вообще мы никогда много не общались, – произнес Гордеев, – если я буду рисовать ваш портрет, я должен знать о вас все. Я должен стать вами фактически. Эти вещи имеют для меня огромное значение – иначе работать я не могу.

– Задавай любые вопросы – я отвечу.

– Нет-нет, я составлю собственное впечатление, а потом перенесу его на холст. Портрет должен говорить о человеке все, иначе он превращается в фотографию, – Гордеев помолчал немного и прибавил, – я должен собраться с мыслями.

– Я не хотел бы торопить тебя, но все же время поджимает.

– Не волнуйтесь, если я постараюсь, то могу управиться быстро, а холст, пожалуй, куплю завтра же.

Гордеев чувствовал, что ему делается немного не по себе, но никак не мог объяснить это свое состояние – то ли он слишком быстро согласился на неожиданное предложение, то ли сейчас его дяде по какой-то причине стало не по себе, и это неприятное ощущение передалось и ему, ибо он и впрямь сделался отражением Николая Петровича – если эта альтернатива была верной, она могла послужить хорошим заделом для портрета.

Разговор был окончен; Великовский попросил Берестова показать Гордееву его комнату.

Два мужских профиля минули несколько линий дверей и, наконец, зашли за последнюю.

Гордеев прошел сначала по полу, потом по стене в верхнюю половину прямоугольника комнаты, к самому кругу лампочки, которая висела на потолке безо всякого абажура.

– Ну как? Вам здесь нравится?

– Пожалуй, для художника это подойдет.

Берестов растянул в улыбке полурот.

– Кстати, вы согласились на дядино предложение?

– Да, – кивнул Гордеев и опять сошел на пол.

– Я так и думал.

Вдруг профиль Берестова изменился, он приблизился к художнику и очень тихо сказал:

– Послушайте, это очень хорошо, что вы приехали.

– В самом деле? – осведомился художник несколько удивленный.

– Тише. Говорите тише. Вы должны помочь нам.

– Кому?

– Всем нам. Жителям этого города. Мой тесть не такой хороший человек, как вам кажется.

– Мне кажется? Я вообще его не знаю.

– Весь город стонет и ненавидит Великовского. Пожалуйста, избавьте нас от него.

– Как вы сказали?

– Я прошу вас, – повторил Берестов настойчиво.

– Но... – Гордеев сощурил глаз, – неужели вы думаете, что я...

– Да, вы правильно меня поняли. Убейте его. Вы не местный и вам это сделать будет гораздо проще и безопаснее.

“Подумать только! Да не кажется ли мне все это?” – подумал Гордеев. Перед тем, как они вошли в плоскость этой комнаты ему уже очень хотелось спать, но теперь он был бодр, как если бы выпил три чашки свежемолотого кофе.

– Михаил, я прошу вас уйти. Я ничего этого не сделаю. Вы, похоже, не в своем уме. Если только ваш тесть узнает об этом...

– Вы скоро поймете, о чем я говорил и обязательно нам поможете, – произнес Берестов, отходя к линии двери.

– Если я даже пойму, все равно никогда не помогу вам. Сказать по правде, я совершенно не понимаю... я незнакомый вам человек.

Поэтому мы и просим вас.

– Это немыслимо. Уходите сейчас же.

– Вы все равно его убьете. Спокойной ночи.

Профиль мужчины скрылся за линией двери. Выглядело это так, будто невидимая рука повесила в шкаф бежевый костюм, – именно в него был одет Берестов, – и закрыла его там.

На следующее утро Гордеев уже совершенно не помнил произошедшего перед сном разговора с Михаилом, как будто кто-то вырезал это из круга его головы; сразу после завтрака он отправился в антикварную лавку, которую приметил еще когда ехал от вокзала к дому своего дяди; когда художник прибыл на место и стал расплачиваться с таксистом, тот неожиданно протянул ему на сдачу незнакомую монету.

– Что это вы мне дали? Какая-то странная монета, – с удивлением осведомился Гордеев, согнув руку так, что ладонь находилась у самого плеча, и глядя на одну из стоявших на ней монет; он снова нашел на машину и закрыл собою ту часть плоскости, которая до этого принадлежала ветровому стеклу.

– Сойдите с двери – я выйду посмотрю, – сказал таксист.

Гордеев повиновался, и когда профиль таксиста, глаз которого закрывала застекленная железная оправа очка, показался в плоскости улицы, художник вытянул руку так, чтобы ладонь оказалась на уровне этого самого глаза.

– Видите?

– Ох, боже мой! Отдайте мне ее – это очень ценная вещь!

Гордеев рассмеялся.

– Конечно. Только больше так не ошибайтесь.

Таксист схватил монету и, засунув ее в карман, все причитал:

– Ох, боже мой! Как хорошо, что вы мне ее вернули – это большая память.

– Память?

– Да. Я никогда не занимался нумизматикой, нет, но вот эта монета очень много для меня значит – она дорога мне как память о друге. Раньше я работал суфлером в театре и знал там одного актера-кукольника; он как-то привез мне этот подарок из Швейцарии. Но монета вовсе не швейцарская, он выгравировал ее там на заказ. Прелестно, не правда ли?.. Ха, а знаете, что изображено сзади? Посмотрите, вы не поверите... Видите?

– Ну и что? Это ладонь.

– Нет-нет, вы не разглядели. Это кресло в форме растопыренной ладони, с несколькими спинками, у него было такое. Он коллекционировал разную необычную мебель. Сами понимаете, у человека водились деньги – столько обычно бывает у министерских чиновников, а не у актеров, и я в свое время так и не смог дознаться, как он сумел стать исключением из правил. Я всегда шутил, что это кресло – его любимая коллекционная вещь – помогает ему глотать деньги.

– Как вы сказали? Глотать? – переспросил Гордеев с недоумением.

– Хватать. Я сказал хватать... но что это я все болтаю и болтаю. Мне пора! – таксист гоготнул, залез за дверцу машины и уехал.

“Он говорил о кукольнике так, как будто того уже нет в живых, – пришло на ум Гордееву, – а может быть тот навсегда уехал в Швейцарию или... превратился в одно из своих кресел... хм...”

Зайдя за линию входной двери и оказавшись в плоскости помещения, Гордеев вынужден был сразу же чихнуть – так нестерпимо блестел серебряный поднос, который чистил пожилой антиквар, стоявший за квадратом стойки; разумеется, художник не мог увидеть этого подноса, но его сияние раздавалось по всему прямоугольнику комнаты, и, конечно, один или два лучика из тысячи юркими светлячками смогли-таки проникнуть в ноздрю.

– Извините, молодой человек, – антиквар растянул в улыбке полурот, – впрочем, мне впервые приходится извиняться за хорошо выполненную работу... Здравствуйте, меня зовут Борис Алексеевич Асторин. Я вам это сообщаю, так как всегда был убежден – если покупатель приходит в не совсем обычный магазин, вроде моего, он обязательно должен знать имя продавца, потому как тот призван стать ему другом и посредником в эстетическом наслаждении.

Всю стену антикварной лавки занимал огромный деревянный шкаф, который в этом радужном свете, походившем на кровеносную систему человека в каком-нибудь биологическом учебнике, зиял десятками ячеек, в плоскости которых виднелись шкатулки, тарелочки, часы, дагерротипы и все эти вещи непременно с гравировками или рисунками. Гордеев, заслонив, рассмотрел некоторые из них; более всего запомнился ему рисунок на коричневом глиняном блюде, видимо выполненный изначально синей краской, но потерявший этот оттенок от времени, да и от коричневого цвета самого блюда, и в результате оставшийся просто черным: мужчина, вытянувшись в струнку, вешал на стену прямоугольную рамку. “Видимо, это картина”, – усмехнулся Гордеев про себя, потом тоже в ответ поздоровался и прибавил:

– Сказать по правде, я пришел сюда не совсем как покупатель. Я хотел бы поговорить с вами и расспросить кое о чем.

Гордеев назвал себя и сказал, что его дядя Николай Петрович Великовский заказал портрет, но он никак не может приступить к работе, пока не узнает о дяде массу всяких подробностей.

– Если я рисую портрет, он должен отразить не только внешность человека. И я не имею в виду что-то конкретное, – объяснил художник, – может быть, меня заинтересуют детали, на первый взгляд, совершенно незначительные. Я узнал вчера, что Великовский коллекционирует монеты и что покупает он их у вас.

– Да, так и есть, – подтвердил антиквар и улыбнулся.

– Отлично, значит я на верном пути. Вы хорошо знаете моего дядю?

– Достаточно. Но все же только до определенной степени. Вам бы сначала следовало поговорить с его ближайшими родственниками.

– Возможно, я это и сделаю, но потом. Я полагаю так: поскольку портрет будет висеть в министерстве, то и отражать он должен общественные заслуги Великовского. Стало быть, в первую очередь, мне следует опросить людей, имеющих с моим дядей именно деловые связи.

– Ну что же, я, например, кое-что знаю о его образовательной программе.

– Как вы сказали? Образовательной программе?

– Да. И, кроме того, вы не поверите, существует тесная связь между нею и тем, как я последнее время достаю ему эти монеты. (Скажу вам честно, в какой-то момент дорогостоящие монеты стало заказывать настолько невыгодно, что я ей-богу хотел отказаться от этого, но потом кое-что изменилось). Итак, вы своего дядю знаете плохо, что не позволяет вам начать работать над его портретом – я прекрасно понимаю вашу проблему и смотрю на нее не как на причуду, но как на некую профессиональную установку, поэтому, разумеется, сделаю все возможное, чтобы помочь вам. Я расскажу вам все, что знаю о Великовском, а также кое-что и о своем ремесле... Ваш дядя был заместителем министра по образованию и управлял многими рычагами, а теперь ему достанется власти еще и побольше, но до сего момента он много внимания уделял своему детищу – образовательной программе – очень много; его покойный сын, поначалу совершенно неприметный молодой человек, некоторое время нигде не учившийся и работавший – вы не поверите – обыкновенным таксистом, а потом вдруг все же поддавшийся уговорам отца и решивший пойти по его стопам, отправился в Швейцарию для получения высшего образования, но погиб там в нелепой аварии – его сбила машина. С тех пор Великовский именно в память о сыне затеял новую образовательную программу – все так считают, но никто при нем это никогда не произносит, чтобы не бередить раны. У меня сохранился один номер нашей местной газеты “Тру-Фолс”, разрешите я зачитаю вам отрывок из статьи, – антиквар порылся в ящике стола, достал газету и принялся читать, водя верхней частью тела слева направо, – “ ...Н. П. Великовский распространяет среди городской молодежи весьма ценные идеи, которые помогли бы им в будущем заиметь широкие карьерные перспективы и состояться; идеи эти исходят, прежде всего, из того, что любой молодой человек, может быть даже и не окончивший пока университета, должен научиться замечать в жизни различные обстоятельства, которые способствовали бы достижению будущего материального достатка, а быть может даже и являлись прямой возможностью заработать. Эта теория довольно сложна, но она, так сказать, воспитывает в человеке определенный нюх. В традициях нашей городской администрации перед принятием любого новшества проводить различные опросы, и Великовский просто вынужден был подчиниться этому правилу, но в последствии он только от того выиграл и получил еще больше поддержки от жителей города, ведь результаты выявили очень вялые способности молодых людей в применении знаний, которые старается дать им образование, навыков, позволяющих, грубо говоря, умело находить деньги, – и такое положение вещей, разумеется, не может не волновать, ведь если сейчас они ни на что неспособны, изменится ли это после их становления на первую ступеньку карьерной лестницы? – конечно нет. В итоге Великовскому пришлось взвалить себе на плечо весьма и весьма непростое дело, можно сказать, реформировать всю систему образования”, – антиквар отложил газету, – здесь не напечатано про то, в чем конкретно заключается эта система, и всех подробностей реформы я, откровенно говоря, не знаю, но все же косвенно могу судить о ней по рассказам своего собственного сына. Теперь, например, в школах и университетах даже обучают тому, как безнаказанно совершать какие-нибудь махинации, (не обязательно, между прочим, денежные), не говоря уже о простом обращении незначительного жизненного эпизода в свою материальную пользу. Если вы спросите меня о мелком воровстве, то оно, естественно, отвергается, как бесперспективное.

– Я понял, о чем вы говорите, – произнес Гордеев, – кажется, вы упоминали о какой-то тесной связи всего этого с вашим ремеслом.

– Совершенно верно...

“Казалось бы, какая может быть здесь связь с работой антиквара, однако, поверьте, она еще как присутствует. Ваш дядя возможно и сам мог бы о ней догадаться, но он так загружен своей работой, что на отвлеченные размышления у него просто нет времени, я же нисколько не старался выискивать какую-то связь – она пришла мне в голову сама собою – (видно по той причине, что накануне я съел много шоколадных трюфелей) – и произошло это, когда я поздно вечером возвращался домой. Я вдруг почувствовал в голове сухой щелчок и остановился. От неожиданно пришедшего соображения я в сердцах хлопнул себя по лбу: ведь можно совершенно не тратить деньги на покупку этих старинных монет, которые Великовский требует в огромных количествах, а попросту выискивать их в разных местах нашего города – подобно тому, как молодежь выискивает способы извлечения выгоды, – и тут же мои ноги развернулись сами собой, (в этот момент я уже подходил к линии двери своего подъезда), и прошествовали в обратном направлении, – при этом люди, сидевшие возле дома на линии скамейки, принялись качать головами, ибо все они разом подумали, что я сошел с ума, – так неожиданно и странно выглядело мое поведение, но сейчас мне было абсолютно все равно, что подумают обо мне окружающие – вот до чего я дошел, впрочем, как показали последующие события, я не зря на некоторое время проиграл в их глазах, ведь в тот вечер мне удалось многое разузнать и даже проверить свой новый метод, свой нюх на практике. Направлялся я в местную библиотеку – я обычно хожу в нее за книгами по археологии, но к тому моменту не бывал там уже добрых две недели; последние несколько раз я стал чувствовать в читальном зале старика, который выписывал книги стопками и просматривал их, сидя за столом перед зеленой лампой, – я даже нашел на него один раз, чтобы получше разглядеть, и теперь мне казалось, что в тот самый момент я увидел на прямоугольнике книги золотую надпись, которая что-то говорила о нумизматике, – да, да я мог поклясться, так оно и было, и эта надпись плавала теперь в акварельных красках моего сознания массивным надгробием, царапавшим круг черепа. Как только я оказался в плоскости библиотеки, понял что мне повезло: старик опять сидел в зале, я это чувствовал, и, закрыв собою его фигуру и чуть пригнувшись до линии стола, я увидел, что рядом со стопкой книг стоят желтые и белые кругляшки старинных монет. Поразительное совпадение! Я чуть отошел назад и закрыл собою профиль старика, и моя рука потянулась к ним, но он, хитрый лис, почувствовал ее приближение, схватил монеты, запихнул их себе в полурот и проглотил, и все это настолько быстро! Ей-богу, доселе я думал, что так можно глотать только шоколад.

– Зачем вы это сделали? – спросил я в испуге.

– Я знал, что вы не отступитесь – вы уже давно наблюдаете за мной, – отвечал он, мерзко сощурив свой глаз с зеленым ободком, будто бы мхом обросший, – я вижу вас каждый раз, когда прихожу сюда.

– Поверьте, я не...

– А мне все равно, – оборвал он меня, – вы пытались, разве не так? У вас на лице написано: вы сделаете все, чтобы только заполучить эти монеты, так что лучше сразу съесть их.

– Но как же вы сами теперь сможете изучать их? – осведомился я.

Он гневно пожал плечом.

– Все равно я уже рассмотрел на них все, что только можно было.

– В таком случае продайте мне те, что еще остались у вас, – попросил я, держа в уме, что предложу ему сумму раза в четыре меньшую той, которую обычно плачу за подобные коллекционные монеты.

– Не пойдет! – коротко сказал он, снова сощурил глаз и с треском захлопнул книгу, как будто этим жестом хотел дать понять, что разговор окончен”.

Антиквар внезапно остановился; по его виду можно было определить, что он снова переживал все необычайные события этой истории, и его глаз от волнения подпрыгивал и дергался, как будто стараясь выпасть из глазницы.

– И что вы сделали потом? – поинтересовался Гордеев.

– Ничего, просто ушел.

– Просто ушли?

– Да. Но эти странные события послужили первым камешком в фундаменте моей системы, которая теперь уже тщательно продумана и разработана... системы поиска старинных коллекционных монет. Что касается этого старика, я до сих пор наблюдаю за ним и даже придумал, как мне заполучить его монеты, включая, между прочим, и те, которые он проглотил. Ведь он может скоро умереть, не так ли? Что если подкупить бюро похоронных услуг? У меня есть там друзья, они кремируют его тело, а я достану монеты из урны с прахом.

– Ловко придумано, – рассмеялся Гордеев, – но вы уверены, что его родственники закроют на это глаза?

– Я узнавал – у него никого нет.

– В таком случае вам только остается надеяться, что монеты не расплавятся в топке.

В этот самый момент откуда-то из другой комнаты послышалось быстрое шарканье ног и резкий хлопок, будто бы кто-то закрыл книгу, и Гордееву сразу же пришло в голову, не старик ли это из библиотеки повторно объявляет о своем отказе продать монеты.

– Мы разве не одни? – спросил он у Асторина.

– Это мой сын, – быстро пояснил тот с улыбкой, – наверно он только что закончил готовиться к занятиям и сейчас появится... Сергей очень умный малый, уже учится в институте на отделении математики.

В следующий момент из-за светло-коричневой линии, видневшейся за антикваром, – то была небольшого размера дверь – появился рыжеволосый юноша лет двадцати. В руке он держал увесистый учебник. Почувствовав присутствие Гордеева, юноша поздоровался.

Асторин встал за сыном, потрепал его по голове и спросил:

– Ты решил задачу, которая у тебя не получалась?

– Про свинью, искавшую трюфели в земле? Решил.

– Умница. Сошлось с ответом, наконец?

– Да.

– Ты еще не опаздываешь в институт?

– Если пойду сейчас, приду за тридцать минут до начала.

– Так вперед, лучше прийти раньше. Иди, надень ботинки, – Асторин обратился к Гордееву, – я рассказал вам все это для того, чтобы вы поняли, насколько проницательный человек ваш дядя, ведь ему в голову приходят идеи, которые помогают даже тем, к кому, они, казалось бы, не имеют никакого отношения. А если вы хотите узнать подробнее о его образовательной программе, вам следует найти какого-нибудь школьного учителя или преподавателя вуза и расспросить его об этом. Или же попросту поговорите с самим Великовским.

– Вот последний вариант меня не устроит, – заметил художник, – ведь мне-то нужна информация именно от других людей, которые знают его.

– Ну что ж, удачи.

– Да, вам тоже, – Гордеев подошел к профилю Асторина и пожал ему руку, затем направился к выходу. Когда он был уже у самой двери, вдруг повернулся и каким-то странным металофонным голосом спросил, – уважаемый, а можно я приведу в негодность все ваши товары? – и тут же вышел на улицу, оставив антиквара в полном замешательстве.

Глава 2

Гордеев вернулся в квартиру Великовского. Было уже обеденное время; художник сильно опоздал, и, когда он появился в плоскости столовой, вся семья, сидя за горизонтальной линией стола, доедала десерт – клубничное мороженое, присыпанное шоколадной крошкой и со стороны походившее на дикобраза.

– Извините меня, я был очень занят, – пробормотал он со смущением, но вдруг полугубы его растянулись в улыбке, и Николай Петрович оказался первым, кто почувствовал это; он даже встал из-за линии стола, подошел к племяннику и закрыл собою его фигуру, дабы убедиться, что ощущения ему не изменили, но тут же министр наклонился и обратил внимание на светло-серого цвета квадрат, зажатый в руке Гордеева.

– Ты купил холст? – осведомился Великовский.

– Да.

Маленькая искорка в глазу Великовского заметно потеплела, как будто под веко впрыснули “дымящуюся” воду.

– Выходит, сегодня уже будете работать? – спросил Берестов.

– Нет, я только начал свои исследования.

– Но в чем они заключаются?

– Я уже говорил: мне нужно узнать как можно больше. Вам, Николай Петрович, наверняка уже сообщили, где я сегодня побывал и что делал.

– Если все это в пользу картины, я нисколько не возражаю, – пожал плечом Великовский и снова сел за стол, – ты, наверное, заметил некоторое мое раздражение, но пойми меня правильно – я никогда не опаздываю к обеду и от других требую того же. Жизнь не должна превращаться в хаос. Ты уж извини, но теперь тебе придется есть где-то на улице, и очень жаль, ведь ты не сможешь отведать этого замечательного десерта.

Гордеев загородил собою линию стола и присел, чтобы получше разглядеть блюдце с мороженым, стоявшее перед министром, потом выпрямился и произнес:

– И правда выглядит сногсшибательно.

Снова могло показаться, что под веко Николаю Петровичу впрыснули “дымящуюся” воду; он даже задвигался на стуле – слова племянника доставили ему огромное удовольствие.

– Я сам покупаю это мороженое, оно очень сочетается с трюфелями.

Гордеев замер от удивления.

– Какими трюфелями?

– Эту крошку я сам делаю из шоколадных трюфелей. Первый раз я попробовал их еще в раннем детстве и, что называется, влюбился раз и навсегда. Мать купила коробку трюфелей в честь праздника – отец вернулся из Швейцарии; он был известным академиком и преподавателем математики, и я тоже тогда хотел им стать, – пока Великовский говорил, Петя достал из-за линии кармана своих шорт игрушечное такси, в котором виднелся темный профиль шофера, – маленький глаз того под застекленной железной оправой очка был серебристо-серого цвета и походил на монету или на маленький поднос, вроде того, который чистил антиквар в своей лавке, – и принялся катать машинку по линии стола, то и дело загораживая ею трапецеидальные блюдца с холмиками мороженого, потом достал из-за щеки коллекционную монету и положил ее в багажник; Гордеева посетила неожиданная мысль: “Великовский сказал: “я тоже тогда хотел им стать”. Как, однако, странно это звучит! Можно подумать, он хотел стать собственным отцом!”. Внезапно Софья ни с того, ни с сего чихнула, как будто увидела глаз шофера внутри Петиной машинки; Николай Петрович, между тем, продолжал свой рассказ:

“Мать накрыла на стол и теперь чистила серебряное блюдо, на которое у нас всегда ставились бутылки с вином; оно так нестерпимо блестело, что со мной происходило то, что и с Софьей сейчас – я чихал. Ха-ха... вот такие фокусы и совпадения. Трюфели лежали прямо передо мной, на линии стола, но мать зорко следила, чтобы ни я, ни мой младший брат Юрка не стянули конфеты. Наконец из-за линии двери появился отец. Он только что вышел из душа и переоделся; его волосы, зачесанные назад, как будто были намазаны бриолином.

– Что это? Ага, трюфели! Давно их не ел. А что на первое?

– Свинина, – ответила мать.

Мы сели за стол; я, между тем, успел стянуть одну конфету и проглотить ее – на вкус она была изумительной, – а отец принялся рассказывать, что на обратном пути из аэропорта ему попалось очень странное такси.

– В нем были необычные сиденья в виде растопыренных ладоней. Когда, сев, закрываешь их собой, можно положить голову на любую подушечку пальца.

– И правда странно, – заметила мать, – в жизни не видела кресел с несколькими спинками.

– Да-да, Люда, ты сказала совершенно верно. Вот именно, что с несколькими спинками.

– Откуда он достал такие кресла? – спросил я.

– Ему продал их один антиквар. С этим человеком он познакомился совершенно случайно, в театре, там проходило какое-то кукольное представление. Они сделались приятелями и, что важнее всего, таксист после смог извлечь из этой дружбы денежную выгоду, ведь кресла достались ему по дешевке, – он помолчал, съел немного свинины и потом обратился ко мне, – кстати, сын, ты не хотел бы стать антикваром? Любопытная профессия.

Я не знал, что ему ответить на этот неожиданный вопрос, а мой младший брат, посчитавший, видимо, что антиквар – это тот, кто все время что-то коллекционирует, сказал:

– Тебе нужно будет собирать платки, тогда-то ты станешь поменьше чихать.

Я посмотрел на него с негодованием и вдруг из моего полурта сама собой вырвалась странная фраза:

– Если я когда-нибудь захочу что-то коллекционировать, то это будут непременно люди.

От неожиданности мать выронила из полурта кусок свинины, а отец специально встал из-за стола, чтобы загородить меня собою и получше рассмотреть...”

– Вот такая вот история. Теперь, спустя много лет я убежден, что сказал это, потому что в тот момент из-за съеденной конфеты лучше заработали мои мозги.

– Стало быть, вы неслучайно оказались в министерстве, – заключил Гордеев.

Великовский улыбнулся.

– И да, и нет. Бытует мнение, что это всегда происходит случайно.

– Дедушка, расскажи, как ты однажды отправился в сад и целый день рылся там в земле в поисках трюфелей, – попросил Петя с улыбкой.

– Ах это, – Великовский рассмеялся, – ну да было такое. Совершеннейшая глупость! Это произошло через несколько дней после тех событий, которые я только что описал. Как я уже говорил, мой отец был математиком. Один раз он оставил у себя на столе учебник, я открыл его и прочитал там какую-то задачу про свинью, рывшуюся в земле в поисках трюфелей. Я не сообразил, что имелись в виду грибы, и отправился в наш сад искать шоколадные конфеты – вот так-то! – чиновник гоготнул.

Гордеев побледнел. Ему вдруг показалось, что в голове у него раздался сухой щелчок, вроде того который посетил Асторина, когда он съел несколько шоколадных трюфелей – Великовский засмеялся сейчас точно так же, как таксист, который утром подвозил его к антикварной лавке. Под тяжестью этого и других совпадений художник покачнулся, но тут же взял себя в руки и спросил:

– Дядя, вы сегодня пойдете в министерство?

– Нет, у меня выходной.

– Тогда я наведаюсь туда.

– Пожалуйста, если это необходимо.

– Но зачем вам в министерство? – удивилась Софья, потом съела еще мороженого и вдруг вытянула руки вперед и сцепила пальцы, как будто стараясь изобразить ими дикобраза.

Гордеев ничего не ответил и вышел.

Великовский почему-то опять гоготнул и склонился над недоеденным мороженым.

Гордеев остановился в плоскости улицы, у линии входа в министерство. Здание напоминало огромный деревянный шкаф с десятками ячеек-комнаток, многие из которых были зашторены и имели небольшие светло-коричневые прямоугольники около линий входов, – то были узкие коридоры, – а небольшой кусочек золотисто-голубого вечернего неба, смотревший в глаз художнику, усыплен был крошечными корабликами облаков, и на каждом плыл овальный темно-зеленый лист дерева с фосфоресцирующим черенком и тонкими сосудами, походившими на кровеносную систему человека.

Гордеев некоторое время созерцал этот мелькающий анимационно-телепатический колорит, затем прошел в левую нижнюю ячейку шкафа и заслонил собою часть охранной будки у линии входа. Он только представился охраннику, и тот сразу же улыбнулся и заморгал потеплевшим глазом, как будто под веко ему впрыснули “дымящуюся” воду.

– Проходите. Вас ждут уже. Кабинет номер 403. Там спросите Николая Петровича Застольного – это заместитель Великовского.

– Его зовут точно так же, как самого Великовского, – заметил Гордеев, после чего поблагодарил охранника и отправился на четвертый этаж – на четвертую полку книжного шкафа, к третьей слева ячейке.

Зайдя в прямоугольник коридора, он постучал в дверь.

– Входите, – послышался грудной мужской голос.

Гордеев зашел за линию и, пройдя по всей плоскости кабинета, увидел человека в пиджаке, который, присев, собирал с пола осколки керамической копилки, сделанной в виде свиньи.

– Вот несчастье, – сказал он, приметив Гордеева глазом, – этой копилке было очень много лет. Мне подарила ее моя первая девушка... давно это было.

– Сочувствую... – Гордеев присел так, чтобы ему удобнее было разглядеть человека, ползавшего по полу; вдруг на несколько секунд его охватила странная галлюцинация – он будто увидел изображение на быстро перематывавшейся пленке, и человек в пиджаке так суетился, так прыгал то влево, то вверх по плоскости, что ей-богу похож был на куклу, танцующую на лесках; Гордеев моргнул пару раз глазом – галлюцинация исчезла, мир обрел прежние скорости, – вы, наверное, знаете уже, кто я и зачем пришел?

– Да, но у меня очень много работы, нужно напечатать важные документы, завтра они должны быть представлены вашему дяде на прочтение, – при этих словах человек в пиджаке вытянул руку, и пальцы его несколько секунд ловкими щелкунчиками елозили по голубоватому экрану монитора, квадрат которого моргал в самом центре плоскости, – Николай Петрович Застольный вам все здесь покажет. Задавайте ему любые вопросы, он вам ответит.

– А сколько всего человек работает в этом отделе?

– Около двадцати.

– Стало быть, это примерно половина этажа?

– Все правильно, – кивнул человек в пиджаке, – ровно половина.

– А как зовут вас? – спросил Гордеев.

– Пименов. Я работаю здесь лаборантом. Но, конечно, один я ни за что бы не справился. Мне помогают еще два человека.

Гордеев загородил собою стол и увидел кругляшки монет, которые стояли на нем в три ряда.

– Эти монеты из копилки? – спросил он.

– Да.

– Коллекционные?

– С чего вы взяли, конечно, нет. Разве вы не видите, что они самые обыкновенные? Я уже полтора года откладываю на машину, мне надоело ездить на такси.

– Итак, раз меня ждет кто-то другой, я, пожалуй, к нему и отправлюсь. Где мне найти этого человека?

– Или в кабинета Фрилянда или в кабинете Левина... это наши чиновники... комнаты 410 и 411.

В десятой ячейке здания-шкафа был только беспорядок и, если можно так выразиться, следы переезда, и лишь когда Гордеев зашел в одиннадцатую ячейку, он почувствовал присутствие того, кого, по всей видимости, называли здесь Застольным – впрочем, этот человек за столом не сидел, он, как и Пименов, ползал по полу, но убирал уже не черепки от разбитой копилки, а просто какие-то разбросанные вещи, – художник увидел это, пройдясь по плоскости кабинета.

“Пожалуй, я не удивлюсь уже, если зайду в третий кабинет и опять увижу какого-нибудь человека, сидящего на полу и что-то собирающего, это, должно быть, общая тенденция – один сделал, и все начали повторять за ним”, – подумал Гордеев.

В это самое время мужчина, так же как и Пименов до этого, приметил Гордеева своим глазом, встал и представился – это действительно оказался Застольный.

– Похоже, что эти двое – Фрилянд и Левин – уволились? – художник блеснул глазом.

– Кто вам сказал о Фрилянде и Левине? – поспешно осведомился Застольный, его голос при этом был напряжен, но потом он вдруг спохватился, – слушайте, забудьте о них, я...

– Они уволились? – настаивал Гордеев, сам не зная почему.

– Да нет же, просто перешли в другой отдел. Забудьте. После смерти Ликачева у нас полно перемещений. Например, я был у него простым чиновником, а Николай Петрович соизволил сделать меня своим заместителем. Я проведу вас в кабинет вашего дяди, все там покажу. Нам следует идти в комнату 401.

– 401? Самую первую на этаже, стало быть.

– Конечно. Ведь ваш дядя министр.

Они прошли в кабинет Великовского, и Гордеев внимательно осмотрел всю его плоскость; первый раз он лишь мельком взглянул на портрет Ликачева, но потом вернулся к нему специально и принялся внимательно водить головою.

– Что так привлекло ваше внимание? – поинтересовался Застольный.

– Ничего конкретного. Просто я хотел напрячься и представить себе другой портрет, новый, который мне предстоит написать. Я думаю, если посмотреть на то место, где он должен будет висеть, это может существенно помочь.

Бровь Застольного удивленно скользнула вверх.

– А разве вам не мешает, что там висит другой портрет? – спросил он и прибавил, – если хотите, мы можем снять его со стены.

– Нет, что вы, присутствие этого постороннего портрета даже к лучшему.

В этот момент в плоскость кабинета постучали.

– Лена, это ты?

– Да, я, Николай Петрович.

– Входи.

Из-за линии двери появилась белокурая женщина лет тридцати или чуть старше. Она носила очко в роговой оправе. Пройдя к стеллажу, Лена взяла коричневый прямоугольник книги, золотистая надпись на которой гласила “Большая энциклопедия. Том 15”.

– На какой ты уже статье? – спросил ее Застольный.

– Дайте посмотрю... кажется, это 401-я по счету.

– Очень хорошо. Иди, делай дальше.

Женщина вышла.

– Чем она занимается? – спросил Гордеев.

– Сканирует статьи. Нам понадобились курсы повышения квалификации и для них нужно сделать учебники с определенным набором статей. Лена быстро управится, она настоящий молодец. Ей понадобится еще день или два.

– Не по причине ли этих проблем мой дядя решил устроить образовательную реформу?

– И поэтому тоже. Но это скорее лишь повод.

– Да, мне сказали еще и другое, – намекнул Гордеев.

– Что именно? – осведомился Застольный и, не дожидаясь ответа, сказал:

– Если вам говорили, что ваш дядя ввел эту образовательную систему в память о своем умершем сыне, то это, смею вас заверить, абсолютная бессмыслица, у него вообще никогда не было сына и, более того, я даже могу предположить, кто рассказал вам все это, антиквар, скорее всего?

Гордеев кивнул.

– Я своего дядю знаю плохо, и его семейное положение мне тем более неизвестно. До этого мы виделись шесть лет назад, но даже тогда это была очень короткая встреча. Значит, антиквар солгал. Интересно!

– Не слушайте его, он патологический лжец, он даже перевирал слова, когда еще был актером местного театра, за это его и уволили, после чего он открыл на оставшиеся деньги свое никчемное дело. Честно говоря, я никак не возьму в толк, почему Великовский доверяет этому человеку. И все же Асторин, хорошо отзываясь о вашем дяде, – а я уверен, что он о нем хорошо отзывается, – безусловно прав, ведь любой человек, который потратил всю свою жизнь на то, чтобы добиться высоких постов на престижной работе, заслуживает очень большого уважения.

– И все же кое-что об этой программе антиквар прочитал мне из газеты.

– Как она называлась?

– Дайте подумать... кажется, “Тру-Фолс”.

– Да, есть такая газета. Но там-то как раз печатают много неправды – прямо подстать названию. Я помню эту статью, в ней сказано, что ваш дядя проводил опрос, но нет, на самом деле это были наблюдения за учащимися. Начнем с того, что Великовский никогда не мог бы затеять дорогостоящую реформу только для студентов, здесь должна была бы быть всеобщая выгода, иначе куда же, извините, подевалась его дальновидность, а суть в том, что ему хотелось открыть для общества много новых вещей; собирался он сделать это весьма необычным образом, но каким? – вот этот вопрос заботил его более всего, и ответить на него смог он лишь в процессе проведения наблюдений за учащимися, наблюдений в буквальном смысле, а в действительности это был едва ли не надзор. Вот простой пример: человек из министерства подходит к студенту, который, сидя за партой, готовится учить материал; студент кладет свой портфель на парту, достает учебник, раскрывает его и закрывает собою, чтобы начать читать. Как надзирателю точно удостовериться, что юноша в самом деле работает, а не отлынивает, не закрывает глаз во время чтения? Найти на него и посмотреть на его глаз, скажете вы, между тем, существует еще один способ.

– Какой же? – поинтересовался Гордеев.

– Дело в том, что я не рассказал вам одной важной детали: юноша, над которым проводился надзор, во время чтения постоянно шевелил полугубами, так что даже можно было разобрать слова. Ваш дядя наблюдал за всем происходящим в аудитории, закрывая собой то одного, то другого, и когда ему не очень понравилось, что юноша заслонен надзирателем, он распорядился, чтобы тот присел на корточки прямо за спинкой кресла, на котором сидел студент. И тут Великовского посетило одно соображение. Чтобы удостовериться в нем, он позвал еще нескольких надзирателей и попросил их сесть друг за другом. Со стороны создавалось впечатление, что к креслу приделали несколько дополнительных спинок! В результате вашему дяде пришла в голову идея заказать на мебельной фабрике такие кресла, там и установили оптимальное количество спинок: ровно пять, – но, как мне кажется, более всего здесь исходили из эстетических соображений, ведь кресло в этом случае принимает вид руки, это очень необычно и привлекательно. Теперь ими пользуются в офисах по всему городу, да и ваш дядя поставил два таких кресла у себя дома.

“Он разыгрывает меня, – промелькнуло в голове художника, – подобные кресла не новость, ведь оно было изображено на монете таксиста. Да и Великовскому рассказывали о таких креслах в детстве. Застольный лжет, причем по собственной инициативе... вероятно надеется выслужиться перед начальником... но однако как хорошо и правдоподобно у него это выходит, – художник на пару секунд заслонил Застольного, чтобы взглянуть на его лицо, – да, ни одной кислинки не видно, так я и думал”.

– Но какой же толк от таких кресел? – осведомился Гордеев.

– Они удобнее, разве вы в них не сидели?

– Ну хорошо, предположим, так. Однако не с этой же целью проведена была реформа.

– Не с этой, конечно, я просто привел вам пример, как ловко Великовский сумел придать реформе общественно полезный характер.

– Но разве образовательная реформа не имеет его изначально? – удивился художник.

– Я понимаю, о чем вы говорите, но правда в том, что жители нашего города, да и пожалуй любого другого, особенно ждать не любят. Им подавай скорейшие результаты, иначе рейтинг того, кто затеял реформу, резко упадет.

– Даже такие результаты, которые не имеют отношения к самой реформе?

– Разумеется. Конечно, никто не требует этого прямо, но... теперь вы поняли?

– Пожалуй.

– Я расскажу вам, какую еще побочную пользу мы получили, а потом уже приступлю к изложению сути самой реформы. Все дело в том, что после изобретения кресла в виде растопыренной ладони, ваш дядя решил специально построить свои наблюдения таким образом, чтобы находить так называемые новые формы. Постарайтесь понять, что конкретно я имею в виду. Одно дело просто наблюдать за студентами, и совсем другое сконцентрировать свое сознание так, чтобы оно само собой подавало идею о каком-нибудь новом изобретении, и здесь, конечно, очень большую роль играет, одарены ли вы хорошим зрительным восприятием или нет.

– Мой дядя одарен, по всей видимости, – заметил Гордеев и еле заметно усмехнулся.

– Безусловно, – сказал Застольный, – но для того, чтобы вещей было изобретено по-настоящему много необходимо еще несколько таких людей. Они будут следить как за студентами, так и за надзирателями, которые наблюдают только за студентами. Не все замеченные формы удалось в результате воплотить в полезные вещи, однако и тут Великовский сманеврировал и все же извлек выгоду: он попросил оператора заснять эти формы на пленку и отправил их в театр для того, чтобы на их основе сделали какую-нибудь пантомиму или кукольное представление – что угодно, лишь бы труд людей зря не пропадал, – ведь формы, порой, получались очень забавными, особенно запомнилась мне та, в которой один надзиратель лежит на полу, и носки его ботинок касаются левой ножки парты, а голова – правой, (но, конечно, никакого надзора он в этом случае уже не выполняет), а другой стоит перед студентом, выпрямился в полный рост и внимательно слушает, шевелит ли тот полугубами. На основе этой формы мы хотели сделать новую модель автомобиля или, на худой конец, какие-нибудь модернизированные сани или водные лыжи, но на заводе нам сказали, что это будет неудобно и малоэффективно. Жаль! – говоря все это, Застольный то и дело разводил руками, кружил ими по воздуху и шевелил пальцами – все это придавало ему сильное сходство с громадным неповоротливым комаром или косаножкой, – а теперь я наконец-то перейду к сути самой реформы. Вот здесь-то газета “Тру-Фолс” вас как раз не обманывала: действительно, школьники и студенты мало применяют на практике те знания, которые даются им в учебных заведениях, и здесь присутствует, что называется, двухстороння негативная тенденция: во-первых, за последнее время подсело качество преподавания, и, во-вторых, виноваты и сами обучающиеся.

– Это правда, что теперь в школах и университетах обучают тому, как совершать различные махинации?

– Да, конечно, ведь это развивает мышление, но есть еще и другое очень оригинальное нововведение вашего дяди. Он рассказывал вам про шоколадные трюфели?

– Да, рассказывал, – с удивлением ответил Гордеев, – но какое это имеет...

– Самое непосредственное, – сказал Застольный, не дав художнику даже докончить фразы, – Великовский, да и я, между прочим, тоже, твердо убеждены, что трюфели стимулируют всякого рода мыслительный процесс. Вот мы и решили применить их здесь.

– Вы заставляете студентов и школьников есть шоколадные трюфели?

– Ну почему же “заставляем”. Эти трюфели очень вкусны, молодежь только рада принимать их, – Застольный сделал ударение на слове “принимать”, – конечно, поначалу мы давали их бесплатно, но нам и самим-то нужно не забывать о материальной выгоде, вы же это прекрасно понимаете, так что очень скоро мы поставили это на обязательную платную основу.

– Никто не отказался от них в итоге? – спросил Гордеев.

– Конечно нет, – при этих словах Застольный почему-то хитро ухмыльнулся, и Гордеев это почувствовал, – к этому времени они всем уже очень нравились.

– А новые учебники? Были ли они написаны и выданы студентам?

– Вот здесь-то и начинается самое интересное, – Застольный заговорил таким приторным голосом, что у Гордеева защемило в кадыке, – после употребления трюфелей никакие новые учебники не понадобились. У студентов появилось, так сказать, измененное восприятие старых, вплоть до того, что они даже начали находить в них материал, зачастую весьма и весьма полезный, со сверхновыми идеями, которого там не было и в помине, – заместитель Великовского причмокнул полугубой, – да-да... эти трюфели просто волшебство... Просто удивительно, как это никто до последнего времени не сумел догадаться использовать их с целью массового стимулирования умственных способностей. Даже вашему дяде пришло это в голову только через много лет, ведь он попробовал их еще в детстве. Отец заказал их, когда они всей семьей сидели в ресторане и смотрели по телевизору один киноспектакль, очень смешной... по-моему, он говорил, что это была пантомима, и там тоже ели шоколадные трюфели... ну и совпадение!

“Я так больше не могу, – подумал Гордеев, – пожалуй, мне следует уйти. Я не удивлюсь, если в этом министерстве мне не сказали ни единого слова правды”.

Он стал прощаться. Ему казалось, если Застольный начнет упрашивать его остаться, с целью обсудить еще что-то, чиновник будет делать это только для вида и недолго, но Гордеев ошибся – заслышав фразу “мне пора уходить”, тот и впрямь вцепился в него как пиявка и все время только и повторял: “Не спешите, останьтесь, я готов сообщить вам еще массу интересного”.

“Он по-настоящему искренен для того, чтобы продолжить проявлять настоящую неискренность... хм... наверное, он уже узнал вкус моей крови... а все же на пиявку он не очень похож, больше на комара”.

В результате, чтобы, сохраняя как можно большую деликатность, как можно быстрее отвязаться, Гордееву пришлось сказать, что во время разговора у него созрел потрясающий набросок будущего портрета, и теперь ему необходимо побыстрее воплотить его в жизнь.

– Ну что ж, в таком случае и правда мне не стоит вас задерживать, – Застольный подал ему руку; художник вздохнул с облегчением, как делает это мать непослушного ребенка, который втемяшил себе в голову какую-нибудь редкостную блажь и не слушал поначалу никакие уговоры и наставления, а потом чуть подрос и выкинул блажь из головы уже сам.

“Впрочем, будет ли теперь вообще существовать такое понятие – блажь, – если все едят эти трюфели”, – ущипнула Гордеева неожиданная мысль.

“Интересно, кто же мне все-таки сказал больше правды – Застольный или антиквар? – задавался вопросом Гордеев, возвращаясь из министерства, – дядя не предугадал, что я отправлюсь к Асторину, а здесь о моем приходе уже знали заранее... но зачем все это? Неужели так важен ему этот портрет, и ради него он пойдет на любые махинации?.. В то же время многое из сказанного самим Великовским противоречит рассказу Застольного... или, быть может, следует мыслить иначе? Например, так: Застольный не предугадал, что я отправлюсь к Великовскому, а здесь о моем приходе знали заранее. Неужели так важен Асторину этот его портрет, и ради него он пойдет на любые махинации... ма-хи-на-ци-и... в то же время, многое из того, что сказано Асториным, противоречит рассказу Застольного... хм... так как правильно мыслить?.. Черт, какая чепуха лезет в голову! Я как будто бы пьян”.

Глава 3

То, что Гордеев сказал Застольному в конце разговора, (о своем желании немедленно приступить к непосредственной работе над портретом), не осталось незамеченным: когда Гордеев вернулся из министерства, дядя уже обо всем знал и стал прикладывать всяческие усилия к тому, чтобы его племянник выполнил свое обещание. Поскольку же Гордеев солгал Застольному, только чтобы побыстрее прекратить разговор, ему в тот день пришлось сказать Великовскому о своем плохом самочувствии, и только после этого тот оставил его в покое, а так прицепился, повторяя одно и тоже: “Ты же обещал, так, пожалуйста, немедленно выполняй”, – ей-богу как какая-нибудь навязчивая идея, и кормил ужином с большой неохотой, когда Гордеев все же насилу отделался.

На следующий же день утром увильнуть уже не было никакой возможности, но, между тем, Гордееву отказываться и маневрировать не особенно теперь и хотелось, благо настроение выдалось творческое; с другой стороны, конечно, отказывался он раньше только ради того, чтобы лучше подготовить себя и написать портрет качественнее, и с этой позиции ему бы следовало еще повременить, однако он, что называется, загнал сам себя в ловушку и пришлось, конечно, начать работу сейчас же, не мог ведь он сознаться своему дяде в том, что сказал Застольному неправду – раз речь шла о портрете, и Великовский торопил его, любой обман, даже сделанный в безвыходной ситуации, он воспринял бы негативно.

“Если у меня что-то не будет получаться я, пожалуй, сделаю как-нибудь так, чтобы дядя не видел портрета, не разрешу ему смотреть, скажу, мол, нехорошо это и нельзя смотреть на незавершенную картину, а сам не буду рисовать, повременю и лучше опрошу еще несколько человек”, – такое решение принял Гордеев. Образ, который должен был быть воплощен на полотне, еще не сложился в его сознании. Однако главный спор с дядей был еще впереди, и произошел он именно на следующее утро; уже упоминалось, что Великовский в искусстве ничего не понимал, так вот у него сложился стойкий и само собой разумеющийся предрассудок, что художник пишет портрет непременно с натуры, и, в результате, даже без согласования с Гордеевым, (ибо Великовский думал, что никакого согласия на “очевидные вещи” попросту не требуется), он уведомил министерство, что по таким-то и таким-то причинам, ему придется некоторое время присутствовать на работе сокращенный день, часа на два или на три; с одной стороны, в силу своей разраставшейся власти, он мог бы вообще этого не делать, с другой же, не следует забывать, что Великовский работал с большим интересом и, как любой такой человек, – (политический деятель или нет – какая разница?) – крайне болезненно относился к изменению собственного графика, и тут вдруг Гордеев сообщает, что никогда не рисует с натуры и присутствие дяди, если и потребуется, то, как минимум, непостоянное. Конечно же, Великовский после этого взвился.

– Я тебя не понимаю! – воскликнул он и сделал несколько взмахов руками, как будто дирижировал. Происходило все это в комнате Великовского – сразу после завтрака дядя пришел к нему, уже настроившись позировать, – сначала одно, теперь другое!

– Что ты имеешь в виду: “сначала одно, теперь другое”?

Великовский не ответил на вопрос и сказал только, что всегда считал: портрет нельзя рисовать не с натуры.

– Вот тут-то ты и ошибаешься, – сказал Гордеев и начал объяснять, что его искусство вовсе такого не предполагает.

К этому доводу Великовский оказался глух, он явно больше не испытывал к своему племяннику доверия; они, вероятно, рассорились бы очень сильно, если Гордеев только не напомнил дяде, как тот сам сказал, что предоставляет ему полную свободу действий, и этот аргумент в итоге оказался козырем, который в действительности было нечем крыть – Великовский только недовольно пожал плечом, сказал, что на самом деле доверяет племяннику, просто то, чем занимается сейчас Гордеев, очень важно.

– Все будет в порядке, – произнес художник примирительно, – скажи мне лучше вот что... у тебя когда-нибудь был сын?

– Нет, никогда не было, – ответил дядя удивленно. Он было хотел спросить у Гордеева, почему тот задает подобный вопрос, сказал ли ему кто-то, что у Великовского есть сын, но потом передумал, снова пожал плечом и вышел; чуть позже он много обдумывал, как ему поступить, как выяснить, но, зная выходки Асторина, решил уже, что исходит ложь непременно от него.

“Тогда придется смириться, мы слишком давно приятели, чтобы мне на него так просто руку поднимать, да он и много хорошего сделал мне”, – такого было окончательное решение Великовского. На деле же он простил, но успокоился только в том смысле, что о лжи Асторина больше не вспоминал, портрет же занимал его все больше и больше, ибо он был слишком щепетилен в таких вопросах. Однако он, пожалуй, и сам себе не мог до конца объяснить, почему так занимала его работа племянника, а когда не можешь объяснить, это только подстегивает интерес. С другой стороны Великовский просто решил для себя, что это ему важно, а раз так, то его мозг сам собой безотчетно ухватился за это решение – это было его свойство, впрочем, весьма неоригинальное.

Однако вернемся к Гордееву. Начал он с того, что сделал небольшой эскиз, потом решил немного отдохнуть, но вдруг опять почувствовал в круге головы сухой щелчок: глаз его блеснул, нервно, даже злобно, – он взял эскиз и порывистым движением разорвал его; делая подобные вещи, (уничтожая собственные творения), он никогда не испытывал ни малейшего удовольствия, ему всегда почему-то жалко было любого из них, даже самого неудачного. В результате он оттого почувствовал на груди всегдашнее в таких случаях чувство досады, подступавшее к горлу и будто бы старавшееся прикоснуться к корню языка, чувство, от которого избавиться можно было только двумя способами: или принять лекарства или выйти на улицу, но последнее помогало далеко не всегда. И все же он решил до обеда прогуляться, а заодно постараться отыскать какого-нибудь преподавателя и послушать, что тот скажет об образовательной программе Великовского.

Гордеев вышел в плоскость улицы и очень удивился – перед домом стояло то самое такси, на котором он вчера доехал до лавки антиквара.

– Ох, боже мой! Да это вы, молодой человек! – воскликнул таксист и гоготнул, – мы все время встречаемся!

– Да уж.

– Ну что, куда на этот раз?

– Вы знаете, на самом-то деле я хотел прогуляться... а впрочем, ладно, поехали. Есть здесь поблизости какой-нибудь институт?

– Конечно! Я вам больше скажу: есть два!

– Вот и хорошо, – сказал Гордеев, заходя за переднюю дверь такси.

– Так куда мы едем?

– В любой из двух. Лишь бы там найти мне преподавателя, с которым я мог бы переговорить.

– О Великовском?

– Да... стоп, я разве говорил вам, что связан с Великовским?

– Слухи в этом городе быстро разносятся. Я даже знаю, что вы племянник Николая Петровича и рисуете его портрет. Ладно, что это мы все болтаем и болтаем... поехали уже!

Они тронулись с места. Некоторое время ехали молча, и Гордеев смотрел в окно, на небольшие разноцветные квадратики-кадры городского пейзажа, вымелькивавшие из-под фигуры таксиста.

– А почему вы хотите поговорить именно с преподавателем? – осведомился, наконец, таксист.

– Как, разве вы не слышали об образовательной программе?

– Нет, ничего не слышал.

Гордеев удивленно посмотрел на него.

– Как же это может быть?

– Знаете, что я вам скажу, я, может быть, и слышал, но уже позабыл. В основном я стараюсь запоминать названия улиц. Это залог продуктивной работы.

– Хм... я уже слышал нечто подобное... Но постойте, вы запомнили ведь, что я племянник Великовского, хотя это даже не я вам сообщил.

– Правильно, потому что я знал, что сегодня встречу вас.

Этого замечания Гордеев не понял, но не стал ничего говорить. Однако таксист-то нравился ему все меньше и меньше.

Машина вдруг остановилась.

– Выходите, молодой человек. Мы уже приехали. Зайдите за дверь здания, на которое сейчас наехало такси. Это институт.

Гордеев расплатился, и они попрощались. Напоследок таксист сказал ему:

– Смотрите молодой человек, как бы вас не проглотил этот город!

Услышав это, Гордеев застыл как вкопанный, а таксист как ни в чем не бывало гоготнул и уехал.

Смотрите молодой человек, как бы вас не проглотил этот город!

Долго художник стоял в оцепенении от этих слов, но потом все же нашел в себе силы двинуться с места и зайти за линию входной двери. Он оказался в плоскости комнаты, стены которой были плотно увешаны картинами, редко где можно было увидеть просвет между холстами; Гордеев прошел влево, потом вверх и вниз, все внимательно рассмотрел, и квадратный глаз его удивленно поблескивал, когда каждый раз он видел на какой-нибудь картине все новую и новую вариацию, причудливым образом слепленную из каких-то вещей, которые успел он уже повидать в городе: вот антиквар заглатывает серебряный кругляш монеты, на котором изображена свинья, а вот таксист сидит за столом и ест мороженое, присыпанное шоколадной крошкой, а рядом с ним Застольный чистит серебряный поднос; Гордеев заслонил собою третью картину и увидел на ней уже себя, у зеркала, в белых перчатках, к которым прикреплены были нити с ужасными двуглазыми куклами.

И вдруг... он наклонился и увидел, что в комнате сидит она. На полу, сложив ноги по-турецки, и, вытянув руку, рисует картину, (холст прислонен был к стене). Странно, почему он не ощутил ее сразу же, как только вошел? Впервые он видел ее такой, профилем, и это уже было совсем невероятно, учитывая то, что когда-то случилось.

“Но почему же... почему же я не испытываю дискомфорта от ее нового облика? И ничего другого тоже не испытываю”.

В левой руке она держала какой-то конверт.

“Я знаю, что сплю, это не может быть правдой, – мелькнуло в голове художника, – а раз я сейчас смог понять это, значит, вероятно, скоро проснусь”.

– Таня, – позвал он ее по имени, еле слышно и после этого даже не стал спрашивать, как она очутилась здесь.

– Возьми, – сказала она, заслонила конвертом его глаз, и теперь он увидел, что это вовсе не конверт, а плотный чистый лист бумаги, – нарисуй мне эскиз.

“Хорошо, – подумал он, – сейчас я сделаю кое-какой намек. Но я ни о чем не жалею. Так нужно было”.

Татьяна подала ему красную ручку, и он написал:

“В молодости было у меня три друга, я не видел их больше двадцати лет и однажды решил встретиться с ними и пригласил их в свой замок.

Во время обеда начал я расспрашивать, кто из них на каком пути оказался, и выяснилось, что первый делал все то же, что и много лет назад, играл в барах на саксофоне, (а в промежутках между выступлениями как и раньше спускался в зрительный зал в поисках зубочистки); второй рисовал теперь карикатуры для желтой газетки, а третий бросил искусство вовсе, став какими-то крупным акционером. Мы распили бутылку красного вина; молодость мне вспоминать теперь как-то и не хотелось, тоска взяла, что называется, столько планов тогда было, столько идей, а теперь что? Я решил побыстрее отправить их спать. Вадима Меньшова, (акционера), я убил еще когда мы поднимались по винтовой лестнице на третий этаж – я вел его в спальню, и сильно ударил ногой, так что он полетел вниз. Вадим свернул себе шею, пролетев кубарем два этажа. Я быстро спрятал тело в шкаф, стоявший неподалеку, и вернулся в гостиную к остальным двум своим друзьям, Мишке и Павлу. Мы еще выпили и изрядно повеселели. Я смотрел то на одного, то на другого. Кто же будет следующим? В конце концов, все же решил, что Павел, – карикатурщик, – должен отправиться вслед за первым, Мишку же, лучшего своего друга, я оставил напоследок. Около полуночи я позвал Павла в другую комнату и утопил его там в тазу с холодной водой. Потом взял топор, который прислонен был к стене, и, снова вернувшись в плоскость гостиной, обухом раскроил Мишке череп...”

Татьяна взяла у Гордеева листок и, поднеся к глазу, прочитала то, что он написал. Потом сказала:

– Все это неправда. Ничего такого не было.

– Хорошо, пусть так. Ну а как же насчет нас с тобой? – спросил он, – впрочем, дай мне сюда этот лист, я кое-что там переправлю.

Он взял его и в последнем предложении вместо слов “в плоскость гостиной” поставил просто “в гостиную”. Намек был сделан.

– И что это значит? – осведомилась Татьяна, снова посмотрев на листок.

– Это значит, что теперь все совершенно правильно.

– Я... я просила у тебя простой эскиз, – произнесла Татьяна как будто во сне, а потом вдруг сказала изменившимся голосом, в котором Гордеев узнал Великовского, – эй, Павел, проснись!

В этот момент он увидел вдруг всю плоскость комнаты, все картины разом; теперь ему не нужно было находить на каждую из них, чтобы посмотреть. Они так и поплыли перед ним, обретая причудливые фантастические краски и измененные формы... и лицо Тани... прежнее лицо...

Кто-то тормошил его за руку...

Гордеев проснулся и, открыв глаз, почувствовал, что перед ним стоит Великовский; он подвигал головой слева направо по плоскости, чтобы увидеть детали обстановки и вспомнить, где он находится, и вдруг понял, что это была его комната.

– Какая нелепость, – сказал Николай Петрович, – ты заснул в кресле.

– Такого, вероятно, не случилось бы, если бы это было кресло с пятью спинками, – заметил Гордеев, – только не подумайте, что я хочу сказать, будто они неудобные. Наоборот, они очень удобные... и предусмотрительные.

– Мне плевать на эти кресла, – коротко ответил дядя.

– Правда? А я думал... впрочем, ладно. Вы, вероятно, хотите узнать, что я сделал за утро? Я отвечу вам: нарисовал эскиз и разорвал его. Но не волнуйтесь, все получится. Наберитесь терпения и помните, что творческая жизнь – это всегда сомнения и бесконечные метания, – Гордеев выдержал паузу и присовокупил, – если вы действительно хотите создать мне нормальные условия для работы, то вам придется снять с меня этот надзор.

– Это не надзор, я просто интересуюсь твоей работой. Она очень меня волнует особенно после того, как я узнал о пути, который ты избрал, впрочем, ладно, нам не стоит спорить о том же, о чем мы спорили утром. Позволь мне только приходить к тебе каждый день.

– Конечно.

Услышав согласие племянника, Николай Петрович примирительно зашелестел газетой, которую держал в руке.

– Что вы читаете? – осведомился Гордеев.

– Тебе интересно знать? Это новый номер “Тру-Фолс”. Ты только посмотри... это ужас, что творится у нас, – Великовский заслонил страницей глаз Гордеева, и художник, проведя несколько раз головой туда-сюда, прочитал начало статьи; сообщалось в ней о таксисте, который, будучи в нетрезвом состоянии, вчера поздно вечером задавил насмерть одного из министерских чиновников, Фрилянда.

– А я ведь слышал о Фрилянде. Это тот самый, который недавно ушел из вашего отдела.

– Ты слышал?

– Ну конечно. Я ведь разговаривал вчера с Застольным, он упоминал о нем. Ох, боже мой! – воскликнул Гордеев, перевернув страницу, – на фотографии он увидел вчерашнего таксиста, – и его я знаю. Он подвозил меня вчера.

– Ну и совпаденьице! Но ты только посмотри на эту морду, – Николай Петрович снова поднес газету к своему глазу и сам внимательно посмотрел, а потом вернул племяннику, – отъявленная свинья!

Как только Гордеев услышал эти два слова, ноги его сами собой, без всякого на то позволения хозяина, подняли тело из кресла и направились к линии двери.

– Простите, Николай Петрович, у меня есть важные дела, связанные с портретом. Мне снова придется походить по городу, – сказал он извиняющимся тоном.

– Что случилось?

– Ничего.

– Послушай, будь предельно осторожен. А то наткнешься на улице на такую вот свинью!.. С Софьей как-то был случай: она пошла к своей подруге посмотреть на коллекцию женских галстуков... – все остальное, что сказал ему вдогонку Николай Петрович, Гордеев не смог уже разобрать, ибо ушел из квадрата коридора; его бил озноб. Внизу он встретил Берестова, но как раз когда проходил мимо, тот закрыл глаз – толи это случайно вышло, толи Михаил, по какой-то неизвестной причине не хотел его видеть.

Только когда был уже на довольно длинной прямой от дома Великовского, Гордеев понял, что тело снова ему подчиняется. Как и в недавно виденном сне, он решил найти какой-нибудь институт или, на худой конец, школу, дабы расспросить об образовательной программе, но поостерегся брать такси, – а то слишком уж это было бы похоже на один фильм, который он посмотрел еще в раннем детстве и запомнил на всю жизнь, (“Нескончаемый сон” из серии “Дом ужасов Хаммера” – название говорило само за себя, главный герой просыпался в собственном сне более десяти раз), – Гордееву неприятно было думать, что явь могла бы повторить сновидения или обратиться в них вовсе за счет его же собственных поступков. На школу он наткнулся минут через двадцать, но поскольку в городе их, скорее всего, было предостаточно, нельзя сказать, что Павлу так уж сильно повезло. Как только он увидел один из ее ярко-рыжих кирпичиков, со всех сторон окованный цементом, словно зуб – ортопедической пластинкой, – сразу мог судить, что плоскость этого здания воздвигли совсем недавно, и когда он зашел за главный вход, даже невзирая на то, что постоянно доводилось ему заслонять джутовую доску, скамейку или стол, Гордеев долго еще не мог побороть в себе ощущения, будто находится внутри пустого прямоугольника.

Повсюду шли занятия: когда он оказывался в очередном коридоре между двумя линиями дверей или поднимался на новый этаж, резкие голоса учителей давили на него с обеих сторон, и лишь однажды обнаружил он плоскость класса, в котором был один-единственный человек: пожилой учитель, сидевший за линией стола, – а школьников Гордеев так и не почувствовал.

– Если вы хотите что-то мне продать, можете убираться ко всем чертям – я все равно ничего не куплю, – со стороны можно было увидеть, как учитель резко встал из-за стола, точно слепой, за добрые полмили почувствовавший тонкие шорохи света.

– Успокойтесь, все в порядке. Я не коммивояжер. Я племянник Николая Петровича Великовского, приехал недавно и просто осматриваю здешние места.

– Ах... извините ради Бога. Понимаете, с этими челноками настоящая беда – мы уже хотим подавать заявление в милицию.

– Все настолько серьезно?

– Не то слово. Недели две назад к нам пожаловала дама, на вид очень приятная и безобидная, торговала ручками, маркерами и прочими письменными принадлежностями. Зашла в плоскость столовой – было два часа дня, а в это время народу там трын-трава, в особенности учителей, – все старалась всучить им какие-то ручки-корректоры, “одной стороной пишет, другой – стирает”, ну что-то такое, и когда у нее ничего не вышло, с такой же милой улыбкой, как и раньше, ретировалась, – даже подозрительно, как это не забрала ее досада. Ну а минутой позже кассирша обнаружила, что у нее пропала вся дневная выручка.

– Не может быть!

– Да, да, поверьте. И самое главное, никто из нас до сих пор не может взять в толк, как это произошло: челночница даже не заслоняла трапециидальную кассу. И тем не менее это ее рук дело, кого же еще?

“А если это сделал какой-то школьник под влиянием образовательной программы?”

Гордеев не стал произносить свои мысли вслух, а повторил только, что не собирается ничего продавать.

– Ну, в таком случае... – учитель не договорил, и когда Гордеев загородил его своим профилем, развел только руками, подавая знак, что гость может располагаться здесь или где-то еще – как посчитает нужным.

“Так-так. Здесь меня не ждали и не готовились! Хорошо...” – как только художника посетило это соображение, он тотчас же решил придержать в секрете настоящую цель своего визита – вдруг ему удалось бы выяснить нечто любопытное, как знать? Внутренний голос подсказывал ему, что надо только верно повести разговор.

– Как вам наш город? Надолго приехали?

– Пока точно не знаю, – отвечал Гордеев; сделав несколько замечаний по поводу того, что ему довелось уже здесь увидеть, он как бы невзначай перевел разговор на своего дядю, но к его удивлению учитель отреагировал на это лишь пожатием плеча и заявил, что, конечно, знает Великовского, но видел-то его всего раз в жизни.

– Но ведь это же маленький город. Должны были бы больше. Вы недавно здесь живете?

– Очень давно – почти с самого рождения.

– А я думал, Великовский у всех на слуху. И на виду.

– Выходит я – исключение.

Гордеев, озадаченный, смолк. Ни слова об образовательной программе! Очень странно! Пока он думал, что бы еще сказать, учитель все шуршал страницами и, по всей видимости, даже водил по ним крылом носа, ибо шорохам бумаги сопутствовало еще и неприятное фырканье.

Художник нашел на окно; аккуратный, словно циркулем проведенный солнечный диск, превратился в нимб.

– А что вы проверяете?

– Школьные сочинения.

– Вы преподаете русский язык и литературу?

– Да, в шестом классе. И результаты прямо-таки скажем не очень. Но вот это, – Гордеев догадался, что учитель потряс над головой одной из тетрадей, точно хотел за что-то проголосовать, – это требует особого внимания, потому как я не видел ничего более искреннего и устрашающего одновременно. Знаете чье оно? Одного малого, который настолько дотошен – (в первую очередь в общении с однокашниками, а потом уже в науках, и это не слишком-то похвально) – что его, в конце концов, жутко невзлюбили. Кроме того, он склонен понасмешничать и поиздеваться.

В этот самый момент что-то произошло с Гордеевым: его будто бы посетила некая догадка, заставившая инстинктивно расправить плечо.

– А как зовут его?

– Паша... Паша Гордеев.

– Неужели? – глаз Гордеева блеснул воспоминаниями.

– Знаете, что он сделал на последнем уроке? Поднял вместо руки ногу. Я собирался здорово его отчитать, но не тут-то было: как уж он принялся отпираться! Говорят, когда он учился в начальной школе, ему писали замечания в дневник каждый божий день, но его это нисколько не заботило. Как я уже говорил, в классе его не любят, и один раз во время перемены, однокашники не просто объявили ему бойкот, но даже делали вид, будто Паши вообще не существует: когда тот встал между двумя линиями парт, другой мальчик уперся в них руками, раскачавшись, сделал ему здоровенный пинок и крикнул: “Смотрите ребята, на что это я наткнулся? Тут же никого нет – можно и поупражняться!”

Учитель остановился и, поднявшись, посмотрел на Гордеева; он ожидал, что тот как-нибудь отреагирует на его слова, но художник молчал, и только профиль его становился все более и более бледным.

– Но когда я посмотрел это сочинение, я понял, что дела обстоят гораздо хуже, чем я ожидал. Знаете, что он пишет?

– Не хочу знать... – инстинктивно вырвалось у Гордеева, и глаз его подернулся красными прожилками, но учителя слишком уже захватило желание распространяться о незадачливом школьнике – в результате он просто пропустил эти слова мимо уха.

– Для меня многое прояснилось. Вы только послушайте, – он взял одну из тетрадей и подобно тому, как знатный дворянин на старинном карнавале прячет свое лицо под маской на тонкой тросточке, так же и учитель спрятался за зеленым разворотом, – я задал им рассказать про свою семью, и Паша написал о матери, о дяде, об аварии, которая случилась один раз, когда ехали на катере по реке... он преспокойно заявляет, что...

– Я не хочу слушать, – повторил Гордеев, уже уверенно и с расстановкой.

– Но почему? – учитель нимало не смутился; теперь, видно, настал его черед проявлять дотошность. Он нашел на Гордеева и принялся говорить так жестко и наседать, что в какой-то момент могло показаться, будто его профиль прогнет собою плоскость, а вместе с нею и художника, – это же в высшей степени любопытно! Здесь столько всего... о его маме, к примеру. Она посвятила ему жизнь, а он признается, что не любит ее, и уж конечно никогда не слушался. “Эта женщина” – (этими двумя словами он ее называет) – часто вызывает в нем глубокое отторжение. Он даже не помнит, когда ему последний раз доводилось приласкать ее, ибо он всегда с нею холоден, и, по его словам, не сможет искоренить это свойство, даже если очень постарается. А его дед? Такую ли уж глубокую любовь он к нему питал, если через некоторое время после его смерти, Паша поймал себя на том, что не помнит точного дня, когда тот отошел в мир иной? – учитель покачал головой влево-вправо, – Боже, как только ему не стыдно...

“Неправда... все было не так. Дед умер позже...” – мысленно подсказывал Гордеев собственному голосу, но тот все еще молчал.

– И знаете, мне ей-богу становится понятно, отчего с ним происходит все это. Я сейчас не имею в виду конкретно его поведение. Все, абсолютно все... Очень искреннее сочинение, да. Однако... – внезапно голос пожилого человека приобрел скрипучий оттенок, словно за время разговора его хозяин успел постареть на добрые пятнадцать лет и превратиться в совсем уж глубокого старика, – если хотите знать мое мнение, этот паренек не открыл еще и половины своих тайн. Да-да, я уверен в этом. И мне очень хотелось бы их знать... Ей-богу, кажется, они связаны с Татьяной – ведь он и о ней написал. Об их компании, о брызгах речной воды и шампанского, о реве катерного мотора и зеленом доме... о том, как однажды Таня пришла в его студию – обо всем.

– Ты лжешь! – порывисто вскричал Гордеев.

Он в мгновение ока скинул с себя учителя и выбежал вон из класса.

От жесткого толчка профиль того покачнулся и упал.

– Я никого не убивал, – произнесли вкрадчиво морщинистые полугубы, а затем их озарила удовлетворенная улыбка...

Хотя душевное равновесие изменило Гордееву – (воротник его рубахи из прямоугольника превратился в косой параллелограмм, глаз приобрел белок и алый зрачковый оттенок, а руки и ноги двигались так быстро, что, казалось, намеревались поменяться местами), – двумя минутами позже, когда Павел шел по плоскости улицы, никто уже не смог бы определить его недавнего состояния; казалось, от волнения, которое так внезапно хлынуло наружу, не осталось и следа. Быстро удавалось его телу обрести свои прежние формы, что и говорить, но он специально научился себя на это настраивать, – уж больно непредсказуемые вещи сулило ему будущее. Солнечный свет проводил по краям гордеевского профиля розовый лазерный контур, который начинал пульсировать всеми цветами радуги, когда художник вымелькивал из-под очередного прохожего. И все же внутри у Гордеева по-прежнему бушевал гигантский эмоциональный ураган – если кому-нибудь вздумалось бы пойти за ним следом, этот человек наверняка бы услышал, как Павел все бормотал себе под нос: “Сумасшедший... он сумасшедший, иначе и быть не может...”, – но не убежденно, а как бы оправдываясь перед самим собой.

Неудивительно, что, возвратившись в плоскость своей новой комнаты, оборудованной под студию, Гордеев испытал острейшую необходимость дать волю эмоциям.

И даже тонкая струйка слезы склеила две его нижние ресницы и, проторивая прозрачную извилистую тропку, скатилась по щеке вниз, к подбородку; в это же время рука Гордеева сделала на холсте точно такой же по форме мазок акварелью, мягко и будто бы в краткой нерешительности обдумывая каждое следующее движение. С этого самого момента и началась настоящая работа, на которую в последствии Гордеев потратил немало сил.

Когда минуты через две в его квадратном глазу появилась новая слеза, рука выводила на холсте уже совершенно иные линии...

Стоит ли говорить, что после такого неудачного похода в школу у Гордеева отпала всякая охота продолжать поиски в этом направлении, но все же откуда-то ведь ему нужно было черпать материал, на котором основывался бы портрет. Павел все думал, как выйти из сложившегося положения. Ответ подсказал ему случай.

Однажды вечером Гордеев, спустившись в плоскость гостиной и случайно заслонив собою Берестова, глаз которого снова был закрыт, но на сей раз по причине того, что Михаил над чем-то напряженно размышлял, спросил его, не нужна ли какая-нибудь помощь.

– Нет, спасибо, – отвечал Берестов, – я как раз таки стараюсь справиться сам.

– А что случилось?

– Я работаю в Бюро социологических исследований, и мне нужно провести опрос среди жителей города, заполнить анкеты, но я не хочу утруждать себя беганьем туда-сюда по плоскости улицы, поэтому просто решил придумать, какие могли бы быть ответы на анкетные вопросы. Здесь нет вариантов, понимаете, и это существенно усложняет задачу.

И тут Гордеева осенило: ведь он мог поступить точно так же, придумать, что могли бы говорить ему в учебных заведениях.

– Только не подумайте, что я занимаюсь чем-то противозаконным, – продолжал Берестов, – так многие делают – все равно от этих анкет никакого толка.

– Нет-нет, продолжайте. Это очень даже разумно.

– Угу, – Берестов, стараясь дать понять, что на этом разговор окончен, заслонил круг головы анкетным листом бумаги – как будто маску надел.

Гордеев вернулся в плоскость своей комнаты; с фантазией у него не было проблем никогда, вот только следовало не предоставить ей полную свободу, а подумать, что действительно могли бы рассказать ему в учебных заведениях, – дабы не нарушать достоверность портрета. Он закрыл глаз и представил себе, что пришел в институт, но не может попасть в плоскость аудитории, где сидит профессор, с которым он собирался поговорить об образовательной программе, – Гордеев передвигался лишь по наружной кирпичной стене, темно-серой, с зелеными дождевыми потеками; ее однообразие нарушалось лишь средних размеров прямоугольным окном, и если бы на это смотрел сторонний наблюдатель, умевший разглядеть всю плоскость целиком, у него создалось бы впечатление, будто сначала наружная стена института была совершенно сплошной, а потом уже в ней стали вырезать прямоугольники, чтобы вставить в них оконные рамы: края кирпичей, упиравшиеся в дерево, (если только можно назвать деревом то, что по виду более напоминало картон из детского набора), были светлее, и когда Гордеев прикоснулся к ним, на его пальцах осталась свежая пыль. Он не представлял себе, как удастся ему переговорить с профессором, – окно ведь не открывалось, – но когда провел по стеклу так, что то несколько раз коротко скрипнуло, и привлек внимание пятидесятилетнего мужчины, который сидел за линией стола, а после этого тотчас же встал и скрылся за гордеевским профилем, решение неожиданно было найдено: профессор вытянул руку и подвинул небольшое слуховое оконце в виде лепестков ромашки.

– Ага, отлично, я его и не заметил сначала, – сетовал художник с облегчением.

– Что вы делаете здесь, на высоте второго этажа, молодой человек?

– Пришел поговорить с преподавателями, но не смог отыскать ни одной линии двери, вот и пришлось идти прямо по стене.

– Двери затерлись, и администрация решила вырезать их повторно, – объяснил профессор, – о чем вы хотели поговорить?..

...Тут Гордеев ненадолго открыл свой собственный глаз и еле слышно пробормотал: “Переборщил”, – да уж, так оно и было, ведь все двери не могли затереться одновременно, а то, что преподаватели института каким-то образом находились в “осплошневшем” здании института, тоже требовало объяснения, не так ли? И все же Гордеев приготовился к тому, что будет развивать дальнейшие события именно на почве этой ситуации – чем-то она его завлекла...

Долго он еще странствовал по глубинам своего сознания; преподаватели то и дело подходили к слуховому окну и рассказывали ему об образовательной программе Великовского, – вернее, рассказывали те, кто слышал о ней. От других же так и не удалось ничего добиться – даже несмотря на то, что они работали бок о бок со своими коллегами, о программе они ничего не знали, а иногда даже фамилия “Великовский” оказывалась для них совершенно незнакомой. “Нет-нет, так нельзя, это неправильно, – снова шептал себе художник полугубами, – все должны знать. А тот школьный учитель мне просто привиделся, ведь это вполне очевидно”. Но выдумка уже слишком сильно затянула Гордеева: он еще раньше не смог оторваться, и стоит ли говорить, что теперь и вовсе не представляло возможности с нею бороться. Те из преподавателей, кто слышал об образовательной программе рассказывали о ней самые разнообразные подробности, порой, прямо противоречившие друг другу, (как в двух разных повествованиях, так и внутри одного и того же, но последнее происходило значительно реже: только в рассказе оголтелого профессора-физика по фамилии Помидоров, серые брюки которого сплошь были перепачканы мелом, а на коленях – заплатаны красной материей, которая его жена купит в магазине “Молочные реки” еще ровно через четыре года ноль месяцев и один день после этого разговора, и заведующей учебной частью, дамы вполне нормальной, но умевшей в точности вспомнить лишь успеваемость и лицо каждого студента, а остальное не могущей усвоить вразумительно, потому как слишком много занимают памяти многие тысячи цифр, букв и лиц на фотографиях – это известно доподлинно). В то же время одно оставалось неизменным: все уверовали в положительное влияние программы, а гениальность Великовского и подавно была неприкосновенна.

– Это даже подозрительно, – сказал себе Гордеев, когда окончательно пробудился от фантазий и заслонил собою холст, – неужели дядя сумел взять под контроль мое мышление? – но художник поспешно отогнал от себя эту мысль. Нет, не могло такого быть.

Или могло?

Впоследствии во время работы Гордеев не раз еще обращался к собственным фантазиям, и лишь однажды произошло событие, нарушившее его покой. Женщина, доцент кафедры русского языка и литературы, назвала себя Дарьей Аверинцевой (Аверченко?), а потом, когда устала уверять художника, что никакой образовательной программы нет и все это плод его собственного воображения, призналась, что на самом деле зовут ее... Татьяна. Вот тут-то Гордееву пришлось в замешательстве спуститься со второго этажа по стене вниз и очнуться.

До конца того дня, когда это случилось, он не смог уже заставить себя продолжать портрет.

* * *

Прошел месяц; работа двигалась вперед, но давление Великовского так и не прекратилось: когда он попросил племянника о том, чтобы тот позволил ему каждый день наведываться в плоскость комнаты и смотреть, как продвигается дело, то имел в виду непосредственное рассмотрение работы на холсте, но художник, давая согласие, этого не предусмотрел, и через несколько дней, когда Николай Петрович узнал, что портрет начат, и пришел к племяннику для созерцания, тот ответил довольно резким отказом. Произошел спор, из которого вышел победителем Гордеев; Великовский в конце концов махнул рукой и тотчас же вышел, однако своих претензий так и не оставил – в результате в конце второй недели между ним и Гордеевым произошел весьма любопытный разговор, на этот раз вполне спокойный и выдержанный.

После ужина Гордеев и Великовский, как и в самый первый день, сидели друг против друга в комнате последнего, в креслах с пятью спинками, в виде растопыренной ладони.

– Должен сказать, – начал дядя, – я на самом-то деле был очень удивлен, когда узнал, что тебе для работы понадобятся сведения о моей жизни, да еще о той ее части, которая связана со служебными обязанностями.

– Поскольку портрет будет висеть в вашем кабинете, то и тематика должна быть соответствующая, – заметил Гордеев.

– Согласен. Однако я замечаю, что, говоря вроде бы совершенно логичные и правильные вещи, ты всегда оставляешь свой метод в тени. Я вот что хочу сказать: я все еще не знаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь о том, что портрет должен отражать сущность человека. Буду честен, я даже попросил кое-кого найти магазин или галерею, где можно было бы достать твои картины, но все его поиски оказались тщетными: ты как будто и не существуешь в мире живописи, такое впечатление, что ты не нарисовал еще ни одной картины, и эта первая, – Великовский остановился, не зная, что говорить дальше, однако тут же встал с кресла, закрыл собою Гордеева и, посмотрев на его профиль, понял по выражению лица, что до художника смысл вопроса вполне дошел, (а если говорить точнее, это, скорее, был все же намек на вопрос), и он только находится теперь в определенном сомнении, отвечать на него или нет.

Гордеев ничего не говорил около пяти минут, и когда Николай Петрович уже решил, что племянник давно забыл об их разговоре, вдруг произнес вкрадчиво:

– Хорошо. Пожалуй, я расскажу вам, – он еще помолчал с полминуты и потом сказал, – за свою жизнь я продал всего несколько картин, быть может, даже меньше десяти. О моем методе рассказать не так просто, тем более, что это не какая-то постоянная особенность письма – я подхожу к живописи не так однозначно. В прошлый раз, когда у меня заказали портрет – было это примерно полтора года назад – я стал действовать практически точно так же: принялся разузнавать про своего клиента различные подробности его жизни, – только вот его реакция была гораздо жестче, чем ваша, – он сразу же уволил меня, подумав, что я сумасшедший. Однако я все же написал портрет.

– Зная, что у тебя его никто не купит?

– Конечно. А что здесь такого? Но, впрочем, вы правы, я возможно и не стал бы этого делать, если бы меня не заинтересовал сам этот человек, и в голову не пришла бы оригинальная идея, как я могу изобразить его, а так оно, между тем, и вышло. Руки мои не были связаны теперь ни одним пожеланием моего клиента, и я мог пуститься в любые эксперименты, какие только приходили в голову. Хотите посмотреть, что получилось в результате? – Гордеев поднялся.

– Конечно, – с готовностью отвечал Великовский, – у тебя есть эта картина?

– Да. Пройдем в мою комнату.

Пока Николай Петрович следовал за Гордеевым, тот все говорил ему:

– Возможно это и лучше, что вы все же настояли. Увидев ее, вы, быть может, откажетесь от моих услуг.

– Этого не будет в любом случае. Ты уже начал работу, и если портрет не подойдет для кабинета, я повешу его в доме.

– Хорошо... Сейчас вы увидите кое-что необычное. Подождите минуту.

Пройдя в плоскость комнаты, художник достал из квадрата своего чемодана средних размеров круглую картину, завернутую в белую ткань, и заслонил ею глаз Великовского.

– Вот, взгляните.

– Ох!.. – по тому, как сполз вниз крюкообразный подбородок Великовского, а открытый рот показал все шестнадцать зубов разом, (передние высветились штришками, резцы – треугольниками, остальные – квадратиками), – словом, по всему профилю можно было определить, что министр опешил.

– Ну как? Скажете что-нибудь еще?

– Э-э... у меня есть пара неотложных дел... Извини, я тебя оставлю...

Гордеев расхохотался. Он явно был удовлетворен произведенным впечатлением, а Великовский задвигал ногами так быстро, как только мог, – все трезвые размышления, которые только вертелись в плоском круге его головы, внезапно поглотило лишь одно желание – побыстрее ретироваться.

– Скажи только одно: ты все еще хочешь, чтобы я продолжал работу?

– Да... – обронил Великовский уже из желтого квадрата, коим являлся коридор.

Гордеев снова расхохотался, а потом тотчас же стал совершенно серьезным, – со стороны выглядело это так, как будто он заранее до доли секунды просчитал длительность своего смеха.

Глава 4

Гордеев опять работал всю ночь; плоский профиль его фигуры иногда закрывал собой добрую половину холста – длинная непроницаемая тень под правильным кругом лампочки, только четыре края портрета виднелись из-под тени – художник созерцал уже написанное, затем сходил с картины, брал кисть и, вытянув руку, принимался подправлять какую-нибудь деталь. Но все же, сколько бы он ни старался, каждый раз ему казалось, что он не выразил всего до конца, и когда это ощущение набирало особенную остроту, он приходил в невероятное возбуждение и начинал ходить влево и вправо или же вверх и вниз по квадрату комнаты; между тем, воздух за окном бледнел – приближался рассвет; художник, закрыв своею тенью окно, увидел небольшой, терявший черноту участок неба, и почувствовал сильную усталость, вдруг разом накатившую... “Пойду спать!”. Он спустился в левый нижний угол комнаты – постель, находившаяся там, была хорошо различима.

Тонкая изломанная простыня белой кардиограммой защекотала ему локоть; приятное ласкающее ощущение волнами прибывало к плечу, а затем вниз, к спине, оно атаковало и как будто старалось усыпить.

Стук в оконную раму. Такой осторожный и глухой.

“Кто бы это мог быть?”, – промелькнуло в затуманенном мозгу художника; он сошел с постели, чтобы найти на окно, – кардиограмма простыни зашелестела, задвигалась, – однако все же немного промедлил – из-за окна показался конверт, свалившийся затем в плоскость пола, и тут же Гордеев услышал быстрые удаляющиеся шаги.

Гордеев подошел к конверту и присел так, чтобы можно было нащупать его рукой. В конверте оказалась записка от некоего профессора Староверцева, университетского преподавателя, который приглашал его на обед в кафе.

“Зачем это?.. – он еще раз поводил головой по записке и остановился в раздумье, – ага, он пишет, что это очень важно и касается Великовского... но кто принес письмо?.. И зачем он залез на второй этаж? Ничего не понимаю, какие-то тайны...”

В полуденный час Гордеев вошел в небольшой ресторанчик, расположенный на другом конце города. Один из посетителей кафе – мужчина, вид которого был бы ничем непримечателен, если бы не неправильный треугольник носа и уж слишком потертый серый пиджак, поднялся из-за стола и закрыл собою Гордеева, а потом представился:

– Меня зовут Михаил Григорьевич Староверцев. А вы, как я понимаю, Гордеев?

– Да.

– Садитесь, мне необходимо с вами поговорить, это очень важно. Мне известно, что вы занимаетесь портретом Великовского и ищете преподавателя, который мог бы вам рассказать об этом человеке.

– Я уже нашел многих, и мне рассказали, – солгал Гордеев, вспоминая блуждания по собственному воображению.

– Я понимаю, но все же у меня есть для вас очень важные сведения.

– В таком случае, конечно, я готов выслушать.

Они сели за линию столика. Староверцев сказал:

– Я знаю, что вы уже успели поговорить с некоторыми людьми, и даже посетили министерство. Скажите, не заметили вы там чего-нибудь странного?

Гордеев помолчал некоторое время, думая, что на это ответить, и, наконец, кивнул головой:

– Да, заметил. Все служащие говорят о моем дяде очень хорошо, между тем кое-кто из них как будто старается уйти из-под его опеки. Я поговорил с Застольным – это заместитель моего дяди на его новом посту – он постарался убедить меня, что здесь нет ничего, кроме случайности, и сам он никуда уходить не собирается, и все же я думаю, от меня пытаются что-то скрыть. Когда я только пришел, сразу понял, к моему появлению готовились, и что бы там ни говорили, сколько бы ни обманывали, когда я поинтересовался у Застольного о Фрилянде и Левине, тех чиновниках, которые уже перешли в другой отдел – я приметил два пустых кабинета с разбросанными вещами, и поскольку, когда я вошел, Застольный прибирался в одном из них, потом, уже во время разговора мне пришло в голову, что он старался скрыть от меня этот беспорядок – чиновник сразу же переменил тему разговора.

– Сейчас вы получите ответы на многие вопросы. Сначала о новой образовательной программе Великовского. Я имею огромный стаж работы как в школе – я начинал простым учителем математики, – так и в университете, и всегда являлся сторонником традиционной формы обучения. Метод Великовского губит все, но не только из-за этого я выступаю его противником – если бы он был верен, я с радостью принял бы его на вооружение, однако обстоятельства показывают, что этот метод является причиной неслыханных изменений в человеке.

– Каких изменений? – осведомился Гордеев, – и если все так серьезно, почему его не отменят?

– Все дело в том, что эти изменения произошли пока только с двумя людьми, и один из них – мой студент, и я уверен, что всему виной новая система, хотя не могу этого доказать. Этот студент, как бы это получше выразиться... хм... утратил способность находить на людей... я хочу сказать, закрывать их собою, как делаем мы это тогда, когда хотим кого-нибудь получше рассмотреть.

– Но... – квадратный глаз художника расширился от удивления.

– Да-да, вы не ослышались.

– Нет, я все же не понимаю, как это возможно.

– И тем не менее. – Староверцев пожал плечом, – Его отправляли в научный центр. Многие ученые склоняются к тому, что это именно изменение – обратите внимание я с самого начала употребил это слово, – а не болезнь. Он как будто больше не воспринимает это простое человеческое действие и, в результате, не может разглядеть человека, ему только остается чувствовать его.

– Но все же я не понимаю, почему тогда программу не закрыли. Даже если нет доказательств, что связь между этими изменениями и новой системой обучения существует, – а я, положа руку на сердце, ее не вижу, – все равно никто уже не стал бы говорить о ней так доброжелательно или что-то скрывать.

– Авторитет Великовского, его связи и государственные деньги – вот что сыграло роль. Внедрение программы продолжается, ваш дядя настолько хитер, что ему удалось убедить всех министров в необходимости ее продления. Что касается простых преподавателей, то меня, например, как человека отказавшегося подчиниться, просто уволили из университета, – Староверцев немного помолчал, а затем прибавил, – а тех, кто на первых порах готов был стать моим союзником, просто-напросто подкупили, и я в результате лишился всякой поддержки.

– Как я уже говорил, я пока не увидел связи между программой Великовского и изменениями, произошедшими со студентом. Кстати, как зовут его?

– Коженин.

– Коженин? Надо запомнить эту фамилию... Так вот, – продолжал Гордеев, – если бы вы рассказали о нем подробнее, я смог бы попытаться понять вас.

– Именно так я и сделаю, – кивнул Староверцев...

“Все началось с того, что однажды утром я пришел к себе на кафедру и, пройдя по всей ее плоскости, увидел, что моя лаборантка Марина убирает с пола осколки керамической копилки, которую она только что по случайности разбила. Эта копилка, сделанная в виде свиньи и покрытая серебряной краской, была дорога ей как память – подарок ее первого молодого человека, артиста, которого она повстречала во время своей поездки по Швейцарии. Девушка коллекционировала монеты, и теперь они все стояли на линии ее рабочего стола. Марина была очень расстроена; я уже решил как-нибудь развеселить ее, но вдруг она сообщила, что настроение ее испорчено совсем из-за другого.

– Копилка-то бог с ней, а вот вчера вечером утвердили новую образовательную систему, вы в курсе?

– Нет, – ответил я.

– Сегодня все уже занимаются по ней. Я знаю, как это отразится на всем, так что...

Она не договорила; в этот момент я заслонил ее собою и мог видеть, как многозначительно она повела бровью.

– Да-а-а... – протянул я, – у меня сегодня с самого утра было недоброе предчувствие.

Однако мне все же кажется, что тогда я воспринял это как-то уж слишком отстраненно – именно отстраненно, другого слова, пожалуй, и не подобрать. Я хочу сказать... наверное, в первый момент и не смог осознать до конца, что означает это для нашего университета, а Марина поняла, поэтому и нервничала.

У линии входа в аудиторию меня встретил мужчина, которого я видел впервые; он держал чемодан, и, когда заслонил на меня, стал перекладывать его из руки в руку, как будто решал, какою из них со мной поздороваться. У меня, впрочем, не было ни малейшего желания с ним общаться, ибо я сразу понял, что он один из исполнителей новых институтских распорядков. Наконец он все же протянул мне руку, и тут я увидел, что на ладони его стоит маленькая оправа очка; внутри ее было темное стекло.

– Наденьте очко, – попросил он.

– Зачем?

– Теперь в плоскости каждой поточной аудитории висит особая люстра, которая мелькает разными цветами и влияет на умственные способности студентов, стимулируя их.

– Если она стимулирует, то почему тогда я должен надевать очко?

– Потому что вам нужно читать лекцию.

Что он имел в виду этим своим ответом, я понял сразу, как только прошелся по всей плоскости аудитории, в которой мне предстояло работать следующие полтора часа, – (я специально сделал это, так как меня охватили недобрые подозрения), – люстра была очень необычной формы, с разноцветными стеклышками в прорезях; кусочки света ловкими светляками проникали в глаза студентам, и у каждого из них он настолько расширился, что был похож на блюдце.

Тут в плоскости аудитории появился мужчина, которого я встретил у входа и осведомился у меня, почему я не начинаю лекцию.

– Боже мой, что вы наделали! – воскликнул я, – это же настоящее зомбирование!

– Вам только так кажется, – возразил он, – я гарантирую, что после лекции каждый из них сумеет повторить материал слово в слово.

Я ничего не ответил ему и направился к прямоугольнику кафедры; я сторонился разговора с этим человеком, и все же то, что увидел я в следующее мгновение, заставило меня снова обратиться к нему: на кафедре стояла увесистая тетрадь.

– А это откуда здесь?

Он ответил, что в тетради мои новые лекции и что они, по большому счету, ничем не отличаются от тех, которые я сегодня принес из дома и которые лежали теперь в моем портфеле, кроме специального порядка слов – вот он-то очень важен.

– Но все лекции у меня в голове, я никогда не диктую их по тетради, а ее беру с собой на всякий случай, – сказал я.

– Значит, выучите их снова, профессор, – сказал он, и глазом не моргнув – (да-да, я видел, что не моргнул, потому как в этот самый момент я специально нашел на него), – и я повторяю, чтобы вы обратили особое внимание на порядок слов – он должен быть точно такой, как в этой тетради; под его влиянием и также под действием специального света, студенты освоят материал в скорейшие сроки.

– По их виду этого не скажешь, – заметил я сухо.

– А какая разница? – осведомился он довольно резко, ибо, как я сразу смог определить, был готов к подобному моему замечанию.

Я понял, что спорить с этим человеком бесполезно, и у меня нет никакой возможности не подчиниться ему, по крайней мере, сегодня, открыл тетрадь на кафедре и принялся читать и водить головой по строчкам – со стороны я, наверное, походил на маятник; все последующие полтора часа, мужчина внимательно слушал меня, заняв место около одного из студентов – из-за квадрата своего чемодана он достал тетрадь, точно такую же, по какой я теперь диктовал лекцию, и безмолвно контролировал меня, чтоб я не сбился, а если мне случалось где-то переврать слова, лицо его, подозреваю, делалось малиновым, и он тут же исправлял мою ошибку. Мы, должно быть, походили на двух скучных попов, которые стараются вызубрить Евангелие – я, во всяком случае, не хотел и не в силах был в подобных обстоятельствах говорить выразительно.

На следующих двух лекциях повторилось то же самое, и снова присутствовали абсолютно все студенты – никто не отправился в кино или в кафе, не ушел домой; единственное, над чем я мог в этот день позабавиться, было то, что такое положение вещей меня нисколько не воодушевляло, а наоборот вызывало во мне чувство угнетения, но вы сами понимаете: когда испытываешь веселье, (назовем это так, хотя это и сильно сказано), видя, как кто-то кого-то угнетает, и когда угнетают тебя, впору обращаться в сумасшедший дом.

В конце дня я был ознакомлен еще с несколькими новшествами, которые сулила программа Великовского: в аудиториях, предназначенных для семинарских занятий, должны были в скором времени повесить денежные знаки, огромного размера, сделанные в виде картин, – ровно через три дня это было выполнено; разумеется, во всех поточных аудиториях теперь висели люстры, которые зомбировали студентов; я, (как, впрочем, и все остальные преподаватели, независимо от того, к какому отделению они относились), должен был заставлять студентов читать Драйзера, и даже в неучебное время; кроме того, преподавательский состав должен был позаботиться, чтобы это имя как можно чаще звучало на лекциях и семинарах, пусть даже это было бы и совершенно не к месту. Я язвительно поинтересовался, почему это не прописано в той тетради, которую мне дали, (позже мне, впрочем, выдали еще пять других – в них находились или остальные курсы, которые я вел, или же некий инструктаж – нам его, по всей видимости, старались вдолбить точно так же, как мы должны были теперь вдалбливать студентам модернизированную институтскую программу), на что получил следующее объяснение: оказывается, слово “Драйзер” могло звучать во время лекций в свободном порядке, но чем чаще, тем лучше, ибо, по мысли Великовского, оно не испортило бы ни одно научное высказывание. Что касается других заданий, то мы должны были нагружать ими студентов как можно больше, а в том случае, если у них что-нибудь не получалось, ни в коей мере не поддерживать и ничего не объяснять, а наоборот говорить фразу: “Это не мои проблемы”, – и оставлять их разбираться самостоятельно, – они, мол, ее услышат еще много раз, как только полностью вступят во взрослую жизнь, так что полезно их к этому подготовить, а заодно ввести им в привычку, чтобы они и сами постоянно употребляли ее во время разговоров.

Если я и дальше буду продолжать рассказывать о нововведениях, то это, вероятно, займет не один час, а у нас не так много времени, так что я лучше ограничусь тем, что уже сказал. По истечении следующего месяца вся наша жизнь поменялась до неузнаваемости, ведь, как вы понимаете, реформа в одной сфере повлекла за собой массу изменений во всех остальных.

Теперь я, пожалуй, перейду собственно к истории Дениса Коженина, студента, который к тому времени учился на третьем курсе. Должен сказать, что знал я его достаточно хорошо, еще с того самого времени, когда он только поступил в наш институт. С этим связана целая история, и я намереваюсь начать именно с нее, иначе не будет ясно многое из того, что произошло гораздо позже.

Я хорошо помню тот день, когда Коженин первый раз появился в институте, было это четыре с половиной года назад: его плоский сгорбленный профиль с глазом, на который была одета застекленная темным стеклом железная оправа очка, кривая улыбка, постоянно сковывавшая его полугубы, – все это во время разговора создавало странное впечатление, будто рядом с тобой находится скорпион; (как выяснилось позже, он и был скорпионом по знаку зодиака). Коженин сразу не понравился большинству студентов, и они хмурили бровь даже тогда, когда он просто сидел с ними в плоскости одной аудитории, а уж если им случалось заслонить его собою, то лицо их и вовсе зеленело; между тем, если бы вы спросили их, с чем это связано, я думаю, они или не нашлись бы, что ответить, или не захотели бы отвечать – в конце концов, люди редко признают, что человек им не нравится из-за странной улыбки, слишком громкого смеха или еще какой-нибудь чепухи – нет, они будут подобно стервятнику выжидать, и когда объект их неприязни сделает что-нибудь такое, к чему можно будет придраться, – вот тогда они и ухватятся за это, найдут причину, так сказать, и после этого пощады не жди.

Вы, быть может, хотите спросить меня, почему я так хорошо это знаю? Все очень просто, когда я сам был студентом, я прочувствовал то же самое на собственной шкуре: не сделав ничего дурного, человек становится изгоем. Ну, а в случае Коженина поводом послужило вот что: недели через две после начала занятий, один из студентов, учившийся в его группе, погиб в автокатастрофе, и, как водится в таких случаях, в плоскость холла первого этажа поместили деревянную доску, обитую черным сукном, – а к ней прикрепили фотографию студента и сообщение о его гибели.

Разумеется, весь преподавательский состав был шокирован, а одногруппники погибшего и подавно: в свободную пару они по очереди заслоняли собою доску, и глаз каждого из них сначала краснел, а затем начинал проливать слезы, или наоборот: сначала проливал слезы, а затем краснел, – в этом, собственно говоря, и могло бы быть единственное различие, если бы не появление Коженина. Он спустился по большой лестнице, которая вела в прямоугольник другого помещения; никто не ожидал, что он придет – Коженин не только ни разу не обменялся с погибшим ничем, кроме простого приветствия, – поговаривали, что он ни с кем ни разу не обмолвился более, чем двумя-тремя словами, (он вообще появлялся на лекциях и семинарах все реже и реже), – короче говоря, его скрытность вызывала раздражение, и когда он появился, причем не вместе со всеми, а как всегда один-одинешенек, это, разумеется, вызвало неадекватную реакцию: все студенты сначала замерли, почувствовав его присутствие, а затем принялись быстрее занимать очередь, чтобы заслонить его собою, дабы как следует изучить, – в этот самый момент никто уже не скрывал того интереса, который он у всех вызывал, неприязненного интереса, если позволите так выразиться, – вы бы поняли, о чем я говорю, если бы видели в этот момент их лица; впрочем, после того, как каждый заслонил собою Коженина, он не разглядел ничего нового – по лицу студента как всегда блуждала эта странная улыбка, о которой я уже упоминал, – ну а когда ты пребываешь в шоке от гибели своего институтского товарища, и вдруг в это чувство вплетается неприятное ощущение, будто с тобой рядом находится скорпион, вы понимаете, какой диссонанс это вызовет.

Коженин нашел профилем на фотографию, постоял, поулыбался, (в этот момент его опять заслонил один из студентов и мог видеть все это своим собственным глазом, а все остальные, включая и меня самого, почувствовали эту улыбку на расстоянии), – потом странно, с какой-то удовлетворенной интонацией хмыкнул, и как будто бы даже пошевелил гипотетическими волосками, которые могли бы выглядывать из его ноздри, – и быстро скрылся за линией входа в институт.

Все присутствовавшие остолбенели. Кожа на их профилях побледнела настолько, что создавала резкий контраст с красной сеткой глазных капилляров; многие студенты, застывшие на месте, приняли очень странные позы: один из них наклонился так, как будто готовился к прыжку, другой, казалось, собирался сделать сальто, третий – акробатическое колесо... Одна студентка выронила из рук черный прямоугольник сумочки, и та, приземлившись издала такой звук, как будто внутри находилось небольшое человеческое тело, другая вскрикнула – в этом крике было что-то от птичьего гарканья, – и, поскольку она стояла за мной, я мог видеть, как странно ее рот в этот момент походил на клюв, – впрочем, как вы понимаете, никто из них так и не смог выразить свои ощущения посредством слов, я и сам в тот момент вряд ли был на это способен.

Но спустя полчаса странный эпизод в холле обсуждали уже на всех лестничных пролетах, а те, кто при нем даже не присутствовали, громче всех кричали, что Коженин на их глазах с презрительной улыбкой поскоблил фотографию погибшего пальцем или же добавляли другие невероятные подробности, причем, как я предполагал, не всегда они сами их сочиняли, а передавали некую стороннюю информацию, – словом, это было похоже на игру в испорченный телефон или на то, как расползались слухи о Чацком. Видеть подобное было очень горько и обидно, особенно если учесть то, что и преподаватели включились в эту игру.

Как вы понимаете, я не просто сохранял нейтралитет, я целиком и полностью был уверен в том, что Коженин – человек очень неплохой, и если он даже улыбался в тот момент, когда делать этого не следовало, значит, у него были на то какие-то основания, – но я решил до поры до времени просто наблюдать за ситуацией со стороны, ибо еще надеялся, что все уляжется само собою. Впрочем, многое ли я способен был сделать? Близилось очередное занятие по линейной алгебре, где бы я мог воочию увидеть, как теперь реагировали учащиеся на его присутствие, и в самом крайнем случае вмешаться в ситуацию, – вот, собственно, и все; (между прочим, я не упомянул еще одного любопытного обстоятельства: мой семинар Коженин не прогулял еще ни разу, и я знал, по какой причине, – математика его действительно интересовала, он от природы был одарен феноменальными способностями к ней). Но не только этот вариант прокручивался в моем сознании, ибо я чувствовал, что мне следует каким-нибудь способом сблизиться с Кожениным, – при этом я, конечно, не хотел верить в собственное желание сделать это из-за одного только сочувствия; я говорю: “не хотел верить”, – но с позиции сегодняшнего дня мне кажется, что я действительно испытывал глубокий интерес к этому человеку, и даже родство духовного характера, если хотите, – (по этой-то причине я, собственно, и был твердо уверен в том, что напрочь отметали все остальные). В то же время статус институтского преподавателя и мой возраст сдерживали меня от подобного шага, причем, как мне кажется, происходило это несколько поневоле, ибо я хотел бы общаться с Кожениным абсолютно на равных; (я, к слову сказать, был твердо уверен в том, что он в свои годы нисколько не уступал в развитии совершенно взрослому человеку). Из-за всех этих противоречий я продолжал, бездействуя, дожидаться грядущего занятия и только прокручивать в голове возможные варианты моего дружеского с ним сближения. Если вы думаете, что это явилось бы целой проблемой, потому как Коженин был скрытен и не шел ни на какой контакт, то ошибаетесь, ибо я-то к счастью был исключением и зачастую даже мог слышать с его стороны несколько дружелюбных фраз – когда семинар был окончен, он часто подходил к линии стола, за которой я обычно сидел, и узнавал что-нибудь касательно нового материала; при этом, что мне более всего нравилось, – и опять-таки же я узнавал в этом себя самого, – в нем никогда не было никакого подхалимства, так что, говоря о дружелюбии, я имел в виду тон, по которому я ясно мог определить, что нравлюсь ему.

В день семинарского занятия я пришел в плоскость аудитории за десять минут до его начала, чтобы понаблюдать за студентами; Коженин был на месте, но сидел один, не заслонив собою никого, кто мог бы сидеть за тем же столом, – он, впрочем, и раньше изменял этой привычке крайне редко, так что, казалось бы, и нечего было волноваться, но мне все же хватило проницательности почувствовать неладное: пройдя по плоскости я увидел, что все остальные студенты вели себя уж слишком весело и как будто специально не замечали Коженина – к примеру, студент Мережков, который беспробудно пил и веселился каждый день, (между прочим, у него с Кожениным была глубокая взаимная неприязнь), сейчас показывал всем свою любимую шутку – “отваливающуюся голову Чайковского”, (“Однажды великий композитор дирижировал на концерте, и ему показалось, будто у него отваливается голова” – так каждый раз начинал Мережков), – но глаза-то их, утратившие на время белок, принимали лукавую форму, точно такую, какая бывают у героев японских мультиков, и от этого у меня возникла странная мысль, что если бы даже в плоскости комнаты сейчас находился только один студент, ненавидевший Коженина, то и его ощущениями можно было вполне передать всеобщее, ибо второй сидел бы в глазу первого, а третий в глазу второго, и так далее до двадцати двух. (Да уж, от такого “взаимного проникновения” у первого студента и правда могла бы начать отваливаться голова). Стало быть, минуту назад, когда я еще отсутствовал, в аудитории творились вещи, которые теперь от меня тщательно старались скрыть. Но как я мог выяснить, что происходило? Встать за линией двери и подслушивать из квадрата коридора? Нет, этого я все же позволить себе не мог, да и вряд ли подобный способ увенчался бы успехом. Ну, а в самой середине семинарского занятия произошло событие просто-таки знаменательное: сперва я услышал шаги в проходе между партами, а потом на мне промелькнула сгорбленная фигура Коженина; студент прошел еще немного – (этого я уже не видел, потому как от неожиданности застыл на месте, подобно человеку, которому врачи насильно и быстро вживили в голову какую-нибудь психическую болезнь) – а затем скрылся за линией двери.

Я бесшумно зашевелил полугубами, но потом все же смог произнести несколько слов.

– Что вы ему сделали? – слабо спросил я.

От этого вопроса они тоже все остолбенели и, вероятнее всего, были сейчас похожи на меня самого. Никто из них так и не решился ответить на мой вопрос.

Тут только я нашел в себе силы разорвать оковы столбняка и быстро вышел в прямоугольник коридора для того, чтобы догнать Коженина, но было уже поздно – студент бесследно исчез.

Я вдруг почувствовал, насколько мне противно возвращаться обратно в аудиторию; я не мог продолжать семинар, который и так был уже сорван, и побрел в свой кабинет, опустив голову так низко, как будто и сам хотел сымитировать, что она у меня отваливается...

С этого дня Коженин больше не появлялся на моих семинарах, да и вообще, как я предполагал, ни на каких; я встретил его только один раз, да и то не в институте, а в плоскости двора: он быстро шел к линии калитки, ведшей на улицу.

Заметив его, я понял, что это мой единственный шанс; я не рассчитывал уже увидеть его, и вдруг удача все же улыбнулась мне.

– Здравствуйте, Денис. Нам нужно немедленно поговорить, – произнес я взволнованным голосом и даже взял его за локоть.

Он вдруг задышал порывисто и удивленно, отчего мне показалось, будто в нем борются две противоположные силы.

– А-а... о чем?

– Прежде всего, о том, что вы пропускаете занятия, – в моем тоне не было и тени укора, только озабоченность, но несмотря на это он вдруг высвободился и быстро направился по плоскости на том же уровне, на каком шел и до этого.

Я хотел направиться следом за ним, но тут вдруг меня заслонил заведующий кафедрой математики Васильев.

– Привет, Миша, как дела? – задавая это вопрос, он раскрыл рот так широко, как будто собирался меня проглотить.

У меня от неожиданности глаз завибрировал.

– Вполне... нормально. Рад вас видеть, Николай Петрович.

– Что с тобой? У тебя вид какой-то... потерянный.

– Правда?

– Точно тебе говорю. Ты никуда не торопишься?.. Кстати, ты сейчас случайно не с Кожениным разговаривал?

– Да... именно с ним. Как вы узнали?

– Я могу за милю определить его голос... Денис Коженин... – он вдруг стал выговаривать слова точно таким тоном, какой я уже неоднократно мог слышать от студентов, перемалывавших косточки Коженину на всех лестничных пролетах. Я почувствовал, как невидимая рука сдавливает мне горло, – ...и его запах.

– Что?

– Его запах. От него чем-то воняет, ты никогда не замечал? Как-то раз он заходил на кафедру и спрашивал тебя, так я чуть дубу не дал от этого запаха.

– Коженин заходил на кафедру и спрашивал меня?

– Ну... еще давно.

– А-а... – протянул я неопределенно.

– Омерзительный тип, – как бы в заключение всему сказанному вынес вердикт Васильев.

– Я должен идти, – произнес я поспешно и поднес к глазу круг наручных часов.

– Очень жаль, а я-то хотел пригласить тебя на обед.

Должен сказать, что этот короткий разговор с Васильевым совершенно выбил меня из колеи, и к вечеру того же дня я испытывал такое гнетущее чувство, что мне ей-богу казалось, еще чуть-чуть и во мне произойдет надлом. Разве никогда не бывало у вас так, что разговор, не имеющий особого значения, но в котором в определенный момент проскальзывает фраза, оскорбляющая вас или неповинного человека, поначалу не вызывает особенных эмоций, ибо вы по инерции продолжаете слушать своего собеседника, а потом, когда он уже ушел, вас посещают муки, невероятные по своей тяжести? На сей же раз Коженина унизили открыто, так что мои ощущения оттого только усиливались. Васильев мне всегда не слишком нравился, и после этого разговора у меня, как вы понимаете, не было ни малейшего повода изменить о нем мнение в положительную сторону, – скорее наоборот.

После того дня Коженин в институте не появлялся, а когда пришло время сессии, и он не пришел на экзамены, его стали разыскивать, но не тут-то было: все поиски оказались тщетными, он как сквозь землю провалился; должен сказать, если бы я тогда не проявил инициативу, Коженина, возможно, и не стали бы искать, ведь студента вполне можно отчислить без его ведома, а тем более без его присутствия, но с другой стороны предполагается, что с ним все же следует связаться, и в тот самый момент, когда администрация собиралась придать его имя забвению, – ровно тогда я и обратился к ним с просьбой найти студента во что бы то ни стало, так как он якобы не вернул мне важные научные журналы.

За это взялась заведующая учебной частью Арсеньева; человеком она была настолько дотошным, что я даже не допускал возможности, будто Коженин способен ускользнуть от нее, хотя бы даже и поиски она вела только посредством телефона, не выходя из плоскости своего кабинета. Мне вообще казалось, она никогда оттуда не выходит, но телефонная паутина была сплетена вокруг нее настолько хорошо, что решала любые трудности. Когда я раньше заходил в ее кабинет, мне постоянно казалось, будто рядом со мной находится огромная черная вдова – профиль этой женщины был непомерно толст, и в каждой ее клеточке, в каждом капилляре сидели, стояли, плясали, застыли в невероятных фантастических позах миллионы черных теней наших студентов, (букашек, насекомых, гомункулусов), – и если у кого-нибудь возникла бы идея рассмотреть Арсеньеву под микроскопом, этому человеку предстала бы за линзой картина, сходная по строению с забором из колючей проволоки, с еще одной паутиной, железной и сохранявшей внутри абсолютную надежность. Главное было, чтобы в тот день, когда я пришел к ней, среди этих черных отпечатков, находившихся внутри нее, оказался и коженинский, (а я доселе не допускал, что у нее может не быть какого-нибудь отпечатка) – но, увы, мои надежды не оправдались (как и во все последующие две недели), – система, что называется, дала провальный сбой. В первую очередь Арсеньева связалась с Уфой, (именно оттуда Коженин был родом), однако трубку никто не поднял; тогда она позвонила в соседнюю квартиру в том же доме, где ей сообщили, что семья Кожениных выехала пару месяцев назад.

– Что теперь? – я сидел перед нею в кресле с пятью спинками, которое по форме напоминало растопыренную ладонь, и мне казалось, что вот Арсеньева держит меня в руке такого маленького и думает: “ну что делать, раздавить его или отпустить с миром?”

– Постойте, – произнесла она своим неприятным шипящим голосом, – кажется, когда еще только начиналась вторая неделя, он приносил какую-то справку, и заверена она была не в местной поликлинике, а в каком-то другом городе.

Я поразился, насколько хороша была ее память, но вовремя промолчал. Арсеньева позвала лаборантку и попросила ее принести журнал.

– Кстати, а ведь этого парня недолюбливают.

– И вы тоже? – не удержался я.

Вот тут-то она наконец подалась вперед и, через линию стола загородив мое лицо своим, наградила меня таким взглядом, что круг моей головы тут же пронзила адская боль – мозг как будто бы уходил вниз и, царапая черепную коробку, уже наполовину проник в шею.

Да, конечно. Но как он мог переехать, не оставив никаких следов?

Что?

– Ничего, – отозвалась она напряженно, – вам послышалось, будто я что-то сказала?

– Да... да... извините...

Тут в плоскость кабинета вернулась лаборантка, и я облегченно вздохнул. Девушка передала Арсеньевой журнал.

– Если медицинская справка осталась здесь, а она должна была остаться здесь, тогда сейчас мы узнаем, где вероятнее всего проживает теперь Денис Коженин... – со стороны можно было видеть, как она вытащила из-за журнала несколько небольших прямоугольников, и вдруг один из них победно взметнулся вверх, на долю секунды заслонив мой глаз. Я употребляю слово “победно”, но Арсеньева при всем этом не издала ни единого звука. Поэтому я даже спросил ее, чтобы удостовериться:

– Это он?

– Вне всякого сомнения. И знаете, откуда эта справка? Из Н.!

– Так-так, – я оживился, – там есть адрес поликлиники?

– Конечно...

Однако дальнейшие поиски были гораздо менее успешными: в этой поликлинике нам не сообщили ровно ничего. Поскольку Коженин там наблюдался, в регистратуре должна была быть его амбулаторная карта, и тем не менее во имя парадокса и против всякой логики ее там найти не смогли.

– Надо в справочную обращаться, – произнес я, как только она положила телефонную трубку.

– Справочная не дает частных номеров. Да и если бы давала, все равно бы мы ничего не выяснили, потому что он переехал совсем недавно... – некоторое время она пребывала в раздумье, – постойте-ка... он жил в общежитии?

– Я не знаю.

– Должен был, – произнесла она с уверенностью, – во всяком случае, ему выделили комнату по прописке...

– Весь вопрос в том, появлялся ли он в ней.

– А почему бы и нет? По-вашему, он на улице жил?

– Нет, но... – я запнулся, ибо не знал, что дальше говорить; Арсеньева не стала дожидаться, ее пальцы четыре раза щелкнули по клавишам телефона: она звонила заведующему по расселению.

Как оказалось, комнату Коженину действительно выделили, и он даже жил там в течение несколько дней. На счастье, у соседа оказался номер его мобильного телефона. Но сколько мы ни звонили по нему, трубку никто не брал. Арсеньева звонила на этот телефон в течение двух недель, а я каждый день заходил в плоскость ее кабинета и узнавал, как идут дела. Но по истечении этого срока она прямо заявила мне, что это совершенно бесполезно. Я попытался возразить, но она ответила, что в конце концов, я могу снова заказать эти журналы в библиотеке.

– Я же говорил вам, что нет.

– А вы все же попытайтесь. Кроме того, если вам так уж нужно найти этого студента, вы могли бы и сами названивать по этому телефону. А у меня есть и другие дела.

Тут я промолчал. Если я доселе еще оставлял за нею это дело, то лишь по той причине, что надеялся на ее изобретательность, но она только звонила на этот телефон по нескольку раз на дню и ничего другого не предпринимала. Это я, конечно, мог бы делать и сам.

Я вышел в широкий квадрат коридора; должен признать, весь наш институт очень повеселел после исчезновения Коженина. Я вполне допускал, что два эти факта никакой связи между собой не имеют, и все же, поскольку Коженин никак не выходил у меня из головы, мне постоянно казалось, будто и все остальные только и делают, что обсуждают его, но теперь уже со счастливыми усмешками, ведь когда тот человек, который вызывал неприязнь, превращается лишь в воспоминание, люди автоматически заносят это в список своих самых ярких побед; это закон, который всегда подпитывал самоуважение, и сейчас, если я находил на какого-нибудь студента, я прекрасно видел, какими счастливыми соринками сверкает его глаз – теперь там как будто бы сидел не еще один студент, а теснилась целая куча. А когда я случайно прошелся по стене и заметил, что зажженная люстра горит с тем же веселым оттенком, мне ей-богу пришло в голову, что и там теперь сидели студенты; они, казалось, были везде. У меня голова пошла кругом. Мне казалось, что теперь она существует отдельно от тела, и некто взял ее и раскачивал на качелях, словно маленького ребенка. С детства я склонен был представлять себе чувства, которые испытывали другие люди, и сопереживать – пускай я даже это выдумывал, и мои представления подчас являли собой прямую противоположность того, что было на самом деле, но я никак не мог избавиться от этого ощущения, находившегося как бы посредине между попыткой проникновения в чужие чувства и самокопанием. Исчезновение Коженина снова спровоцировало меня на подобные фантазии. Я представлял себе, как мир старается обрушить на него всю желчь, какая только в нем существует, – Коженин хочет посмотреть телевизор и садится на стул, а там его поджидает кнопка, больно впивающаяся в ягодицу; досадуя, бежит в другую комнату для того, чтобы пересесть на диван, и вдруг проламывается доска в полу – нога сломана и кровоточит. Что делать теперь? Обращаться в больницу? Нет, от них помощи не жди, там таких, как он не лечат. Денис решает позвонить своей матери, но когда берет телефонную трубку, ему отвечает лишь звук мертвой тишины. Он хочет воткнуть штепсель в розетку, но видит, что шнур, грубо перекусанный щипцами, превращается в петлю или в тугую пляшущую восьмерку которая, низвергая мясной дым, готовится выкручивать и перемалывать ему кости на запястьях. В панике Коженин, подобно дровосеку, старающемуся распилить ствол на бляхи, но который восстанавливается настолько быстро, что работа превращается в бесконечное производство деревянных денег, принимается искать в плоскости квартиры доску, могущую послужить медицинской шиной – “если уж меня собираются сжигать или ломать шею, то хотя бы ногу попытаюсь себе восстановить”. Находит. Когда нога уже перевязана, он кладет свой профиль на кровать и старается дышать глубже, чтобы не чувствовать ноющую боль, и вдруг его начинает точить подозрительный голос, тот самый, что вырезает ночью из круга головы все мысли и чувства, а заодно и рассекает мозжечок, для того, чтобы человек никогда уже не смог испытать равновесия в душе и теле. Просыпаешься, знаешь всего триста слов, но при этом у тебя присутствует связная речь, и все силишься рассказать, что же случилось ночью, однако даже себе не можешь мысленно это выразить, а что тогда говорить об окружающем мире.

“Спать, спать... – назойливо шепчет голос, – все равно ведь заснешь”.

“А что потом? Что ты сделаешь?”

“Увидишь, когда проснешься”.

“Ну уж нет”.

“Решил противиться? Как хочешь”.

Этот внутренний диалог продолжается очень долго, а навязчивость голоса все только возрастает, и в конце концов извилины в голове воспаляются и набухают от пропитавшего их гноя или от того, что кто-то старается запихнуть туда грязные пальцы. Коженин видит своего отца, которого несколько лет назад обнаружили повесившимся в шкафу, – седой обветшалый старик, стоящий теперь за ним и выплакивающий столько слез за тяжелую жизнь, что веко его уплотняется и очень быстро превращается в синий матерчатый бурдюк, прикрепленный к глазнице рыболовным крючком и достающий до самого пола. Сегодня днем на работе, куда Коженин устроился не так давно, появились какие-то друзья его начальника, которые, когда он сообщил им, что бумаг очень много и оформление документов затянется на целую неделю, но это от него не зависит, в один голос (их было трое) воскликнули:

– О-о!.. Вот оно что?

Три глаза засверкали с издевкой, и один из них спрашивает:

– Милейший, а можно я плюну вам в лицо?

Второй:

– Милейший, можно я вас оскорблю, а потом вы разрешите мне зайти в плоскость вашей квартиры и забрать оттуда пару ценных предметов?

– А я... можно я сделаю так, что вы будете думать, будто ваш отец жив до сих пор, а это вы вместо него повесились в шкафу?

Говоря это, они поочередно заслоняли его собою, а он беспомощно метался то туда, то сюда, но везде его глаз встречал осклабившееся лицо; вдруг один из них отвесил ему подзатыльник и спросил, больно ли это.

– Почему не отвечаешь?

– Значит, не больно.

– Много ли ты собираешься добиться, если будешь только сидеть и разговаривать с собственным телевизором? Неужели ты действительно думаешь, что это твой отец? Ты, как и он, обыкновенное ничтожество, не пойми кто: то ли преподаватель математики, то ли простой таксист.

– Милейший, когда я смотрю на вас, у меня создается такое впечатление, будто ваш отец никогда не спал с вашей матерью.

На этом месте мысли студента, превратившись в бурлящую серую опухоль, начинают путаться вовсе, а ощущение того, что в его извилины проникают чьи-то пальцы еще более усиливается. Тут-то он и понимает, что не может более противиться сну, – просто потому, что не в состоянии терпеть давящую боль, метается в своей кровати, как в клетке, и вконец сдается.

А ночью приходят они, которые похожи на тех, что были до, а те похожи на других, которые приходили еще раньше и были похожи на тех, что придут этой ночью...

Если я скажу, что эти мысли роились с бешеной скоростью, то это, конечно же, будет неверно, – они, скорее, были похожи на настойчивые прикосновения бритвы к коже, когда порез получается не очень длинным, но глубоким, вдавившимся. Конечно, где-то в глубине души я осознавал всю нелепость этих фантазий, и все же это не воспрепятствовало моему уверению в том, что Коженин действительно вступил в последний бой со смертью, а мысли в его голове того же самого характера и темперамента; (при этом, конечно же, все те подлости, которые подсовывала ему жизнь, действовали на него быстро и неожиданно, – от того и возникал только еще больший диссонанс). Разумеется, я принялся названивать ему по шесть-семь раз на дню, но все это было совершенно бесполезно, ибо, несмотря на то, что его мобильный телефон был включен, меня встречали только унылые длинные гудки, – он, видно, вообще не отвечал на звонки с незнакомых номеров, – а через несколько дней запрограммированный голос ответил мне, что “абонент временно заблокирован”. С этого момента я в течение следующей недели звонил еще несколько раз, и вконец все-таки сдался.

Прошло месяца четыре; однажды меня пригласил к себе на обед мой старинный приятель Алексей Еремин, директор местного туристического агенства; мы знали друг друга еще со школьной скамьи. В ранней юности я как-то читал сказку про пожилого человека, который, работая на какой-то фабрике, каждую неделю встречался со своими коллегами и играл в бильярд; для знакомых из филиала той же фирмы у него был заведен другой распорядок: с ними он встречался раз в месяц и тоже играл в бильярд; имелся и еще один филиал, более далекий, но и там были знакомые, с которыми наш бильярдист встречался еще реже – раз два месяца, и все же следовал этому правилу неотступно и очень точно. Мне никогда не нравился этот персонаж, ибо я не люблю жить сугубо предсказуемо и по расписанию, однако мои встречи с Ереминым действительно переняли на себя то, что описано в этой сказке, – мы встречались с ним ровно раз в месяц и, крайне редко отступая от этой привычки, вполне ею удовлетворялись по той простой причине, что так повелось уже очень и очень давно.

Несмотря на то, что от общения друг с другом мы испытывали большое удовольствие, а если к разговору присоединялась его жена, вечер и совсем получался премилый, эти встречи были похожи одна на другую, – по обыкновению мы сидели в плоскости кухни и чаевничали, – словом, я никогда и в мыслях не допускал, будто это положение вещей может быть нарушено каким-нибудь неожиданным событием. И все же вышло иначе.

Наше времяпрепровождение начиналось так же, как всегда, – правда, Аллы, (так звали жену Еремина), в этот вечер не было – она уехала к своей матери, – мы сидели и разговаривали о разных пустяках, как вдруг пронзительно зазвонил телефон.

Алексей поднял трубку.

– А-а... Лена, это ты? Как ты сказала? – я представил себе, как его профиль внезапно побледнел, и, думаю, это действительно было так, – этот идиот выдал не ту страховку? Вот черт... да-да, я понял... постарайся это исправить... завтра я разберусь с ним... до скорого...

– Что случилось? – спросил я, как только он сел обратно за линию стола.

– Мы взяли в агентство нового сотрудника, но он, похоже, не продержится у нас и месяца. Он делает такие ляпы, из-за которых... нет, это просто немыслимо! Парень распугает всех клиентов! Да мы еще и прямые убытки терпим – сегодня он обратился не в ту страховую компанию для того, чтобы застраховать билеты на самолетный рейс, а я ведь перед этим ясно сказал ему, куда нужно позвонить. Но это еще что! Неделю назад он выдал туристам не ту путевку. Рейс был туда же, и они обнаружили ошибку только в день вылета. Представь себе их бешенство!

– Да уж! Вероятно, он совершенно безалаберный!

– Не то слово. Более того, в его профиле есть что-то очень отталкивающее. Я бы мог провести параллель с мистером Хайдом, но нет, это все-таки что-то иное. Многие клиенты стараются побыстрее отделаться от него. Нет, пожалуй, все говорит за то, что мне следует уволить Дениса, и завтра я так и поступлю.

Я навострил уши.

– Как ты сказал, зовут его?

– Денис.

– А фамилия?

– Коженин.

– Господи, Боже мой!

– Что случилось? – Еремин поднялся из-за линии стола, заслонил меня собою и удивленно посмотрел, – ты что, его знаешь?

– Конечно! Это тот самый студент, которого я давно разыскиваю и который несколько месяцев назад бросил наш факультет. Помнишь, я рассказывал тебе?

– Поразительное совпадение! Но знаешь... скажу тебе откровенно, теперь, когда я увидел этого типа, мне кажется, о нем не стоит так уж распространяться и искать его... он того не стоит.

– А вот тут ты ошибаешься, – возразил я, – он похож на меня, я уже говорил тебе.

– Полнейшая чушь! Нисколько! С чего ты взял?

– Я это чувствую, – просто ответил я.

– Чушь! – повторил Еремин, – мы знакомы много лет, и я изучил тебя вдоль и поперек.

– В том-то и дело, что меня ты изучил, а вот его – нет. Но немудрено, ведь этого еще никому не удавалось.

– Никому, кроме тебя, ты хочешь сказать, – произнес Алексей, возвращаясь на место.

– Я думаю, это не будет бахвальством, если я так заявлю.

– Мне, по существу, все равно, – Еремин выпятил вперед ладони рук так, что я мог увидеть их своим глазом, – я знаю только то, что этот тип пока не причинил мне ничего, кроме неудобств и неприятностей.

– Поверь мне, вы все ошибаетесь, насчет Коженина. Но я прекрасно понимаю, что мне бесполезно разубеждать тебя. Раз ты твердо решил уволить его, – выполняй, только подожди несколько дней.

– Ты хочешь встретиться с ним?

– Мне кажется, будет лучше, если я позвоню ему на ваш рабочий телефон, – сказал я, – видишь ли, я интересуюсь Кожениным, но все должно знать свои пределы. И не только потому, что преподавателю совершенно не к лицу в открытую преследовать бывших студентов, какими бы способными они ни были и как бы они его ни интересовали, но еще и по той причине, что это может отпугнуть самого Коженина, а я хочу не только и дальше продолжать следить за его потенциалом в математике, но и сделать своим личным другом, – я это даже почту за честь.

– Не знаю, действительно ли ты похож на Коженина, как заявляешь, – усмехнулся Еремин, – но то, что ты совершенно ненормальный, – это точно.

Я был слишком занят обдумыванием своих будущих действий, чтобы его слова как-то задели меня. Кроме того, Алексей все же говорил это с шутливым оттенком, – я почувствовал.

Мы немного помолчали. Потом я спросил:

– Как он появился на твоей работе?

– Да обыкновенно, – я предположил, что Алексей, вероятно, при этих словах пожал плечом, – по объявлению. У нас было вакантное место. Но Коженин не слишком разговорчив. Приходит, все начинает делать не так, а затем отчаливает. До сих пор я знаю о нем не больше, чем все остальные, – то, что он каждый день приезжает из другого города.

– Из Н., – сказал я утвердительно.

– Верно. И это, по существу, все. Да если бы я и захотел что-то выяснить о нем, мне пришлось бы приложить к этому значительные усилия – насколько я знаю, никто из сотрудников с ним не общается, ибо он вызывает у них неприязнь. Скажу тебе честно, я не хотел его брать, но другого выхода не было, – к нам больше никто не обратился.

Всю следующую ночь я провел в раздумьях, как лучше всего подступиться к Коженину и что сказать по телефону, дабы получить согласие о встрече, но, в конце концов, так и не пришел ни к какой определенной стратегии поведения – я знал только, что разговор нужно начать с выражения своей заинтересованности им, (в то же время ни в коем случае не следовало упоминать о его незаурядных математических способностях и вообще ни о чем, что хоть как-то было связано с институтом), – а затем попросту следовать по наитию и ни минуты не сомневаться в собственном успехе; разумеется, все эти заключения я сделал после того, как детально вспомнил себя самого в этом же возрасте. Несмотря на все то, что я говорил уже о Коженине, как его описывал и даже памятуя о моей неудаче во время нашего последнего с ним разговора на улице, я мало сомневался в собственном успехе, ибо, во-первых, у меня сложилось твердое впечатление, будто я хоть немного изучил его, и, во-вторых, как я уже говорил, еще во время занятий мне приходилось чувствовать его ответную симпатию ко мне.

В результате я не ошибся. Позвонив на следующий день в туристическое агентство и услышав в трубке голос Дениса, я принялся уверять, что совершенно случайно узнал, где он находится, но раз так уж вышло, нам следовало бы встретиться и поговорить.

С минуту странный человек молчал, а затем тихо пискнул:

– О чем?

Я ответил, что очень сожалею об его исчезновении, ибо мне хотелось общаться с ним и дальше, но не как преподаватель со студентом, а совершенно на равных; ко всему этому я присовокупил, что говорю от всего сердца, – (мой голос действительно звучал искренне – я уж не поскупился на то, чего Денис всегда получал так мало!), – и попросил о встрече.

– Ладно, хорошо, если вы того хотите. Когда?

Я облегченно вздохнул. Сам не знаю почему, мне сделалось очень хорошо на душе – многим только кажется, будто они часто такое испытывают; на самом деле, подобные мгновения способен испытать всего несколько раз в жизни, но в тот-то момент я действительно совершил благое деяние.

Мы договорились встретиться в ближайшее воскресенье. До последнего момента я опасался, что он позвонит мне и отменит встречу, но когда он все же пришел, – мы встретились в плоскости кафе ровно так, как сегодня с вами, – я по-настоящему уверовал в свое везение. Коженин, впрочем, был как всегда молчалив и все больше улыбался, а иногда подбородок его отвисал, и он начинал теребить завязки на своих спортивных штанах. (Я заслонял его собою много раз, но видел примерно одно и то же). Я еще раз подтвердил, что хочу с ним общаться и на этот раз упомянул уже о его способностях, которым не стоило бы пропадать даром, все старался разговорить, но безуспешно: Денис начисто был решен красноречия, а если бы у него и появилась возможность приобрести его, он, вне всякого сомнения, отказался бы. Характер человека – это его фундамент, не так ли?

Что бы я ни спрашивал, он отделывался общими фразами, если вообще отвечал, а мне, в свою очередь, тут же приходилось отступать, потому как я боялся обидеть его. В конце концов, я просто махнул рукой. Тему его ухода из института я не затрагивал вовсе.

На прощание я дал ему свой домашний адрес – пусть обязательно приезжает на следующей неделе.

– Хорошо, приеду, – думаю, он пожал плечом и все так же странно улыбался...

Хотя с этого момента Коженин и принялся регулярно навещать меня, (первое время он приезжал ко мне раза по два в неделю), я не могу сказать, что между нами установились доверительные отношения, – он по-прежнему старался остаться для меня закрытой книгой и зачастую, особенно если пребывал в плохом настроении, не в меру скрытничал, но происходило-то это у него не потому что он чего-то опасался, а просто по привычке; неискоренимая черта характера доходила, порой, до абсурда, – уйдя из туристического агентства и устроившись на другую работу, он ни в какую не желал рассказывать о ней, – только один раз обмолвился невзначай, что это некая фирма. Быть может, если бы я выработал правильную стратегию поведения, мне удалось бы узнать о нем все, что меня интересовало, но, прекрасно осознавая здесь проявление своего недюжинного любопытства, которое я всегда стремился в себе подавить, если только не был раззадорен человеком, не умеющим ничего утаивать, молчал и просто наблюдал за Кожениным, а это было, поверьте, еще интереснее, ведь в Денисе имелись черты воистину примечательные, кои, впрочем, остальным людям могли показаться не иначе, как странностями. Например, если он появлялся в воскресенье как раз в обед, и я приглашал его к столу, он или напрочь отказывался или охотно соглашался и накладывал себе еды целую гору, но и в том и в другом случае никогда ничего не съедал, а так и сидел перед тарелкой с отвисшим подбородком, на котором покоился его язык в форме колпачка от ручки, и все перебирал руками завязки на спортивных штанах; (“теха-матеха” – так я называл его про себя в эти моменты, сам не знаю почему); к слову сказать, его внешний вид вообще никогда не менялся: одна и та же рубашка из плотной бежевой ткани, эти самые спортивные штаны, из-под которых внизу всегда торчали другие, – даже в самую жаркую погоду он одевался очень тепло, – собственно, это была та же самая одежда, в которой он ходил, когда еще учился в институте; впечатление довершал прямоугольный полиэтиленовый пакет, синего цвета и с маленькими белыми слониками, который он всегда таскал за собой, – непостижимо было, как он у него не изнашивался, не царапался и не рвался. Потом он поднимался из-за линии стола и доставал из своего пакета какой-нибудь журнал или шел в другую комнату, ставил кресло под квадрат телевизора, садился и начинал переключать каналы, ни на чем особого внимания не задерживая.

– Что ты ищешь? Футбол, может быть?

– Нет, нет... – отвечал он; при этом интонация могла быть разная: от резкой, даже пронзительной, до слабой, чуть слышной, если он сильно устал с дороги. (Н. был расположен достаточно далеко отсюда).

– Но ты любишь футбол?

– Иногда...

Затем следовало пауза продолжительностью минут пять, и после нее я мог спросить:

– Ты своим-то хоть сказал, куда уехал?

– Нет.

– Почему?

– А зачем?

– Ты и им тоже не любишь много сообщать о своих делах?

– Да какая тебе разница?.. Нет, не люблю...

Эту фразу: “да какая тебе разница?”, – он особенно часто любил употреблять, и совершенно не чурался того, что я был вдвое старше его. Поначалу меня это задевало, но пришлось смириться, ибо я боялся обидеть его, если одерну, – кроме всего прочего, раз уж я действительно хотел завести с ним дружбу, мне следовало пренебрегать любой субординацией. Он никогда не говорил мне, почему бросил институт, открещивался от этой темы, как только мог, начинал часто дышать и грубить, и тогда я, чтобы успокоить его, переводил разговор на какие-нибудь научные темы, и каждый раз убеждался в исключительной его образованности. (По поводу института у меня самого не было версий, кроме той, что он ушел, потому что не смог сойтись с коллективом, и я спрашивал его в основном лишь для того, чтобы только в этом убедиться). Неоправданная скрытность Коженина ни в коем случае не дополнялась стеснительностью: он мялся только поначалу, но после нескольких раз пребывания в моем доме не просто утратил эту черту, но стал вести себя даже привольно – отпускал грубые желтозубые шутки, давал мне всякие разные советы по поводу ведения хозяйства и старался изменить мою квартиру так, как ему больше нравилось; я, впрочем, болезненно реагировал на это только вначале, а затем свыкся, и если мне не хотелось подчиниться тому, что он говорил, я просто начинал вести себя более уклончиво, и тогда он мало-помалу утихомиривался. Я прекрасно видел его дурные качества и то, что в глубине души он считает себя умнее всех, но реагировал на это гораздо лояльнее, чем отреагировали бы другие люди на моем месте, – словом, я позволял ему вести себя так, и даже не столько из-за своих опасений, что он опять исчезнет, но вследствие своей уверенности в его широкой и чистой душе, и эта уверенность с успехом крыла все остальное. Ну, а чуть позже, когда он принялся помогать мне в моих фундаментальных математических исследованиях, я очень быстро понял, что и вовсе не могу обойтись без него.

И все же продолжу еще ненадолго тему “наведении своих порядков” – дело в том, что косвенно она была связана с одним очень любопытным эпизодом, случившимся месяца через три после того, как Коженин стал приезжать ко мне.

Это было в воскресенье, в середине весны; день выдался очень дождливым: когда я днем выходил на улицу, капель на ее плоскости было так много, что вся она походила на картину, через которую проступили слезы живописца. Коженин приехал после обеда, был весь мокрый, – (когда он юркнул мимо меня, я обратил внимание, что его короткие черные волосы образовали на лбу лоснящиеся копейные наконечники), – но вполне еще способный соображать.

– Ты исследовал ту прогрессию, которую я тебе дал?

– А-а? Да, да... фигня это, ничего не получается. Тебе придется новую составить. Или, если хочешь, я могу за тебя попытаться, – он закрыл мое лицо большим листом, который весь испещрен был плотными математическими каракулями, походившими на клинопись.

– Попытайся, – я принялся качать головою и старательно разбирать его почерк, – знаешь ли, я к этой прогрессии шел очень долго. Не понимаю, что могло бы в ней оказаться неверным. Ты написал здесь конкретный опыт, который не прошел?..

Ответа на вопрос не последовало, и тут я понял, что совершенно уже не чувствую присутствие Коженина в комнате.

– Денис, ты где?

Нет ответа.

Я прошелся по всей плоскости, затем вошел в другую и тоже там все обследовал и звал его, но безрезультатно; если бы перемещение моего профиля по плоскости оставляло яркий след, то, вероятно, минуты через две моя квартира походила бы на диаграмму, в которой закрашена семидесяти пяти или восьмидесятипроцентная часть – я не побывал в единственной комнате, которая уже несколько лет была нежилой. Там-то я и обнаружил Коженина. Он заслонял полку и, словно работая на счетах, перемещал то туда, то сюда книги, которые сияли золотыми и серебряными надписями и напоминали надгробия.

– Господи, зачем ты пришел сюда?

Он пожал плечом.

Здесь дождь лучше слышен...

– Ты меня до смерти напугал.

– Ну и что?.. Зачем ты поставил сюда эти книги? Все равно ж, небось, не читаешь?

– Они всегда здесь стояли, – ответил я и загородил его собою.

– А здесь кто-то раньше жил?

– Да, мы с женой.

– А где она сейчас? Вы развелись?

– Нет, она умерла.

Полугубы Коженина растянулись в улыбке. Снова, как и тогда, в холле института, могло показаться, что он шевелит при этом воображаемыми волосками, которые могли бы выглядывать из его ноздри.

– Знаешь, я уже видел эту улыбку, – произнес я, – тогда, когда ты смотрел на фотографию умершего студента. Поразительно, что в юности со мной случилось нечто подобное. Да и сейчас могло бы, если бы я не научился держать себя в руках. Это были похороны моей бабки. Я стоял и безуспешно старался подавить в себе улыбку, хотя мне было совершенно невесело. (Каждому человеку дана улыбка, но кто сказал, что для одного и того же?) С другой стороны я прекрасно понимал, что теперь не так скучно, серые будни развеяны, особенно если учесть беготню, без коей не обошлось оформления свидетельства о смерти, а также вздохи и рыдающие мины на бордовых лицах, – (такой оттенок они принимают еще у тех, кто проглотил железные цепи гомерического смеха). От всего этого я испытывал нечто, вроде озарения.

– Я улыбнулся, но своим мыслям, – нехотя ответил Коженин, – они не относились к тому, что ты сказал. И тогда в институте было то же самое.

– Значит, улыбка дана тебе для твоих мыслей, – заключил я.

Пришло лето, и я стал настоятельно рекомендовать ему перепоступить в наш институт; когда я первый раз завел об этом разговор, больше всего боялся, что у Дениса будет та же самая реакция, что и на мои расспросы о том, почему он его бросил, но, слава богу, ошибся – он, видно, и сам жалел о своем поступке.

– Тебе совершенно не нужно будет готовиться, ты без труда сдашь эти экзамены.

Он кивнул; его мимика была чуть более сильной, чем обычно, и я решил, что она может означать уверенность.

– Да...

– Ты это сделаешь?

– Я попытаюсь.

Разумеется, его попытка закончилась положительным образом. В новом коллективе его все также не любили, но он чувствовал поддержку с моей стороны и более или менее приспособился; с работы он ушел и стал бывать у меня еще чаще. Это было очень кстати, потому что мне нужно было как можно быстрее завершить научные исследования, – местное издательство предложило мне опубликовать книгу.

Прошло два года. Коженин благополучно перешел на третий курс, и тут как раз грянули те самые события, о которых я рассказывал вам в самом начале своего повествования. Я опасался, что образовательная программа дурно отразится на студентах, но, несмотря на мое прекрасное понимание тех особенных черт, коими обладал Коженин, не мог предположить, что именно он окажется явной ее жертвой. Когда же это все-таки случилось, я делал все, чтобы помочь ему.

В середине октября, ровно через неделю после того, как в институте появились нововведения, я заметил, что Коженин очень сильно изменился: вид у него был пришибленный, на семинарах он садился в самый угол и жался к стене так сильно, что казалось, будто его профиль наклеен на нее. Нужно сказать, что те люстры, о которых я говорил вам раньше, использовались только в общих аудиториях, – это и понятно, ведь если бы некто вздумал повесить их на семинарском занятии, то студенты попросту не смогли бы работать, однако, по всей видимости, гипнотизирующий эффект, ими оказываемый, должен был восполняться как можно чаще, – это все равно как стимулировать зрение перфорационными очками; в результате студенты после каждого семинара должны были, выйдя из плоскости аудитории в прямоугольный коридор, находить глазом на небольшую лампочку, разукрашенную теми же цветами, что и люстра, и увенчивавшую желтоватый проем ровно посередине, – очень часто после занятия, в перерыве можно было увидеть длинные очереди студентов, которые, толпясь у этой лампочки и опасливо предвкушая вольфрамовые восьмерки в глазу, втягивали шеи за плечо, как будто были зрителями, взирающими на окровавленный эшафот, только в этом случае им все же хотелось оказаться под воздействием лампочки. В тот день, о котором я рассказываю, после семинара Коженин стоял именно в такой очереди; вид у него был вроде бы как спокойный, но когда пришло его время, и он заслонил лампочку, глаз его резко подпрыгнул, точно линия на кардиограмме, – чуть было веко не порвал, – и студент, рисуя руками на плоскости воображаемые полукруги, упал на ту линию своего тела, которая ограничивала спину. Я моментально пробежал по всем профилям студентов, столпившимся возле Коженина, – (их остановившиеся взгляды нарисовали в моем глазу вольфрамовую восьмерку, но, слава Богу, не такую сильную, какую смогла сделать треклятая лампочка в их глазах), – и склонился над ним; он был в сознании.

– С тобой все в порядке?

– Что?.. – спросил он каким-то странным голосом, лишь отдаленно походившим на его собственный, – было такое впечатление, что этот голос отразился от кривого зеркала.

– Пойдем, – я помог ему подняться; в следующий момент к нам подбежал тот самый человек, который встретил меня в первый день в лекционной аудитории – он, похоже, негласно был моим личным опекуном.

– Что случилось?

– Ничего существенного. Просто ему стало плохо, – я кивнул на Коженина, стараясь придать своему голосу как можно более доброжелательный оттенок.

– А-а... ну, в таком случае дайте ему воды и постарайтесь успокоить. У него есть еще пары?

– Да, есть... одна... – сказал вдруг Коженин; голос его был уже совершенно нормальным.

– Отлично, сынок. Твой преподаватель тебя успокоит, а потом ты пойдешь на них, но смотри ни в коем случае не опаздывай. Впрочем, вряд ли это случится. До свидания.

Если бы подобный эпизод произошел в первые дни введения программы, тогда, возможно, мы так просто от этого человека не отделались бы, но сейчас, когда все студенты, сделавшись марионетками в руках умелого кукольника, сами выполняли весь распорядок, его подозрительность ослабла, и он потихоньку становился охранником в середине рабочего дня, которому хочется побыстрее отправиться на обед.

Я отвел Коженина в аудиторию, где только что проходил мой семинар.

– Тебе лучше пойти домой.

– Нет, ни в коем случае, я не могу пропускать занятия.

– Забудь о них. Это уже совершенно не те занятия, что были раньше. Ты думаешь, я не вижу, как ты изменился за последнее время? Что с тобой происходит? У меня сложилось впечатление, будто тебя постоянно мучит плохое самочувствие, слабость...

Я думаю, что со стороны можно было увидеть, как Коженин застыл в нерешительности, а потом покачал головой.

– Нет-нет... все в полном порядке...

– И все же я настоятельно рекомендую тебе отправиться домой... и знаешь еще что? Не приходи сюда до тех пор, пока мы не сможем если не уничтожить эту программу, то хотя бы увиливать от нее.

(Несмотря на то, что говорил я это вполне твердо и уверенно, все равно прекрасно осознавал, сколь мизерны шансы на то, чтобы вернуть институт в прежнее состояние, и здесь большую роль играло то, как относилась к программе администрация и остальные преподаватели, – об этом я расскажу ровно через минуту).

Теперь я умолял Коженина сделать то, от чего раньше всеми силами отговаривал.

– Хорошо...

Я вздохнул с облегчением, услышав этот ответ, а потом проводил студента до линии выхода из института. На прощание я еще раз настоятельно рекомендовал ему не приходить какое-то время.

– Через два дня будут выходные, так что обязательно приезжай. Поработаем, – прибавил я.

Он кивнул, и я опять вздохнул с облегчением. Мне тогда и в голову не пришло, что это несколько неестественно для него, так легко со мной соглашаться.

Я обещал рассказать, как относились к программе другие институтские преподаватели. Разумеется, на совещании, которое состоялось на второй день после введения программы, очень бурно обсуждался вопрос, что же будет со студентами и действительно ли программа скажется благотворно, – тут уж я постарался и публику раззадорил, – но как только ректор нашего института, (человек, которого я доселе считал почтенным и многоуважаемым), почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля, моментально подошел к кафедре и объявил, что со следующего месяца зарплата каждого преподавателя повышается в полтора раза.

Это возымело эффект – вся аудитория тут же смолкла. Большинство, наверное, испытало в этот момент благоговение и умиротворение, иные были просто удивлены и испытали благоговение и умиротворение чуть позже; лишь я, наверное, молчал от негодования.

– Так что сохраняйте спокойствие, – присовокупил ректор.

– Это Великовский выделил деньги? – спросил я.

– Хм... господи, да какая вам разница?

– Нет, пожалуйста, ответьте, мне хочется знать.

В этот момент я не мог видеть ректора, но по минутному молчанию, которое предшествовало ответу, я понял, что он лихорадочно соображает, как бы заставить меня заткнуться. И тут он просто отшутился, сказав:

– Видно, наш профессор Староверцев не может поверить в собственное счастье. Если вы что-то имеете против, то мы можем и не повышать вам зарплату.

Все присутствовавшие залились гомерическим смехом, и я почувствовал, как в меня полетели невидимые плевки. Теперь все, (включая и тех преподавателей, которых я много лет считал своими друзьями), были на его стороне, а мой голос больше ничего не значил. Кроме всего прочего, я понял, что засветился, и теперь за мною будут пристально наблюдать.

Одним словом, к тому моменту, когда с Денисом стали происходить изменения, у меня не было никакой поддержки, поэтому-то я и старался вести себя как можно более осторожно и день спустя стал делать вид, что всецело перешел на сторону программы. Я рассчитывал, что позже это предоставит мне массу возможностей бороться с нею, избегая конфронтации. Но случай с Кожениным показал, насколько я переоценил свои силы и как глубоко просочилась эта зараза. Вот что случилось на следующий день после того, как я настоятельно рекомендовал ему не появляться в институте.

Между парами я зашел в плоскость нашей кафедры и спросил Марину, не видела ли она доцента Буренкова.

– Он должен был принести мне варианты контрольных тестов.

– Да, я знаю. Он был здесь, но ничего не оставлял.

– Ты не знаешь, где он сейчас?

– Думаю, в компьютерном классе. Я видела его там пять минут назад – он разговаривал с одним студентом... ну, вы должны его знать, он часто к вам заходит.

– Это ты случайно не о Коженине говоришь? – осведомился я удивленно.

– Все верно, о нем.

Марина хотела сказать что-то еще, но не успела, – я быстро вышел за линию двери и через полминуты был уже в плоскости компьютерного класса. Я почувствовал, что Буренков сидел один, и никого, кроме него теперь здесь не было.

– Здравствуй, Михаил. Я принес то, что ты просил. Извини за задержку...

– У тебя недавно был Коженин?

– Да, к несчастью. Он пишет у меня курсовую. Я не мог его не взять к себе, потому что...

– Он давно ушел?

– Минуты три назад, – ответил доцент, – что-нибудь случилось? Если он тебе нужен, то ты, наверное, опоздал: он вроде бы как отправился домой.

– Возможно, я еще успею его догнать.

Я быстро спустился на первый этаж, в плоскость того самого холла, где Коженин когда-то с улыбкой разглядывал портрет погибшего студента. Я долго не мог понять смысл того, что там происходило. Коженин находился перед линией выхода, я его почувствовал, но он не мог выйти в плоскость улицы, потому что дорогу ему преградил охранник, – сначала я так подумал, – но потом, услышав их разговор, понял, что дела обстоят гораздо сложнее и в высшей степени странно.

– Проходите... я не понимаю... что такое с вами случилось? – говорил охранник.

– Я и сам не понимаю! – отвечал Коженин испуганно, – я не могу пройти мимо вас! И даже не могу вас увидеть!

– Заслоните меня собою, – попросил охранник довольно резко. Он не мог ничего понять, и от этого начинал нервничать.

– В том-то и дело, что у меня не получается!

– Идиотизм какой-то! Тогда я вас заслоню, – он, видимо, попытался, и после этого я услышал его удивленный возглас, – черт возьми! Я тоже не могу этого сделать! Как будто в стену упираюсь... и увидеть вас не могу!

– Что здесь происходит? – осведомился я, прошел еще немного и тут вдруг так ударился носом, что в глазу у меня затанцевали фиолетовые созвездия.

Я взвыл. Взвыл и Коженин:

– Ой, господи как больно! За что же вы так ударили меня по затылку?

– Денис, что такое? Я разве тебя ударил?

– Конечно! Вы толкнули меня сзади.

– Но как это возможно, если я должен был... – тут я умолк, пораженный.

– Я знаю, как мы попробуем сделать. Давайте я зайду за свою будку, – предложил охранник, – быть может, тогда вы сможете пройти.

Эта идея, слава богу, увенчалась успехом: как только охранник оказался за стеклом, Коженин тут же спокойно прошел к линии входа.

– Ну что, все в порядке?

– Похоже на то! – воскликнул студент облегченно, – теперь я вас вижу, – в этот момент он, должно быть, нашел на стекло, которое, в свою очередь, нашло на охранника, – ладно, я, пожалуй, пойду.

– Нет, постой. Нам надо поговорить, – окликнул его я, – я положительно считаю, что ты нездоров!

– Да ерунда! Все в полном порядке...

Я не мог спросить его, почему он, несмотря на мои увещевания, заявился сегодня в институт, – охранник был рядом и мог что-нибудь заподозрить, – но мне просто необходимо было остановить Коженина, и я направился к линии входной двери. Тут вдруг я увидел его глазом.

– Господи! На сей раз, кажется, получилось, – сказал я, стоя на нем.

– Вот видите, значит, все в порядке, – он старался говорить как можно более равнодушным голосом, но я почувствовал, что снова в его интонации скользнуло облегчение.

– Нет, постой, – я хотел схватить его за руку, чтобы не дать уйти, но тут вмешался охранник:

– Уважаемый профессор, пустите его. Если у него закончились все лекции и семинары, вы не имеете права его задерживать.

– Да, все верно, но... – я лихорадочно соображал, что бы такое придумать, – может, лучше вызвать скорую?

– Но он этого не хочет, – охранник обратился к Коженину, – ведь так?

– Нет, не хочу, – произнес Коженин.

– Вот видите, профессор. Так что немедленно отойдите от него.

Я отпустил Коженина, и он скрылся за линией входа. Должен сказать, поведение охранника меня удивило: он никак не должен был в этой ситуации препятствовать мне, ибо он прекрасно видел, что с Кожениным отнюдь не все в порядке; чуть позже анализируя этот эпизод, я пришел к такому выводу: меня до сих пор считают противником программы, я никого не убедил в том, что принял сторону Великовского, – в результате мне препятствуют, когда им подсказывает чутье, а затем за моей спиной предпринимают некие шаги; я только никак не мог угадать, что могут они сделать на сей раз, и больше всего боялся зла, которое Коженину могли причинить. С другой стороны, когда два дня назад Коженин упал в коридоре, и я увел его в аудиторию, мне не воспрепятствовали – здесь было очевидное противоречие, – если только не объяснить его тем, что администрация снова заинтересовалась мною после этого случая, а до того более или менее мне доверяла. Но, конечно, ни во что я не старался вникнуть так глубоко, как в те вещи, которые творились непосредственно с самим Кожениным, и на сей раз оказывался в полнейшем тупике, ибо если это и было какое-то заболевание, то очень необычное, а следовательно оно вряд ли поддалось бы лечению, да еще в неумелых руках наших врачей.

Чем объяснялось то, что Коженин вопреки нашей договоренности снова появился в институте? На этот счет я мог предположить только одно: все студенты теперь стали крысами, которые под звуки волшебной флейты сходят на дно морское.

Вечером я попытался связаться с Денисом по телефону, но мне никто не ответил. Это, конечно, взволновало меня еще больше, однако я все же надеялся на лучшее и не предполагал, что уже на следующий день произойдут те ужасные события, которые, собственно, и являются всей солью моей историю. А случилось вот что: когда я в полдень зашел в плоскость буфета с целью немного перекусить, то почувствовал, что Коженин где-то здесь, – вероятнее всего он стоял в очереди, – но опять творилось что-то неладное, потому как я слышал удивленные крики и возню; сам ничего увидеть я не мог, но чуть позже выяснилось, что происходило примерно следующее: одному студенту, занявшему очередь в самом хвосте, понадобилось на некоторое время отлучиться, но пока его не было, на его место встал Коженин; вернувшись, студент, (его фамилия была Скворцов), потребовал пропустить его; Денис охотно согласился, но тут вдруг повторились те самые странные вещи, которые произошли с ним вчера в холле института: опять он никого не мог заслонить собою и никто не мог заслонить его. К несчастью Скворцов обладал очень нервным характером, а то, что на его пути оказался человек, вызывавший у всех неприязнь, лишь подстегнуло вспышку гнева и отчаянное стремление протиснуться вперед, (от всего этого он, между прочим, пострадал гораздо больше, чем сам Коженин): с натужными криками “да пропусти же меня” он принялся ударяться о “невидимое” тело Дениса, – а когда у него ничего не получилось, вздумал перелезть через него, и в результате, перемахнув через голову Коженина, не только сильно ушиб тех, кто стоял дальше в очереди, но, что самое страшное, сломал шею себе; началась настоящая паника: никто не мог понять, что происходит, все суетились, бежали к двери, но каждый ударялся лбом о непреодолимое препятствие и падал на пол, корчась от боли. Слыша все эти жуткие крики, я застыл в оцепенении, из которого меня вывела буфетчица, – во всеобщую возню она не попала, потому что находилась за деревянной стойкой, а теперь благополучно вышла из-за нее и взяла меня за руку.

– Нужно немедленно вызвать скорую или кого-нибудь еще, кто нам помог бы!

Я тут же пришел в себя и, подскочив как ошпаренный, побежал в плоскость своего кабинета к телефону.

Дальнейшее можно рассказать в двух словах. Дениса поместили в стационар, но там никто не смог даже приблизительно определить, что с ним такое, после чего его отправили в научный исследовательский центр, – теперь уже сложно сказать, чья это была идея, – и вердикт ученых был настолько неясен, что если бы на его основе кому-нибудь захотелось раздуть скандал, то воплотить это в жизнь было бы достаточно сложно, – (согласитесь, это звучит очень странно: “человек утратил способность заслонять собою людей”, тем более, если не удалось определить никаких физиологических причин этого феномена), – и все же Великовский перестраховался и избавился от многих, кто имел отношение к этой истории, – в первую очередь из института уволили меня, а потом еще нескольких людей.

Денис до сих пор находится в научном центре. Ровно три раза в день в плоскость его палаты приходит человек, который вкладывает еду в его полугубы, и два раза в день подставляет судно. Коженина никто не может увидеть, поэтому подключить к нему какие-либо приборы не представляется возможным, – да что об этом говорить, если огромных трудов стоило просто доставить его туда”.

* * *

После того, как преподаватель завершил свое повествование, Гордеев молчал довольно долго; затем произнес:

– Вы, кажется, говорили, что изменения произошли с двумя людьми. Кто второй?

– Внук одной старой женщины, которая живет недалеко отсюда.

– Эти изменения того же характера, что и с Кожениным?

– Нет. Там все гораздо проще, и взаимосвязь очевиднее.

– Но почему негативное влияние программы носит такой избирательный характер? Почему именно эти люди?

– Я спрашивал себя об этом. Коженин человек особого склада, он чувствителен, как камертон. А вот второй молодой человек... думаю, будет лучше, если вы послушаете рассказ о нем от самой старухи. Зовут ее Анна Петровна Агафонова.

– Хорошо. Вы отведете меня к ней прямо сейчас? – художник упер руки в линию стола, собираясь подняться.

– Да, если у вас есть время.

– Я собирался еще сегодня поработать, но могу это ненадолго отложить, – сказал Гордеев с той интонацией, которую люди придают своему голосу, дабы показать, что собеседник сумел их заинтриговать.

Глава 5

У меня есть ключ от квартиры. Я присматриваю за Анной Петровной – больше некому. Она больна, ее муж и дочь умерли, а внук... внук больше не живет здесь...

– Все ясно.

– Проходите... Имейте в виду, у нее часто начинается бред, – предупредил Староверцев, когда они оказались в плоскости комнаты старухи, – так что постарайтесь воспринимать только полезную информацию. Врачи несколько раз уже хотели отправить ее на тот свет, но, слава Богу, она выкарабкивалась.

– Это тоже происки моего дяди? – спросил художник.

– Уверен, что да.

Гордеев успел уже почувствовать ее присутствие, но в комнате было так темно, что даже если бы он лег на кровать рядом с ней и постарался рассмотреть ее, – даже тогда, вероятно, увидел бы только неясно дышащую, зыбкую тень, старавшуюся затеряться среди других теней – тех, которые проникали из сада, с темно-зеленой окаемкой, походившей на болотную тину, – и остальных предметов в комнате, будто бы укрытых непроницаемыми черными плащами.

– Если это начнется, я смогу определить? – спросил Гордеев, почему-то перейдя на шепот.

– Конечно. Но даже если нет, смогу определить я и сразу стукну ее кулаком по голове. Тогда она придет в себя и будет продолжать.

– Вы шутите?

– Нисколько.

Старуха или дремала или спала, но не очень крепко – как только Староверцев прикоснулся к ее профилю, она тут же спросила, он ли это.

– Я привел к вам человека, вы должны рассказать ему историю, которая случилась с вашим мужем и внуком. Я сказал ему, кто вы и о чем пойдет разговор.

– Ах, правда? Как зовут его?

– Павел.

Она потянулась к Гордееву и, взяв его за руку, долго ее не выпускала, как будто старалась определить по ней, действительно ли ее обладатель носит то самое имя, которое назвал Староверцев, а потом вдруг заговорила, и речь ее была ровной и не прерывалась на вдохе, как бывает это часто у стариков.

– Здравствуйте... Сядьте на стул, вам будет удобнее. Я очень рада, что меня, наконец, навестил кто-то, кроме Миши, – после того, как мой Иван Тимофеич скончался, ко мне редко приходят другие люди, да и раньше-то мы жили тихо и уединенно, заходили в основном только бывшие военкомовские сослуживцы, но с ними-то мой муж и я общались очень тепло. Однако все же были это, прежде всего, его друзья, так что теперь-то они здесь перестали появляться, а может быть поумирали бедные, да я уж и не удивлюсь, если оно так и есть – не только ведь одного Ивана Тимофеича те события способны были в гроб свести; о них-то я и собираюсь теперь рассказать вам. Начались все наши несчастья еще очень давно, Великовский ведь никогда пенсионеров не уважал, ни во что их не ставил, деньгами снабжал мизерными, остальное же проедал в своем министерстве, а когда он вздумал осуществить эту образовательную реформу, уж и совсем стало невмоготу – ему нужны были на нее дополнительные деньги, и, конечно, он не нашел ничего лучше, кроме как содрать с нас последнее: отменил все льготы и еще поурезал пенсии. Одним словом, к пенсионерам он всегда относился как к какой-нибудь обузе, но в публичных-то выступлениях ничего этого не признавал. А тут вдруг в самый разгар реформы – было это год назад – нагрянул ветеранский юбилей, к которому мы с мужем и его сослуживцами относились самым что ни на есть прямым образом. Раньше, лет десять назад, когда Великовский еще особенной власти не имел, было спокойнее, и тот, кто был на его месте – забыла я уже его фамилию – относился к пенсионерам гораздо лучше, но тогда-то мы с Иваном Тимофеичем ими еще не были, а вот ветеранами – всегда, и в тот юбилей, помнится, было очень уж хорошо: нас позвали в местный Дворец культуры на концерт, а потом как следует накормили за ветеранским обедом. В этот раз, то есть год назад, по сути предполагалось сделать точно такой же обед, но вот тут-то Великовский и подставил нам свинью – все деньги он пускал только на свою политику, и никаких трат, даже по случаю юбилея, делать не собирался, но, конечно, оставить ветеранов без праздника означало бы открыто их оскорбить, ударить лицом в грязь перед всем министерством. Кстати, когда я так говорю, я не имею в виду, что остальные чиновники, кроме Великовского, защищают наши права, наоборот они относятся к нам так же наплевательски, и во всем его покрывают, однако никто никогда открыто ни о чем не заявлял, иначе наши сограждане могли бы и взбунтоваться; я хочу сказать, что если бы нашелся в министерстве дурак, который заявил бы обо всем этом на публике, из него бы тут же и сделали козла отпущения. Говорят, что они скоро и найдут такого человека.

– Так-так, – Гордеев заслонил собою Староверцева и посмотрел на него, – вы что-нибудь слышали о смерти чиновника Фрилянда? Быть может, его смерть не была случайной, и на него все и собираются повесить?

– Вполне возможно, – заметил профессор мрачно.

Художник, между тем, начинал чувствовать в голове сухие щелчки и даже какой-то странный свист; у него вдруг появлялось ощущение, будто все то, что говорили ему последние два часа – и Староверцев, и старуха – а также и то, что слышал он до этого от других даже в тех разговорах, которые происходили и несколько недель назад, – все это перемешивалось и кружилось, словно на какой-нибудь карусели, а потом, превращаясь уже в галлюцинацию, накладывалось на те самые странные картины, которые помнил он из своего первого сна о Татьяне, и теперь уже именно они назойливо кружились перед ним, будто бы стараясь овладеть его мозгом, и складывались, наконец, в один единственный профиль, не написанный на холсте, а бывший воображаемым лицом...

Великовский, Великовский, Великовский, Великовский, – ритмично повторялось в голове художника; нет, это был даже не голос, а какая-то безумная музыка, под которую танцевало не только воображение художника, но и все тени в комнате, которые, как ему казалось теперь, походили на растопыренные ладони, то ли жадные до денег, то ли умело манипулировавшие марионеточными куклами.

– Итак, – продолжала старуха, – ему нужно было как-то вывернуться, и он, в конце концов, сочинил такую хитрую уловку, что, стоит только услышать о ней, надивиться не сможешь, до чего доводит порой мрачная человеческая подлость. А сделал он вот как: вместо того, чтобы позвать на обед людей, он выписал из местного магазина одежды десяток манекенов, разодел их в военную форму, звездочки, погоны и все такое прочее, отвез в столовую и усадил их за стол перед тарелками с искусственной едой, после чего один нечестивый журналист все это заснял на камеру и отправил репортаж на местное телевидение; через день это транслировали в выпуске новостей и все время только и повторяли назойливо, что, мол, ветераны вчера голодными не остались.

– Если я правильно вас понимаю, – уточнил Гордеев, – то главное было как раз прокрутить это по телевидению в качестве отчета, а что было на самом деле никого особенно не волнует.

– Совершенно верно, – подтвердила старуха, – мой Иван Тимофеич увидел это по телевизору и так переволновался, что попал в больницу с сердечным приступом – там-то его врачи и оприходовали, да и не только он один, говорят, скончалось после этого выпуска новостей, еще несколько ветеранов – Великовский так все и планировал, вы что думаете... ах, Боже мой, до чего же бессердечный человек, играет нами, как куклами!

Как только Гордеев услышал последние ее слова, что-то опять щелкнуло в его голове, как будто деревянный сучок переломился надвое, и он понял, что перестает чувствовать свою голову, однако мысли так и роились в ней, так и щекотали извилины, только уж больно как-то путано и странно это происходило; ему вдруг показалось, что еще немного, и совсем уже станет невмоготу, ибо они по-настоящему сдавят его мозг. Так оно скоро и случилось – старуха все продолжала и продолжала говорить и как будто гипнотизировать Гордеева.

– Я уж помню этот репортаж, ясно как день помню, – голос старухи внезапно стал очень резким и прерывистым...

“Все ветераны сидели за столами, в креслах с пятью спинками, (ох уж эти кресла!), сидели и шевелили конечностями... ну прямо как насекомые какие-то... заводные манекены... и главное как разодеты! Погончики, форма новая, что-то в ней болотное было... болотного цвета... И все то и дело наклоняются влево-вправо и посматривают на картину, которая висит на стене, своими безжизненными глазами посматривают, а на ней Великовский, у зеркала стоит, да еще так хорошо нарисован, как будто это, ей-богу, сам он... да-да, сам это он и был, в глазу-то его все эти погончики и форма, и сами ветераны отражались, смотрел, изучал и посмеивался про себя, как это ему ловко удалось совершить подтасовку. А репортер приехал на такси, расплатился с водителем и вдруг говорит ему удивленно: “Что это вы мне такое дали на сдачу?” Тот ему отвечает: “Дайте посмотреть... – и вылезает из машины, – ах, извините, это мне вчера заплатили, когда я картину Великовского нарисовал. Замечательная, между прочим, картина, те, кто смотрел, сначала даже подумали, что это сам он, а потом пощупали и видят – это и правда холст, а вовсе не Великовский”. “И все же я не понял, – говорит репортер, – вы же такую монету нигде обменять не сможете, она коллекционная”. “В том-то и дело – я их собираю”, – и вдруг таксист ее хвать из растопыренной ладони репортера, раз и проглотил, а тот в испуге его спрашивает: “Зачем вы это сделали?” “Я знал, что вы не отступитесь. Я же каждый день подвожу вас на такси, и все время наблюдаю... вы постоянно хотите что-нибудь стянуть у меня. Особенно на эти монеты глаз положили, я же все знаю, и только не пытайтесь меня переубедить”. “Но как же вы сами сможете теперь изучать их?” – спросил репортер. “Я уже рассмотрел на них все, что только можно было”, – таксист злобно гоготнул, сел в машину и уехал... Репортер прошел в плоскость зала и сказал оператору, который в это самое время стоял за линий одного из столов и чистил серебряный поднос, что снимать-то нужно не манекенов, а все больше портрет Великовского, они так, мол, двух зайцев убьют – и зрители ни за что не догадаются о подлоге, (а впрочем, какая разница?), да и в глазу Великовского все равно эти манекены отражаются, все видно будет... И вдруг Великовский на картине начинает двигаться!.. Сходит со стены и говорит, как это ловко ему удалось прикинуться. “Я всегда за вами наблюдаю, так и знайте!””...

– Кажется, на нее накатило, – произнес Староверцев, загородил собою часть старушечьей тени, поднял растопыренную ладонь, но тут же на ходу сжал ее в кулак и ударил по линии, которою обрывался лоб.

– Ох, сынок, большое тебе спасибо, – сказала она как ни в чем не бывало, безо всякой даже паузы, – иногда на меня такая волна накатывает! Понесет так, что мне самой и ни выбраться нельзя, ни остановить! Итак, об этом репортаже...

– Нет-нет, лучше не надо, а то вдруг опять что-нибудь случится, – предостерег ее Староверцев, – сказать по правде, я все время опасаюсь, что каждый новый раз вы все глубже и глубже забираетесь в безумие, и наступит момент, когда я уже не смогу вас из него вызволить.

– Сынок, не пугай меня ради Бога!

– Успокойтесь, успокойтесь, главное, что теперь вы в полном порядке. Расскажите лучше о том, что было после смерти Ивана Тимофеевича. Павел внимательно слушает вас.

Гордеев действительно слушал, но было такое впечатление, что он находится под каким-то странным гипнозом: глаз его не моргал, в нем поблескивали странные искорки, и если посмотреть со стороны, ей-богу создавалось впечатление, что там отражались те самые манекены, жившие до этого в рассказе старухи, переодетые в военную форму, – вот малюсенькие погончики, пуговички, похожие на монетки, все переливаются и водят таинственные хороводы с тенями, проникающими в глаз из комнаты.

“Хорошо. Я расскажу о Николашке, нашем внуке, о котором заботились мы с Иваном Тимофеевичем. В шесть лет он остался круглым сиротой: мою дочь сбил на улице какой-то таксист, (уж их-то свиней сейчас столько развелось! Всех бы просто взяла и перерезала, наверняка ведь пьяный был), а отца он вообще никогда не знал, да и очень хорошо, что так, – он был человеком, спившимся рано и очень быстро; Николай был заботлив; ему было еще только шесть, а он уже к книгам тянулся так, что, бывало, и не оторвешь, – уж точно не в отца он пошел, у которого на уме были только дым и пьяное хулиганство... словом, нам, старикам, повезло, чудо-ребенок попался. В школе он учился только на одни пятерки, все учителя были от него просто без ума и только просили поделиться опытом, а мы в ответ краснели и не знали, что на это сказать. Так прошла средняя школа; Николай пошел уже в десятый класс, и тут-то грянула новая образовательная программа. Сначала, вроде бы, никаких перемен не происходило, а потом вдруг мы с мужем стали замечать, что Николай как-то по-иному стал с нами разговаривать, безо всякой искренности, и, что бы мы его не попросили, за все ему плати. Он постоянно просил денег: и просто так, и за какую-нибудь помощь по дому, даже самую мелкую. Скажешь ему: “Николашка, пожалуйста, пойди вымой посуду”, а он отвечает: “Хорошо, бабушка, но только если заплатишь мне” и называет сумму. Суммы с каждым разом становились все больше. “Николай, подмети пол, мне ведь тяжело уже”, – говорю. “А ты мне, пожалуйста, принеси столько-то”. “Да откуда же у меня деньги? Мы тебе и так все отдаем”. А он жмет плечом и отвечает: “Ну, знаешь, это не мои проблемы, что у тебя денег нет!” И сколько мы с Иваном Тимофеичем ни пытались поговорить с ним, все было бесполезно, но, видно, все же Николашке это очень досаждало, потому что, в конце концов, он стал требовать с нас деньги за разговор с ним, и за ответы на наши вопросы. Ей-богу, иногда нам действительно приходилось давать ему деньги, потому как становилось просто уже невыносимо, мы ведь не можем делать все сами, но Николай нисколько от этого не добрел, а становился все жаднее и жаднее; и, главное, все время жрал эти шоколадные трюфели, у меня даже появилось подозрение, что на них-то он деньги и тратит. Тут-то мы с Иваном Тимофеичем и сообразили, что виной всему может быть программа Великовского; он пошел в школу, чтобы поговорить с преподавателем; тот слушал его достаточно долго и довольно внимательно, а потом сказал, что даже если это и так, то в этом нет ничего дурного, а если ему что-то не нравится, то пусть напишет жалобу в министерство.

– Но это нелепо! – воскликнул Иван Тимофеич.

– Это не мои проблемы, – пожал плечом преподаватель.

После этого разговора мой муж пришел домой очень расстроенный; мы долго думали, что же нам делать, но все же жалобу в министерство писать не стали, ибо в этом не было никакого смысла. В результате мы решились вот на какой шаг: что если поступать с Николашкой точно так же, как он с нами? Я думаю, вы понимаете, Павел, о чем я говорю.

– Пойти на такое и уподобиться? Сможем ли мы продержаться? – спросил меня Иван Тимофеич.

Я вздохнула и сначала ничего ему не ответила, а потом все же сказала, что если у Николая получается, то и у нас должно получиться, – и ошиблась, ибо хватило нас только на несколько дней, – вот насколько было это мерзко и как мы любили нашего внука, тогда как он никаких к нам чувств уже не питал.

Все эти переживания да еще и этот репортаж об обеде ветеранов в конце концов-то и свели моего мужа в могилу. Николашка на похороны не пошел, потому что я ему не заплатила, а на следующий день объявил мне, что скоро собирается уйти из дома.

– А чего сейчас не уйдешь? – спросила я зло и даже при этом не заслонила собою его профиль, чтобы посмотреть на него.

– Ты мне деньги должна.

– За что? – спросила я и вдруг разрыдалась.

– За все, что я делал для вас раньше. И в шесть, и в семь лет помогал вам, и позже еще гораздо – все это должно быть оплачено, – и вдруг достает из прямоугольника своего портфеля стопку бумаг и на каждой все его действия прописаны во всех подробностях: тогда-то и тогда-то в такое-то-такое-то время делал он то-то и то-то и стоит это столько-то и столько-то. Все бумаги нотариально заверены.

– Тогда и ты плати за проживание! – закричала я как помешанная.

– Э нет, бабушка, не выйдет у тебя. Я вас с дедом не просил о приюте.

– Да ты в детском доме сгинул бы, если бы не мы!

– Но не сгинул же, – отвечает Николай и опять плечом пожимает – так, как он это умеет.

И тут я, рыдая, становлюсь перед ним на колени.

– Внучок, – говорю, – пощади! За что ты так со мной? Мы же отдали тебе все, что только могли!

С минуту он, закрыв собою, сверлил меня глазом. Недобрый огонек в нем сверкал, а потом вдруг весь профиль его как-то скукожился, позеленел; он мигом добежал до сумки, достал трюфель, съел его и только после этого полугубы его расправились в невыразимом облегчении; он прищурился так злобно и презрительно и говорит:

– Я вижу, что ты решила мне на совесть давить? Не пройдет у тебя это – так и знай. Если бы у тебя были бы деньги, чтобы заплатить, и ты так бы встала передо мной на колени, то да, я бы еще бы мог допустить, что это искренне, а так ты просто хочешь отвертеться. Ну уж нет! Раз нет у тебя денег, то это твои проблемы, они меня не касаются. Впрочем, я скажу тебе, как их достать: ты ведь можешь очень хорошо нажиться на смерти Ивана Тимофеича. Государство должно тебе вдовью выплату, компенсацию, так сказать. Только нужно подписать какую-то бумагу.

– Да разве позволит мне Великовский получить эти деньги? – спрашиваю, и зря спросила, потому что как только эту фамилию упомянула, сразу же полугубы Николая побелели и он злобно прорычал.

– Не смей говорить плохо об этом человеке! Слышишь, ты? Не смей! Если хочешь знать, он мой отец родной!

Да-да, именно так и сказал, а затем отвернулся и ушел. Но ненадолго: скоро возвратился и опять стал деньги с меня требовать, на этот раз пуще прежнего, да еще и грозился в тюрьму засадить. Что было делать мне? Я поняла, житья не будет, пока не выполню то, что он просит. Пришла я в плоскость сбербанковой комнаты спросить, как оформить мне заявление о вдовьей компенсации, а там прошла по всему прямоугольнику и вижу, громадная очередь и за линией стола кассира сидит человек ну прямо точная копия вас, Павел, да-да, я не шучу, а рядом с ним Великовский – стоит и смотрится в зеркало, а со стороны оно похоже на картину... ну, думаю, все, дело “швах”... Да и очередь какая необычная! Они не стоят на месте, а все двигаются, двигаются, жрут шоколадные трюфели и кричат, что “этот швейцарский банк задолжал им огромные деньги”, а потом вдруг замолкают и снова ходят, тяжело сопя носом, сталкиваясь друг с другом выпуклостями плеч и прямоугольниками туловищ. В руке у каждого серебряный поднос с каким-нибудь причудливым изображением: вот артист кукольник, у которого вместо ладоней кожаные пятипалые кресла, держит лески, к которым прикреплены марионеточные куклы, вот и свинья, сжирающая шоколадный трюфель, который протягивает ей антиквар, сидящий в такси, – и кажется, что в следующий момент машина собьет несчастное животное, а на третьем подносе – таксист, старающийся проглотить кругляш монеты, чтобы он не занимал ему руки, – к нему подошел его лучший друг, учитель математики, и нужно немедленно с ним поздороваться, – и так и так далее, в самых различных причинно-следственных взаимосвязях.

Тук-тук-тук,

Тук-тук-тук,

Тук-тук-тук,

Тук-тук-тук,

– слышатся возгласы каблуков, соединяющиеся в однообразное стихотворение Теодора Драйзера...”

Староверцев снова подошел к старухе, занес над нею кулак и ударил по краю лба, на сей раз сделав это немного сильнее.

Гордеев внезапно встал и направился к линии двери, но выглядело это не так, будто чаша терпения его переполнилась, и он решился на что-то или же действовал под властью некоего внезапного порыва, – нет, это скорее было сродни тому же самому чувству, которое испытал он один раз во время разговора с Великовским, когда его дядя рассказал о таксисте, сбившем Фрилянда, – ноги сами подняли его туловище, – но на этот раз Гордеев находился в каком-то заторможенном состоянии: по выражению его профиля, и, особенно, по его глазу, внутри которого, казалось, водили хороводы какие-то таинственные искры, – по всему этому можно было догадаться, что рассказ старухи находится теперь где-то внутри него. Когда Староверцев понял, что Гордеев уходит, его полугубы, казалось, растянулись в чуть заметной улыбке, а старуха все продолжала говорить, как будто даже по инерции, и еще долго профессор не мог остановить ее.

Гордеев вышел в плоскость улицы; он знал, что Великовский сейчас в министерстве, но не помнил, как добраться туда из этой части города. Он остановил прохожего и спросил.

– Я объясню вам, но только если вы заплатите мне, – ответил тот совершенно спокойно.

Гордеев побледнел и поспешно прошел мимо, а искры в его глазу завращались только еще быстрее.

Вскоре он вроде бы вышел на знакомую улицу и уже понял, как ему идти, но тут его ждала неожиданность – когда он нашел на один из домов, из-за деревьев, росших перед домом, выскочил какой-то старик и угрожающе выпалил:

– Вы заслонили собой ту часть сада, которая принадлежит мне, вступили на чужую территорию. Пожалуйста, заплатите штраф, – и старик назвал сумму.

– Да вы шутите!

– Нисколько, милый человек! Если не заплатите, сейчас же отведу вас в участок.

Напряженная пауза.

– У меня нет столько денег с собой, – произнес Гордеев.

– Это не мои проблемы, – с готовностью ответил старик и пожал плечом.

Они препирались бы еще долго, если бы из дома не показалась женщина, которая, услышав разговор на улице, решила, по ее собственному выражению, “вправить старику мозги”, – она говорила, что сад общий, и пусть этот молодой человек платит всем, кто живет в доме; и пока они спорили, Гордееву удалось-таки незаметно улизнуть: он поднялся вверх плоскости и обогнул их так, чтобы не заслонять собою, (иначе они увидели бы, что он хочет уйти), а потом спустился опять вниз, в ту часть плоскости, которая относилась к тротуару, и некоторое время шел очень быстро, а потом, когда уже был от них на приличном расстоянии сделал резкий рывок и побежал.

Опасаясь, что кто-нибудь может снова остановить его и потребовать деньги, он решил более не сбавлять темпа, но если от внешнего мира ему удалось таким образом отгородиться, то внутри его головы, помимо назойливо кружащегося в ней рассказа старухи, появился очень странный писклявый голосок, который назойливо повторял ему, что он за все и всегда должен платить.

Раньше, десять лет назад, когда Великовский еще особенной власти не имел, было спокойнее... вот ты бежишь сейчас раз-два, раз-два, раз-два – наверняка доставляешь кому-нибудь неудобства, – значит, придется заплатить... И вдруг Великовский на картине начинает двигаться!.. Сходит со стены и говорит, как это ловко ему удалось прикинуться. “Я всегда за вами наблюдаю, так и знайте!”... Да-да, а вдруг ты сейчас невзначай собьешь кого-нибудь? Придется платить!.. Раз-два, раз-два, раз-два... Мой Иван Тимофеич увидел это по телевизору и так переволновался, что попал в больницу с сердечным приступом – там-то его врачи и оприходовали... или тебе захочется пить, а? Денег не хватит на стакан воды, из лужи придется... но ведь и это частная собственность!.. Раз-два, раз-два, раз-два... Манекены все то и дело посматривают на картину, которая висит на стене, своими безжизненными глазами посматривают, а на ней Великовский, у зеркала стоит, да еще так хорошо нарисован, как будто это, ей-богу, сам он...раз-два, раз-два, раз-два... произнес слово – плати, шагнул – плати, сделал вздох – плати...а если нет денег, то это твои проблемы, попадешь в участок или, еще того хуже, в больницу – там-то тебя быстро оприходуют... раз-два, раз-два, раз-два... да-да, сам это он и был, в глазу-то его все эти погончики и форма, и сами ветераны отражались, смотрел, изучал и посмеивался про себя, как это ему ловко удалось совершить подтасовку...

Гордеев забежал за линию входа в министерство; охранник даже не остановил его и, что самое удивительное, не потребовал денег. Взобравшись на четвертый этаж, он зашел за линию двери 401-й комнаты...

Рассказ Гордеева

У меня такое в голове творилось! Мой мозг – если только его еще можно было обнаружить где-то внутри этого костного круга головы – был, что называется, загружен по полной. Он словно превратился в скафандр, расширявшийся от теплоты моего тела настолько, что мне казалось, еще немного и по черепной коробке поползут толстые червеобразные трещины, как по ветровому стеклу автомобиля, в которое колесо от слишком резкого старта плюнуло гравием.

Словом, я был в трансе, но помню все прекрасно: сначала сильно ударил его, – он сидел в своем кресле и только успел почувствовать мое присутствие, но у него и в мыслях не было, что я что-то замышляю, – а потом, когда он упал и потерял сознание, я стал искать веревку и нашел. Нашел! Достал из-за ящика стола. Она оказалась не очень прочной, но я подумал, сойдет. Ну, а крюк в кабинете был только один – тот самый, на котором висела картина...

Еще раз хочу обратить внимание на то, что у меня не было никакого конкретного плана: я в трансе пребывал. А потом, когда дело было сделано, и профиль Великовского повис на крюке – мертвый профиль – я вдруг посмотрел на него и остолбенел. Знаете почему? Создавалось такое впечатление, будто на стене висит портрет. Только без фона. Выходит, я написал свою картину? Ну уж нет! Это я и сказал Берестову, когда он вошел в плоскость кабинета. Он, наверное, подумал, что я сошел с ума раз не бегу с места преступления, но на самом-то деле кого-кого, а Берестова я никак не ожидал увидеть! Мне до сих пор интересно, что ему там понадобилось. Насколько же все-таки непостижимый поворот принимают иногда обстоятельства... Но, конечно, раздумывал я обо всем этом гораздо позже, (а то получилось бы, как в том фильме, который я смотрел по телевизору пару месяцев назад: над женским профилем висит линия гильотины, а она волнуется, что забыла постирать штаны своему племяннику); в тот момент я вообще мало что соображал. И все время всплывали перед моим глазом картины Льюиса.

Тут Берестов сказал мне, что нам следует немедленно отсюда убираться. Должен сказать, я вздрогнул от этого “нам”, но мне кажется не внешне, а внутренне... как вздрогнула бы вешалка, на которой висит пальто.

Выходило так, как будто мы с ним сообщники.

Но я не двинулся с места. Тогда он просто взял меня за руку и повел следом за собой. Со стороны мы, наверное, напоминали двух людей, несущих завернутый труп.

Берестов вывел меня в плоскость улицы какими-то кулуарными путями, потом мы прошагали мимо заброшенной котельной, а заодно наподдали дюжине жестянок, валявшихся тут же под ногами, – эти жестянки были похожи на зубастых лягушек, – и вышли в плоскость некоей улицы, так ярко пестревшей закатным солнцем, что мне казалось, будто мы идем по костюму арлекина. Потом прошло еще минут пять, и я понял, что заслоняю собою уже знакомые места, а стало быть, мы приближались к дому Великовского. Я вдруг усмехнулся, ибо вспомнил эпизод из какого-то рассказа про Шерлока Холмса, в котором Уотсон восхищается тем, как хорошо его друг знает Лондон, буквально каждый молочно-туманный его закоулок.

Когда мы вошли в плоскость гостиной, там меня ждали все, кого я уже видел, ну или почти все: во всяком случае, Староверцев, таксист и Асторин были на месте и еще какой-то человек стоял рядом с ними; впоследствии я выяснил, что это был Фрилянд, – да-да, тот самый секретарь, о гибели которого я читал в газете. Вот так-то.

Я спросил их, что все это значит, но меня ответом так никто и не удостоил, – они все были настолько взволнованны и так дергались, что глаза их, должно быть, перемещались по плоскости, как шары по бильярдному столу. Это, наверное, продолжалось бы очень долго, но тут Берестов на них прикрикнул, и они все разом утихомирились. Все же какой он холоднокровный человек! Но выглядело-то все это забавно, ибо он в тот момент напоминал санитара, который успокаивает сумасшедших, связывая им руки по рукам и ногам.

Потом он повернулся ко мне и сказал, что на то время, пока милиция будет вести следствие, мне бы не мешало пожить в квартире, которая принадлежала ему; он жил там до свадьбы, но теперь она пустовала.

– Конечно, вам лучше уехать из города, но это будет слишком подозрительно, и вас рано или поздно арестуют, – прибавил он и заслонил меня собою, чтобы уставиться таким вопросительным взглядом, как будто ожидал услышать мое согласие, но я молчал то ли от того, что не хотел говорить, то ли по той причине, что не мог, ибо еще до конца не пришел в себя. Я сам не понимал в тот момент.

Потом меня заслонил собою Староверцев; рассматривал так, как будто видел впервые. Я не выдержал, сказал ему об этом, а он и глазом не моргнул – ответил, что так оно и есть.

– А вы? – обратился я к Асторину.

– Что я?

– Мы тоже с вами не знакомы?

– Нет, почему же, вы заходили ко мне, когда только приехали сюда.

Последовала минутная пауза. Затем таксист сказал Берестову, что я, возможно, мог бы остаться здесь, в этом доме.

– Нет, это исключено, – покачал головой тот, – Софья не захочет жить с убийцей своего отца.

– Вы считаете, она может догадаться?

– Да, я так считаю. Не волнуйтесь, мы поможем вам, – Берестов положил мне руку на плечо. Я не старался высвободиться, но мне вообще-то было неприятно, – вы сильно облегчили нам жизнь – вы не представляете, что вытворял Великовский.

– Я знаю.

– Откуда? Кто вам сказал?

– Староверцев, например.

– Не говорите глупостей, вы никогда с ним до этого не виделись, – вдруг я почувствовал, как из-под его полугуб прорезаются улыбающиеся зубы, – вы сами пришли к этому. Подобно тому, как приходите к своим гениальным полотнам.

Он хотел отвертеться или действительно говорил правду? То, что я видел и слышал, было ли это на самом деле или здесь добрая половина галлюцинаций, которые в результате подвели меня к преступлению? Могли ли эти люди, сговорившись, вести себя так, чтобы спровоцировать меня? Если последнее верно, то тогда почему и Великовский как будто подыгрывал им?

Я мог бы продолжать задавать такие же вопросы и дальше, вот только мне кажется, постановка их не совсем верна, ибо она не предполагает, что и то, и другое, и третье, и так далее до бесконечности могло бы существовать одновременно.

Эту историю можно было бы придать забвению, но в ближайшее время, насколько я понимаю, не получится, так что все равно придется ее анализировать. Кроме всего прочего, это уже не первое убийство, которое я совершил. Не удивляйтесь, что говорю вам об этом так спокойно. Скоро я даже расскажу, в чем собственно состояло дело.

Часть 2. Рассказ Великовского

После того, как заместитель министра Застольный заверил меня, что не имеет никакого отношения к исчезновению бумаг из ящика моего стола, я, оставив его и дальше отмечать рождение первенца с друзьями и подчиненными, (между прочим, эту компанию составляли мой зять, министр Фрилянд, а также несколько людей, которых я до этого не знал, и когда меня с ними знакомили, запомнил только некую старуху по фамилии Агафонова), отправился к Ликачеву. Теперь я был твердо уверен, что пропажа бумаг – дело рук этого мерзкого жука, который не годится даже в секретари и выполняет в моем кабинете ничтожные обязанности лаборанта. Давно уже пора его уволить.

Сказать по правде, я был разъярен – через меня проходила буря эмоций, но я всеми силами старался сохранять на себе “бесстрастную маску Алена Делона”. Вот только моего шофера Игнатьева никогда ею не провести. Он даже любит шутить, что спиной может почуять мое настроение, (ну а я как раз сел на заднее сиденье), и за время пока мы доехали, я то и дело перехватывал взгляд, устремленный на меня из зеркала. Дело в том, что Игнатьеву я иногда доверяю вещи, которые не решаюсь открыть даже своим подчиненным, но в этот вечер обронил только, что “дочка Застольного – премилая”, а после упорно молчал пока мы не прибыли к месту назначения.

– Я ненадолго.

– Хорошо, Николай Петрович.

Я вышел из машины, и понял вдруг, что снова начинаю терять контроль над собой – ветер был слишком свеж, чтобы не разбудить во мне эмоций. Я почувствовал, как хочу преодолеть оставшееся расстояние до квартиры на первом этаже за одну секунду, а потом...(!!!)

...но все же кое-что меня задержало: в желтевшем окне, (слева от темного проема подъезда), была открыта форточка, и через нее слышались громкие голоса. Ликачева и его шестилетнего сына Пети. Я встал под козырек подъезда, прислушался и достал из кармана портсигар, на котором был выгравирован трефовый туз. Подарок министра по образованию. Я собирался закурить, чтобы успокоиться, но по мере того, как я вслушивался в разговор за окном, во мне только все более и более вскипала ненависть: Ликачев был сильно пьян и грубо кричал на мальчика, заявляя, что он “такая же сволочь, как и его покойница мать”. Ребенок плакал, ссора готова была уже перерасти в рукоприкладство.

Я прошел в подъезд и позвонил. В квартире послышались торопливая возня, шум опрокинутой кастрюли или чего-то еще железного, а затем пьяный вопрос:

– Кто?

– Это Николай Петрович Великовский. Откройте дверь, – произнес я как можно более спокойно, но голос мой все же дрогнул.

Снова возня, и звон дверной цепочки, после чего Ликачев в спортивных штанах и засаленной майке, из-под которой торчал его пивной животик, показался на пороге.

– Вы брали мои бумаги из ящика стола?

– Да... я хотел проштамповать их дома... – его голос был гнилым, а спиртовой запах, испускаемый порами тела, действовал на меня удушающе.

– Я же говорил вам не забирать их из министерства.

– ...это... извините... сейчас принесу...

Я знал, что он не занимается ничем, кроме как исправно ходит в министерство, чтобы потом в стельку пьяным валяться в постели до следующего рабочего дня. Единственное, что его, должно быть, еще спасало от долгого запоя – влажное горячее полотенце, которое он по утрам подогревал в микроволновке, чтобы протереть им свою отекшую рожу.

Он принес мне толстую папку с бумагами, я взял ее, но все не уходил, а так и продолжал стоять в дверном проеме, и на лице Ликачева сначала отразилось тупое сонное непонимание, а потом он почуял неладное. Наконец, когда пауза затянулась, я спросил, где его сын.

– Мой сын?

– Да. Петя. Где он?

– А что такое?

– Приведите его сюда. Он пойдет со мной.

Ликачев уставился на меня.

– Дайте мне пройти, – но он не двигался с места, соображая, что бы сказать такое, о чем потом не пожалеет.

Я не собирался с ним церемониться, бросил папку на пол и толкнул в грудь, не очень сильно, но этого было вполне достаточно: Ликачев распростерся на полу, раскинув руки и ноги в стороны, пару раз дернул носом, всхлипнул и отключился. Ярость, кипевшая внутри меня, тут же оставила тело подобно тому, как бурление оставляет воду, когда ее снимают с огня. Я даже не стал поднимать папку с пола, а перешагнул через Ликачева и, позвав его сына по имени, отправился в комнаты.

Но тут-то и произошла главная неожиданность: заглянув в ту комнату, где, по всей видимости, обитал Ликачев, я увидел на стене копию картины, которую сразу узнал, ибо видел ее и раньше – то была работа моего племянника, Павла Гордеева, известнейшего художника, чьи оригинальные полотна, выставленные в самых элитных галереях мира, стоили по двести, триста тысяч долларов.

– Просто невероятно!.. Откуда это здесь взялось?.. – пробормотал я удивленно и подошел ближе.

О Гордееве, как о большом художнике заговорили лет пять назад, но я и раньше непрестанно интересовался творчеством Павла, ибо его картины оказывали на меня очень сильное воздействие: я созерцал, и на короткое время мне будто бы передавалось авторское восприятие действительности, вместе со странными ни на что не похожими взаимосвязями. (Точно этого я знать не мог, но так мне казалось). И каждая картина была частичкой этого мира, оконцем, одним-единственным слюдяным квадратиком большой мозаичной фрески, который можно было поставить на то или иное место, и от этого общее изображение принимало, порой, прямо противоположную, исключающую сторону. Снова и снова вглядывался я в катер, летевший ночью по танцующей прибрежными красками реке, в четырех людей на борту. Двое из них – те, что сидели на задних сиденьях, повернулись друг к другу и о чем-то разговаривали, а другие двое, на передних, молча наблюдали за поглощающейся рекой. Но луна... ясная луна на небе, в которой отразилась тень катера, изобразила все иначе: двух разговаривающих людей на переднем сиденье, и двух, не говоривших друг другу ни слова, – на заднем...

Где-то в глубине квартиры послышались осторожные шорохи. Я вспомнил о Пете, но с трудом сумел оторвать взгляд от картины; принялся обходить дом, и нашел мальчика в его комнате, спрятавшимся под одеяло. Я сказал ему, что будет лучше, если он пойдет со мной. Петя ничего не ответил, а только кивнул; глаза его до сих пор были влажные, и в них скользил испуг.

– Не волнуйся, все будет хорошо. Я заберу тебя отсюда. Ступай и оденься. Кстати, а ты видел картину в комнате твоего отца?

– Да.

– Не знаешь, откуда она у него?

Он отрицательно помотал головой.

– Ну иди, иди... – я повел его в прихожую.

Признаться, я всегда мечтал о внуке, особенно после смерти сына, и сейчас, когда маленький Петя неуверенно топал впереди, я знал, что эти день или два, которые ему предстояло провести у меня дома, рядом с моей семьей, непременно буду заботиться о нем так, будто он мой внук. Редко мне подворачивался столь замечательный шанс скрасить унылые будни. Пожалуй, ради этого стоило даже взять отгулы.

Часть 3. Отрывки из дневника Гордеева

Глава 1

Сегодня днем увидел из окна любопытную картину: в плоскости улицы посреди пустой дороги остановился фургон “Скорой помощи”. Синих мигалок было на нем так много и они так оживленно общались друг с другом и подмигивали, что у меня возникло впечатление, будто я рассматриваю новогоднюю гирлянду из птиц. Санитары, а заодно и водитель вместе с ними, вышли из-за машины и принялись там и сям искать поломку: кто-то наклонился к заднему колесу, кто-то потрогал ногой бампер, а шофер открыл линию капота и стал под нею ковыряться – как будто дождевых червей в земле вылавливал – но он-то, конечно, никак не мог увидеть то, что и так с трудом нащупывал руками. И никто не смог бы, кроме того неодушевленного автомата, который сделал эту машину. Вы понимаете, о чем я говорю или нет?

Всем им было очень трудно, они никак не могли определить, почему она сломалась, – (а она именно сломалась), – и, в конце концов, они отправились пешком. Так были расстроены, что даже мигалки забыли выключить.

Видно, этот мир сдвигается с места, и мне очень кстати было бы подстегнуть его для того, чтобы в один прекрасный день привести к разрушению. Пожалуй, я только сейчас ясно признался себе, что хочу этого. На самом деле я привык к нему, вот в чем дело, но последние события вынуждают меня многое пересмотреть.

Берестов сегодня не пришел, хотя и обещал. Вообще с момента моего переселения сюда он приходил лишь один раз, но я уверен, что этот человек все время откуда-то наблюдает за мной и слушает: через приоткрытую входную дверь, от которой у него есть ключ, или через вентиляционное отверстие, – а иногда, когда я поздним вечером сажусь к линии стола и зажигаю зеленую лампу, чтобы сделать эти записи, мне кажется, что и на треугольном участке карниза, который можно увидеть, если заслонить окно, вырисовывается круг его головы. Ушная раковина его от напряжения сделалась малиново-синей – она будто хочет уловить абсолютно все: даже шорохи, которые издают мое тело и ручка, скользящая по бумаге, и тихие всплески и биения зеленого света.

Я сказал ему, что мне совершенно на все наплевать: дайте только продолжать картину и этого мне будет достаточно.

Обращаясь к своим дневниковым записям семилетней давности, я все стараюсь выбрать те, с помощью которых можно было бы ясно объяснить, что же все-таки случилось. По всей видимости, стоит начать с этой:

2005-й июль, 20-й день.

Утро

Сегодня утром, будучи еще в пограничном состоянии между сном и явью, но постепенно пробуждаясь, долго смотрел на спинку кровати, и мне казалось, что деревянные шары, увенчивающие вертикальные стойки, превратились в точно такие рыцарские шлемы, которые я видел недавно на “Сдаче Барселоны”. Видно Льюис желает плавать на поверхности моих сновидений; это неслучайно, более того, это очень даже расчетливо, ведь если он вздумает углубиться в них, и явится часа в два ночи, то несомненно утонет.

Впервые о творчестве Льюиса я услышал, когда мне было лет шесть, и все это благодаря моему деду: однажды он включил выпуск новостей, в котором сообщалось о выставке, открывшейся в Москве пару дней назад. Я уставился на картины, тасовавшиеся на экране скорыми карточными фрагментами, но тогда так ничего и не понял, и, в конце концов, равнодушно отвернулся. И все же этот эпизод вместе с пластмассовыми зубами деда, отражавшими экранную акварель, навсегда запал в мою память, дабы через несколько лет снабдить меня импульсом.

День

Окна, заглядывающие в мою студию, провоцируют людей заглядывать в себя, в окна, но не в самих себя, потому как в этот момент люди рубят с плеча, объясняя свое поведение простым любопытством.

Даже сейчас я часто путаюсь, называя коричневый цвет – серым, и наоборот.

Сегодня все вещи в студии выглядят светлее. Я, впрочем, знаю, в чем дело: я всегда вижу их такими, когда вечером ко мне должны явиться Павел Калядин и Вадим Меньшов, – это невыразимое ощущение чего-то нового, которое я поглощаю, как будто слизывая со стен лоск, жадно слизывая, и мысли в моей голове начинают сверкать и роиться.

На самом-то деле Калядин и Меньшов всегда одинаковы, за редким исключением, так что мои ощущения могли бы явиться совсем неоправданными, если не тот факт, что иногда они тащат за собой пару новых человек. На сей же раз Вадим обещал позвать целую толпу. Я ничего не сказал. Я всегда в таких случаях ничего не говорю, с одной стороны недолюбливая дебоши, а с другой радуясь, что всю ночь со мной будет больше тех двух пар глаз, которые я могу увидеть только в зеркало, потому как вижу ими. (Стоит ли брать в расчет те полотна, где я изобразил людей? Ведь они, отражая меня самого, тоже являются зеркалами).

Кажется, я вспоминал о своем деде? Любимое выражение, которое он употреблял по отношению ко мне, – “чубук от трубки”. Это повелось еще лет с шести, с того момента, как я однажды, поторапливаясь в детский сад, решил надеть штаны побыстрее, запрыгнув разом в обе штанины, – и не только не попал, но еще и порвал их. С тех пор он называл меня так довольно часто, а я никак не мог понять, что это был за чубук и трубка, только потом бабка рассказывала, как много курил дед лет до двадцати пяти: “Пятьдесят с лишним лет уже прошло, а все же я и теперь удивляюсь, как от него не разит дымом, как он с него выветрился!”- но когда я садился к нему на колени и прижимался теменем к подбородку, мне все же казалось, что я чую этот дым, и тогда для того, чтобы он окончательно выветрился, я предлагал деду пойти на улицу и поиграть в хоккей.

– Хорошо, но только на пятнадцать минут, не больше, – произносил он каким-то воспитательным тоном, и я, как ребенок всегда и во всем непослушный, так досадовал на всякое ограничение, что начинал краснеть, гневно ежиться, убеждать, хитрить, спорить, – словом, перетягивать канат на свою сторону так ловко и упорно, будто хотел, выиграв, найти на другом его конце перчатки соперника. Моя неуступчивость была столь неукротимой, что приводила иногда к довольно нелепым эпизодам: один раз, когда мы пошли играть, пластмассовая шайба так износилась, что треснула по шву, а потом после пары-тройки ударов и вовсе “раскрылась” и напоминала пустую жестянку из-под шпротов, – но мы все равно по моему настоянию продолжали играть, ибо я знал, что если попросить деда сходить домой и поменять ее на новую, (а новая, между прочим, была из каучука, как настоящая), то он ни за что не захотел бы возвращаться, ведь все сроки прошли, да и телевизор, как назло, затеял бы показывать очередную программу новостей.

– Ладно, давай одевайся, а там посмотрим, – дед легонько подтолкнул меня в спину, чтобы я слез с его коленей.

– Там посмотрим? – оживился я.

– Да-да... там посмотрим. Чего бы это мне тебе не угодить...

Он, возможно, хотел прибавить, что, наверное, скоро умрет, – так, во всяком случае, ему кажется, – поэтому и боится не успеть угодить, но, конечно, не стал этого говорить, не хотел пугать своей странной причудой, а бабке и матери он часто так говорил, я сам слышал, но они, к моему удивлению, в ответ только посмеивались. Я хотел спросить у него, в чем тут дело, но никак не решался, потом только узнал, что и в ранней юности он все время повторял то же самое.

Ну а гораздо позже, когда я был подростком, а он заболел параличом и все также повторял, что со дня на день должен умереть, мать реагировала уже совершенно иначе: плакала, кричала и прижимала к кровати его левую руку, которая против дедовой воли непрестанно двигалась – как будто кто-то сверху, (может, это был Господь Бог?), привязал к ней невидимую леску и теперь весело манипулировал.

Так дед пролежал два года и умер через неделю после того, как мне исполнилось восемнадцать лет. Бабушка никак не хотела в это верить и, когда позвали врачей, все причитала медсестре:

– Посмотри, посмотри, милочка. Может, жив еще.

– Ну вы что, сами не видите? – отвечала та, – у него уже трупные пятна пошли.

Мать тоже в этот момент была в комнате и, услышав это, разрыдалась.

Я помню, как наклонился к мертвому телу. Он лежал на боку; я смотрел на его желтый высохший профиль, с полуприкрытым глазом, единственным из двух, который мне сейчас был виден, – (из-под века выглядывал нижний полумесяц зрачка, а остальная его часть, как у всех мертвецов, была устремлена куда-то в верхнюю часть лба), – на двухдневную щетину, коей теперь никогда не было суждено отрасти, и думал: почему это так, почему не суждено? Неужели действительно остановка сердца как-то связана с тем, что ни один волосок на теле не отрастет хотя бы на долю миллиметра? И что такое трупные пятна? Если кто-то подкрашивает его кожу изнутри, значит этот кто-то живой, а, стало быть, и дед еще не умер до конца?

Да, я так думал, снова сделавшись маленьким ребенком.

Бабушка легла на кровать и закрыла его тело собою, всего закрыла, как будто боялась, что на потолке покоится зеркало, в которое он может увидеть себя. Вот такого.

И тут вдруг я услышал собственный голос:

– Прошу вас, не волнуйтесь за него. Я уверен, что он ушел только на пятнадцать минут.

Прошло месяцев одиннадцать, чуть больше; однажды вечером, когда я работал в студии, зашла мать и сказала, что через пару недель к нам наведаются родственники.

– По какому случаю? – спросил я.

– Ну как же, скоро год со дня смерти деда, – удивленный ответ.

– А-а... – я отвернулся и продолжал писать.

Мать постояла еще немного в дверях, (я понял, что сейчас она пристально смотрит на меня), а потом вдруг спросила:

– Ты хоть помнишь, когда дед умер?

Я сказал – нет, и прибавил:

– Прошу, не отвлекай меня.

– И даже месяц?

Думаю, я не испытал ни капли стыда, – наоборот, всегда задавался вопросом, зачем моя мать запоминает все эти бесполезные мелочи, и от того начинал чувствовать легкое раздражение. Неужели в этом и заключается настоящая любовь? И все же мне было неприятно в первую очередь от того, что меня так внезапно приперли к стене. Я грубо накричал на мать, а она заплакала, назвала меня “бездушным мерзавцем” и выбежала из студии.

Ну и черт с этим. Если она действительно думала, что я никого не люблю, – а она так часто говорила, – пускай, мне все равно. С этой благотворной мыслью я собрал все свое зрение и углубился в работу.

Вечер

Пятнадцать минут десятого. Так случилось, что меня и всю компанию занесло к Мишке на дачу, – но на счастье я прихватил с собой дневниковую тетрадь, и теперь смогу сделать запись.

Калядин и Меньшов заявились ко мне около пяти вечера. С ними было две девушки, одну из которых я знал, это Дарья Аверченко. У нее пару лет назад умер муж; сначала она никак не могла прийти в себя, но потом ей все же стало немного легче – или нам только так кажется, не знаю; сейчас она с Вадимом. Вторую я видел впервые. Ее зовут Таня, мне сказали, что она дизайнер-модельер. У нее очень мягко вьются белокурые волосы, ей-богу нарисуй эти завитушки на блюде сине-голубым цветом и получится гжель.

– Кто-то обещал толпу? – напомнил я Вадиму.

– Вот твоя толпа, – он указал на Таню и, наверное, в сотый уже раз обвел взглядом мою квартиру, – не будем же мы здесь торчать!

– Конечно нет, – подтвердил Калядин.

– Пошли на воздух, – сказал Вадим.

– Да, но куда? – спрашиваю я, – к Мишке?

– Как, он уже приехал из Турции?

– Ну, а то! Масса впечатлений.

– Вот негодяй, даже ничего не сказал мне.

– Да он приехал-то два дня назад, – объяснил я.

– Ладно, тогда и правда двинем к нему.

– Это далеко? – спрашивает у меня Таня.

– Нет, не очень, – я посмотрел на нее, – запрыгиваем все в мой катер и едем минут двадцать вниз по реке.

Она улыбнулась.

– Вы водите катер?

– Да.

Павел сказал:

– Дорогая моя, он умеет делать это оч-чень необычным образом.

– В каком смысле? – не поняла Таня.

– Порой, это так же гениально, как и его картины.

По лицу девушки было видно, что слова Павла только еще больше ее озадачили. Я рассмеялся.

– Не волнуйтесь, сегодня вы поймете, о чем идет речь. Только на обратном пути, ночью. Между прочим, на реке очень красиво в это время.

Река была в двух кварталах отсюда, в парке. Миновав охраняемые железные ворота, нужно было спуститься к воде, а затем пройти еще метров пятьсот вдоль каменистого берега, налево – там я снимал гараж.

Катер мне достался от дяди. Лет пятнадцать назад он зашибал здесь немереные деньги катанием и меня научил водить, но после его смерти я лишь изредка промышлял этим, по выходным, в основном для того, чтобы расслабиться.

Когда я открыл дверь гаража, она так заскрипела, что мне показалось, будто от ее петель полетели тонкие диаграммные молнии, которые, взойдя на небо, принялись водить хороводы вокруг оранжевого диска солнца, повисшего над водой. Вот тут-то я и почувствовал опять этот чарующий промельк счастья, очередное появление которого я никогда не могу предугадать. Когда он посещает меня? Например, я могу любоваться на дальний участок леса, когда в него впадает радуга, колорит этой картины может привести меня в восторг и мне начнет казаться, будто на верхушках деревьев расселись изумрудные бабочки, но нет, этот промельк нечто большее, – думаю, все дело в некоем настрое моего сердца. Когда мне было лет двенадцать, я читал роман Рея Бредбери “Чувствую, что зло грядет”, – вот это была целая гирлянда таких промельков. (Знаю, это никак не сочетается с названием романа!) Пусти ее по вывеске какого-нибудь антикварного магазина и получится светозарная линия, уходящая в бесконечность.

И на сей раз тоже был только промельк и все, – мне не удалось ни поймать его, ни продолжить. Вадим прошел к носу катера, и лебедка затрещала в его руках: трак-трак-трак-жжжжжж, трак-трак-трак-жжжжжж, – и пока катер, освобождая железную тележку, несмело погружался в воду, мы с Павлом придерживали его за борта, чтобы он шел как можно ровнее.

– Как ты? Не тяжело тебе? – спросил я Вадима, услышав вдруг, что треск лебедки понизился на пару тонов.

– Да нет, все в порядке.

– Хочешь, могу сменить тебя.

– Не надо.

Когда тележка совсем освободилась, я выкатил ее на берег, а Вадим стал быстро вращать лебедку в обратную сторону.

– Дамы, можно садиться, – скомандовал Павел.

– А ты закинь пиво, – попросил я и указал на четыре картонных ящика, каждый из которых, стоя на мостике, скалился двадцатью зубастыми пробками.

Потом, когда ящики были уже в катере, Калядин сел рядом с Таней, обвил рукой ее талию и мягко произнес:

– Слушай, когда приедем, потанцуешь со мной?

– Заманчивое предложение. Я люблю группу Greenwood Mac.

– Это еще что? Впервые о такой слышу. Она современная? Под нее можно танцевать?

Таня рассмеялась в кулак.

Чувствуя, что его, по всей видимости, разыгрывают

но не догадываясь, в чем именно заключается розыгрыш

Калядин повернулся ко мне:

– Эй, ты не слышал, что за группа Greenwood Mac?

– Понятия не имею.

– Я оговорилась: на самом деле она называется Fleetwood Mac, – Таня весело сверкнула зубами.

– Все ясно, – он разочарованно отвернулся.

Вадим поспешил в лодку и сел рядом с Дашкой, а я захлопнул двери гаража и прыгнул за руль.

– Ну что, признавайтесь, кто на катере первый раз!

– Зачем делать вид, что обращаешься ко всем? – отражение Вадима в лобовом стекле подмигнуло, а затем покосилось на Татьяну.

– Первый раз – это полный восторг, – сказал я.

– Здорово. А можно я пересяду вперед? – спросила она.

– Давайте.

На дачу к Мишке я прокатил их с ветерком, что и говорить! Все они, включая и отражения в лобовом стекле, верещали от восторга, и я подумал: есть какое-то внешнее сходство между этими отражениями и переводными картинками, которыми все мы увлекались в раннем детстве. Да, конечно, если можно было бы перевести эти утратившие часть красок изображения на холст, а потом придать им гогеновский колорит, то, наверное, оригинал проигрывал бы так же сильно, как проигрывают отражения на стекле – оригиналу. (Впрочем, герой кортасаровской новеллы “Из записной книжки, найденной в кармане”, мог бы поспорить со мной).

Мишка – друг моего детства; когда нам было лет по шесть, мы просиживали на даче с конца апреля до конца октября. С нами был еще мой двоюродный брат Антон: человек, который не знал равных в недюжинном уме и изобретательности. Он был на пять лет старше нас; мы жили на том же проезде, что и Мишка, но потом отец Антона, мой дядя, продал этот участок.

С моим братцем нельзя было соскучиться, ведь у него что ни день – гениальная идея, приводившая нас в неописуемый экстаз! Много воспоминаний было связано у меня с тем местом, куда мы направлялись...

Дача располагалась в низине, чуть поодаль от Южного причала. Когда мы подъезжали к берегу, Мишка уже ждал нас на мостике. Это был мускулистый парень со смеющимся овальным лицом и копной рыжих волос. От его рубашки вечно пахло смесью двух запахов: пива и пота.

– Ага, братва приехала! ЗдорОво!

– Привет!

– За вами, кажись, было пиво. Где оно?

– На месте, – заверил я его, приглушая мотор.

– А я думал, ты за милю запах чуешь, – сказал Вадим.

– Я перестроился. В Кемере оно совсем другое.

– Верю. Как тебе там? – я зацепил пальцем кнехт и пришвартовал катер.

– Приятная духота... Я на “Газели”. Закидывайте все туда и сами залезайте.

До его участка мы докатили за две минуты.

– Я привез сувениры, – сообщил Мишка, вылезая из машины, – потом выберите, что кому. Они все на моей кровати.

Дом был двухэтажный, белого кирпича. Мы обошли его по узкой тропинке и, миновав заросли шиповника, подошли к мангалу, который стоял возле заброшенного парника. Тут же находились шампуры и ведро с мясом. Калядин долго и задумчиво изучал все, что лежало на земле, сквозь темно-оранжевое стекло бутылки, как будто выросшей из его запястья и теперь воинственно посверкивавшей единственным серебряным глазом – будучи перстнем на среднем пальце руки, он зиял из ее пуповины, – и через минуту лишь по веселому треску смог определить, что Мишка разжег огонь.

– Эй, Калядин, что с тобой? Давай помогай нанизывать! – крикнул Мишка.

– Прости. Я не специально, ей-богу. Через эту бутылку не видно огня... – откликнулся он, поставил бутылку на землю и примостился к нам.

– Ну еще бы... – Мишка повернулся ко мне; его руки не замерли, а так и продолжали пританцовывать над огнем. Он сказал, что очень полюбил смотреть сквозь воду на ночное небо. Огоньки самолетов кажутся кометами.

– А солнце – печеньем, – подмигнул Вадим.

Все расхохотались.

– И это я тоже видел, – весело сказал Мишка.

Я бросаю взгляд на Дарью, стоящую чуть в стороне; в руке у нее раскрытый нательный кулон, она рассматривает то, что находится внутри, (по всей видимости, это фотография), потом вдруг замечает мой взгляд, поспешно закрывает кулон и надевает его на шею.

* * *

Часа через три, когда мы уже слопали весь шашлык, запили его пивом и немного опьянели, Калядин садится в сторонку и, опуская голову, уходит в свои мысли. Его прическа похожа на соломенную крышу деревенской избы; ладони сложены дикобразом. Интересно, дикобразы едят солому? В детстве видел одного по телевизору... не помню, как называлась передача, но только не “В мире животных”... кстати говоря, спросите у любого, кто написал музыку, звучащую в заставке, – вам не ответят, несмотря на то, что саму музыку знают все... Поль Мариа...

Fleetwood Mac...

Теперь пространство между Вадимом и Мишкой свободно, – их тела сдвигаются, подобно автоматическим стеклянным дверям в магазине; кажется, в полуметре от порога должна находиться невидимая полоска – кто-то ее пересек. Спустившаяся темнота, искры от костра, которые, подобно дождю-урагану, вливающемуся в небо, завиваются в бушующую круговерть, голубоватые языки пламени, превращающие дрова в белые кости, – все рождает в этих малых непреодолимо-веселое желание побузить и выплеснуть наружу дым, забравшийся им в ноздри. Они хохочут, начинают бороться; их руки напоминают крылья бабочек, свернувшиеся в плотный кокон-спираль, и когда Вадим и Мишка падают за собственные шивороты, их кирпичные головы начинают размножаться в фундамент парника; а затем – вверх, к раскрасневшейся стене, которая совокупляется с хитросплетениями дикого плюща, разбрызгивает листья пламени и выплевывает порывы влажного ветра, раздувшиеся от сладковатой, приятной гнили; ветер ударяет мне в лоб и, катаясь на катере по контурам ушей, мягко щекочет морские раковины. Пока нижняя часть моего лица пытается что-то произнести, я рассматриваю пузыри, скопившиеся на дне моей чашки с рыжим напитком; в каждом из них сидит по несколько карликов, по очереди выбирающихся на поверхность для того, чтобы превратить себя в акварель.

Я хочу отогнать от себя эти мысли, и у меня вроде бы получается; с усилием поднимаю голову и стараюсь отвлечь Вадима и Мишку, чтобы они не свалились в огонь, и, протягивая руку, указываю на обшарпанный зеленый дом на следующем проезде, абсолютно сплошной, без единого окна; последнее обстоятельство придает ему очень странный вид и выделяет среди прочих домов. В его кровлю бьет светом голубоватый фонарь-козырек.

– Помнишь этот дом? – спрашиваю я у Мишки.

Он перестает смеяться, отпускает Вадима и оборачивается. Мысок его ноги едет вперед и упирается в железный смычок мангала. Кр-кр-дзынь!

– Какой? Вот этот?

– Ну да.

– Так... это же тот самый...

– Вот я и говорю.

– О чем идет речь? Расскажи! – просит Татьяна, и я вижу боковое зрение ее глаз, устремленных в мою сторону. Чуть приближаюсь к ним.

– Это детские воспоминания. Тебе действительно интересно?

– Очень! – отвечает она.

– Нам с Мишкой было по шесть лет. В то время сюда приезжал мой двоюродный брат. Вот уж с кем невозможно было соскучиться!

– Точно! – подтвердил Мишка, и я могу видеть, что помимо огня его лицо теперь озаряют воспоминания.

– На какие только происки он ни был способен, и куда только ни заводила его фантазия! – продолжаю я, – но если ты думаешь, что это были обыкновенные мальчишеские подвиги, вроде лазания по деревьям, то ошибаешься...

“Если бы Антону и захотелось совершить нечто подобное, он обязательно подкрепил бы это какой-нибудь историей, от которой у нас волосы бы встали дыбом или сердце сильно застучало от разыгравшегося воображения. Одним словом, это был сочинитель и фантазер, по уму и воображению готовый спорить с классиками приключенческой литературы. Вот простой пример: у нас был сосед Витька Колобов, на два года младше Антона. Один раз прибегает он и говорит всей нашей проездной компании:

– Народ, взгляните, что я нашел у пруда! – и вынимает из кармана пожелтевшее письмо.

Все, разумеется, начинают галдеть, толпиться вокруг него, включая и Антона; каждый жаждет рассмотреть, дотронуться. Мне, как одному из самых маленьких, лист бумаги становится доступен лишь тогда, когда все остальные изучили его вдоль и поперек, но несмотря даже на то, сколь коротко я пробегаю по нему глазами, – всего секунд двадцать проходит, – я успеваю заметить и сообразить, что это какое-то письмо, написанное на языке, который очень похож на русский, только почти все слова заканчиваются на букву “ъ”, да еще и почерк какой-то витиеватый, – ей-богу, в глазах начнет рябить от этих рукописных сплетений, если каждая из них, как в том письме, будет заворачиваться в огромную спираль.

Никто так ничего и не может понять, и поэтому все продолжают галдеть и наперебой предлагать свои версии и расшифровки текста, – одни говорят, что это зашифрованная морская карта, другие опровергают их, тыкая пальцем в самую середину текста, где значатся неприкрытые угрозы. Тут вдруг Антон поднимает с земли конверт, который в суматохе обронили и наскоро забыли о его существовании, переворачивает его и вскрикивает, потому что сзади виднеется засохшее алое пятно.

– Боже мой, ребята! И из-за этого было столько крови!

Все подбегают к Антону, в безмолвии и ужасе рассматривают конверт; снова начинается галдеж, но тут Витька их останавливает.

– Стойте все! – поворачивается к Антону. Я и Мишка смотрим на моего братца во все глаза, – ты знаешь, что это за письмо?

– Да! – отвечает мой брат каким-то роковым голосом, хватается за голову и падает на деревянные доски справа от дороги, оборудованные для общего сидения и игры во вкладыши. Вид у него такой, как будто доселе его обуревали некие страшные подозрения, и теперь они всецело подтвердились, – ребята, слышали ли вы когда-нибудь о человеке по имени Николай Коршунов?

– Нет, никогда, – отвечаю я.

– Да помолчи ты, – Витька кладет мне руку на плечо и смотрит на всех остальных, – а вы что скажете?

Спустя полминуты выясняется, что никто в жизни не слышал ни о каком Коршунове.

– А вот я знаю, что он жил в этих краях.

– Давно? – спрашивает Иван Мешанин.

– Очень давно. Еще до октябрьской революции.

– Но где именно?

– У меня есть подозрения, что как раз на том участке, где теперь Мишкин дом стоит.

Снова начинается общее волнение, но, разумеется, никому даже в голову не приходит спросить Антона, откуда это у него родились такие подозрения.

– Ребята, вы же знаете, какие напряги у Мишкиных родителей с их соседом Геннадием Павловичем, – продолжает, между тем, Антон, – они все никак не могут землю поделить и забор все время туда-сюда переставляют. Как фамилия у Геннадия? Тарасевич, кажется?

– Да, Тарасевич, – подтверждает Мишка.

– Вот-вот. Сосед Николая Коршунова был дедушкой Геннадия. Эти распри берут свое начало еще с тех времен. Но тогда ссоры так, как сейчас не заканчивались: не было такого, чтобы люди поругались и разошлись по домам, нет, – дело почти всегда заканчивалось дуэлью. И вот в этом письме Коршунов как раз и вызывает Тарасевича на дуэль. Странно, что вы сами этого не поняли! Там же все написано.

Все опять начинают воинственно галдеть и изучать письмо, а потом Витька поднимает голову и спрашивает:

– Так что же, Коршунов погиб?

– Да, – отвечает Антон трагическим голосом, – но деду Геннадия не удалось присвоить то, что ему не принадлежало – началась революция, и опустевший участок изъяли большевики. А потом сюда поселилась твоя семья, Мишка, и распри начались снова.

Вот на какие выдумки был способен мой брат. Разумеется, гораздо позже выяснилось, что никакого Коршунова никогда не существовало, а окровавленное письмо подложил сам Антон.

Но это – самое безобидное из его сочинений”.

* * *

– Мишка, ты помнишь, как он перепугал нас своим исчезновением?

– Помню, – кивнул мой друг, – все дело в том, что мы уже привыкли к его приколам и обычно не волновались, но тот раз был особенным – когда мы без успеха обрыли каждый проезд и получили полный ноль, наша уверенность была сильно поколеблена.

– А как он исчез? – спросила меня Таня.

– Мы играли в салки на велосипедах. Но в том-то все и дело, что исчез он не во время игры, а после, когда очередной кон был закончен. Мы все стояли на главной дороге. На которую выходит наш проезд. Помнишь, Миш?

– Да, – кивнул тот и закурил.

“Смеемся, хохочем, потом вдруг оборачиваемся, а моего ненаглядного братца нет. Ну, мы позвали его – и никакого ответа. Сначала не хотели за ним бегать, – совестно было на его прикол попадаться, – постояли минут двадцать, поговорили. Думаем, надоест ему сидеть в кустах – сам объявится, но его все не было, и тогда Витька сказал, что делать нечего, придется действительно искать. Мы весь поселок перерыли, а я три раза на свой участок сходил, посмотреть, нету ли его там, и даже руки перепачкал, когда залез в наш заброшенный душ. И когда подошел к умывальнику, а воды в нем не оказалось, я поднял крышку, чтобы наполнить его, но со стороны-то, наверное, создавалось такое впечатление, что и там я искал своего брата. Через час мы уже очень встревоженные снова собрались на дороге.

– Нужно родителей звать. Видно, с ним действительно что-то случилось, – сказал Витька.

– Я тоже так думаю, – кивнула Наташка Лопухина. Девчонка была вся бледная; казалось, еще немного, и она даст волю слезам. А учитывая слухи, что она в Антона влюблена, мне было вдвойне ее жаль. (Впрочем, во всех других ситуациях мы бы только передразнили ее – больше ничего).

– Я предлагаю еще раз все обойти, и потом только тревогу поднимать, – предложил Мешанин.

– Боишься втык получить? – поинтересовалась Наташка язвительно; глаза ее увлажнились, – темнеет уже. Чего мы сейчас найдем?

– Вот я и говорю: у нас есть еще примерно полчаса до темноты. А потом взрослых подключим.

Заспорили, но потом проголосовали и все же решили еще раз обойти весь поселок. И вдруг Витька говорит:

– Может, он в болоте утоп?

– Ой, не говори так! – Наташка еще больше побледнела и заткнула уши.

– В каком болоте? – осведомился Санька Гертин, – на торфянке, что ли?

– Ну да.

– Ты спятил? Там болота-то нет.

– И все же отец мне говорил, там может быть опасно.

– Чепуха! – покачал головой Санька, – да и кроме того мы там были уже два раза.

Я понял: говорит он это не потому, что мы больше туда не пойдем, а просто хочет Наташку успокоить.

– Все же предлагаю начать оттуда и рассмотреть все более тщательно.

Ну, идем мы на торфянку, и вы не поверите, находим среди ее холмов, у дерева, перевернутый велосипед Антона. Руль в торфе завяз по самую фару, а переднее колесо в сук уперлось так, что покрышка трещит. Наташка начинает кричать, у нее истерика, я же со смеха давлюсь

– Слышь, заткнись! – Витька удивленно оглядывается на меня, а глаза у него такие красные, с поволокой на белках, как у человека, который увидел нечто совершенно противоположное тому, что ожидал, – что смешного?

– Да вы на динамку посмотрите!

Все смотрят на динамку и сами начинают смеяться: на ней, как на крючке, висит кепка моего братца; и тут же сзади мы слышим его распевной голос:

– Мои дорогие... как же я по вам соскучился!..

Оборачиваемся, а он из-за горки выходит, физиономия довольная, и рукой нам махает.

Ну, мы могли бы после такой шуточки сильно на него обозлится, да где уж там, – больно непринужденно он себя вел. Но все же Наташка недели две с ним не разговаривала, и когда утром проходила по проезду с ведрами к роднику, а он улыбался ей из окна, – отворачивалась и смотрела в другую сторону. Но потом Антон и ее умаслил, помирился. Да, не могли мы на него обижаться, что и говорить! В конце концов, весело все это было”.

* * *

Ну а что же с этим зеленым домом? – спросила Таня. Всем уже стала интересна история, которую я рассказывал, – и Калядин, бывший до этого в отрубе от реальности и, вероятнее всего, прокручивавший в голове анализ собственного искусства, показал свое лицо из-под соломенной крыши, – а его-то в такие моменты трудно было чем-то прошибить.

– Вот я как раз и собираюсь перейти к нему...

“В известном смысле эта история позволила мне понять многие закономерности искусства. От чего же еще отталкивается творчество, формируется отношение к нему? И даже если кто-нибудь из вас по окончании моего повествования поймет, что слышал что-либо аналогичное, я прошу не забывать о контексте и поводе, по которому она была рассказана, ибо в нем-то и заключается главная соль.

Хотя ею Антон любил пугать все дачное население, но сначала-то рассказал он ее непосредственно мне. Мы тогда сидели на нашем участке у кроличьих клеток и раскапывали червей для рыбалки. Здесь я замечу одну очень важную вещь: мой брат никогда ни мне, ни остальным не навязывал своих историй. Будь это иначе, они не возымели бы такого эффекта. Первый шаг к ней должен был сделать будущий слушатель. Ну а потом, что называется, держись.

Зеленого дома я боялся, и от одного единственного взгляда на него у меня разыгрывалось воображение, но не случись помимо этого еще кое-чего, гораздо более важного, Антон вряд ли бы стал придавать своему новому сочинению тот смысл, который в результате оно имело.

Прошлой весной мать купила мне нечто вроде занимательной игры: в небольшой коробке сложено было два десятка картонок с изображением известных путешественников, (первооткрывателей и их последователей), а на задней стороне – краткая справка из четырех-пяти предложений; и можно было разрезать картонки на карточки и развивать память: мать показывает мне лицо путешественника, а я говорю, кто это, после чего стараюсь воспроизвести то, что написано сзади. Но больше всего меня тогда интересовали годы жизни путешественников, (я вообще, не обладая ни склонностями, ни способностями к математике, увлекался всякими цифрами: к примеру, мне нравилось брать свою мозаику и поочередно выкладывать на ней цифры от одного до нескольких тысяч, как на счетчике), вот это я запоминал быстрее всего, а поскольку вместо года рождения Афанасия Никитина на карточке зияло слово “Неизвестно”, он сделался для меня не столько даже загадкой, сколько человеком, которому чего-то недостает, которого чем-то обделили. (Между прочим, моя болезненная страсть к совершенству еще долго принимала такие причудливо-детские формы: например, пять лет спустя, когда читал “Любимца” Кира Булычева, мне не нравилась подруга главного героя за то, что у нее недоставало пальца на руке, а когда увидел ее изображение на рисунках в книге, сразу понял, “насколько мы с художником друг друга понимаем”, ведь он изобразил ее пятипалой и на левой, и на правой руке). Разумеется, я постарался помочь “бедному путешественнику” и приложить все усилия к восстановлению его незадачливо потерянного года рождения. Как я собирался это делать? Ну, в общем-то говоря, у меня не было ничего, кроме его изображения, его лица, поэтому я и решил максимально воспользоваться им в своих целях, определив возраст Никитина по размеру головы. Не сомневаясь, что на рисунке он изображен в последние годы своей жизни, я принялся выводить указательными пальцами круги, сначала меньше его головы раз в шесть; затем я все увеличивал их и увеличивал, накидывая с легкой руки десятилетие за десятилетием. В результате получилось шестьдесят два; обрадованный, я побежал к матери, чтобы попросить помочь мне вычесть это число из года смерти. (Думается, я мог бы сделать это и сам – бабушка научила меня читать и считать еще год назад, – но я ни в коем случае не хотел ошибиться, а положа руку на сердце, просто ленился). Мама спросила меня, что это я такое затеял, а когда я объяснил, посмеялась и ласково посоветовала “как следует выучить каждого путешественника”.

– Я уже выучил.

– Ну хорошо, тогда давай я спрошу тебя.

– Нет, сначала помоги мне.

– Так я и знала, что ты ответишь “нет”.

Меня обижало, когда она так говорила, – я был упрям, (до шестнадцати лет наибольшее упрямство я проявлял в том, что просто не хотел это признавать, а после напротив стал бравировать, говорил, “мне чужое мнение вообще неинтересно, кроме гогеновского”; при этом я до сих пор ни о чем так и не пожалел: упрямство помогло мне в результате стать художником), и часто поступал по-своему, но поскольку мама все-таки прибавила:

– Хорошо. Ты забыл, как вычитать? Ладно, помогу тебе, – я не успел покраснеть от негодования, потому что просиял.

Разумеется, после того, как я с таким успехом сумел определить год рождения Афанасия Никитина, я решил перепроверить своим методом, “правильно ли написали годы жизни остальных путешественников”. Работа оказалась не такой простой, как я поначалу думал, ибо я, конечно, всегда получал совсем не тот возраст, который был указан на карточке. Я не знал, кто же все-таки ошибся; мне хотелось думать, что не я, и тогда принимался исправлять годы жизни на карточках, а если начинал сомневаться в своей правоте – подгонял получившиеся результаты под напечатанные. Словом, метался, как будущий художник. Мои сначала терпели, потом начали возмущаться. От бабушки и мамы наперебой слышалось их уже тогда избитая фраза: “Заставь дурака Богу молиться, так он и лоб расшибет”. Я упрямился, один раз меня наказали, но когда я слезно поклялся, что больше так не буду, спустя пару дней продолжал делать то же самое.

Немудрено, что скоро я вышел далеко за пределы картонной коробки и мерил уже головы любым портретам, какие только мог отыскать, начиная с детских энциклопедий и заканчивая чем-нибудь, вроде справочника по музлитературе. Моя работа продолжилась и летом, на даче.

Однажды в июньский полдень я сидел за столом и пририсовывал невидимые круги голове Франца Шуберта; за этим Антон и застал меня.

– Что это ты делаешь?

Я подробно объяснил. Мой брат сказал:

– Я все понял, но ты уверен в правильности твоего способа?

От такого прямого вопроса у меня засосало под ложечкой.

– Да.

– А разве ты не подогнал свои результаты под те, что напечатаны?

– Нет, не подогнал!

– Ну хорошо, я верю, извини, если тебя обидел, – Антон улыбнулся мне той самой улыбкой, после которой я всегда проникался к нему безмерным доверием, – но разве ты не думал еще об одной вещи...

– Какой?

– Предположим после твоих замеров головы, у тебя всегда получаются ровно те результаты, что напечатаны в книге, я даже скажу больше: ровно те, которые были на самом деле. А вдруг и в этом случае твой способ совершенно неверный?

– Как это?

– А вот так. Ни в чем нельзя быть уверенным.

Я не помню в точности, как ответил ему, но смысл был такой: если способ дает правильные результаты, то кого интересует, правильный он на самом деле или нет.

Брат удивился.

– В самый ответственный момент может случиться сбой. Как, по-твоему, это все равно?

– Да, – ответил я, удивленный его удивлением, – ты же не знаешь, произойдет он на самом деле или нет.

– Ну что ж, ладно. Пойдем-ка гулять.

А на следующий день он рассказал мне историю о зеленом доме.

Некоторое время назад в этом поселке якобы появился молодой человек по имени Кирилл Гринев: он купил как раз тот самый участок, на котором стоял зеленый дом, но кто жил в нем раньше ему так толком и не удалось дознаться, говорили, что какая-то одинокая старуха без семьи и без имени, весь день занимавшаяся наблюдением за дорогой из окна. При всем при том, приехав в свои новые владения, Кирилл обнаружил любопытную вещь: окон-то в доме как раз и не было, а материал, из которого он был смастерен, молодой человек поначалу принял за плотные железные листы, и лишь при более детальном осмотре понял, что на самом деле это дсп. “Весьма уныло и безвкусно... Ну ладно, хотя бы не сгорю!” Кирилл жил в городе, всего за десять километров отсюда, так что в любом случае, учитывая здешние просторы и чистый воздух, он совершил выгодное приобретение и мог наведываться сюда круглый год. Родственники Кирилла умерли, и зарабатывал он тем, что ремонтировал машины в автосервисе.

Совсем скоро он обнаружил, что внутреннее обличье дома ничуть не лучше внешнего: несгораемые железные шкафы, (на этот раз действительно железные!), напоминавшие старинные банковские сейфы, стулья с продавленными сиденьями, стол с зеленой столешницей прямо под цвет самого дома, – словом, молодой человек решил первую ночь как-нибудь перекантоваться, а следующий день начать с капитальной уборки и уничтожения всего самого ветхого и грубого...

Утром, когда он вышел на заросший крапивой участок, щурясь от белесого солнечного света, увидел, как по соседской дорожке возвращается к себе в дом какой-то пожилой человек. Кирилл окликнул его; разговорились. В середине их беседы Кирилл обратил внимание, что у его соседа перепачкана рука, каким-то белым порошком, и сказал ему об этом.

– Ах и правда! – пожилой человек, (фамилия его была Зурин), улыбнулся, – это мел – остатки прошедшей ночи. Я ведь только сейчас домой и вернулся.

– В каком смысле?

– В прямом. Я играю на бильярде. Неподалеку отсюда в П-с есть ночной клуб.

– А что такое П-с? Город?

– Скорее поселок городского типа. Два километра.

– И вы ездите туда играть?

– Да. По средам и четвергам.

– Забавное совпадение, я тоже люблю бильярд. Что если сегодня я составил бы вам компанию?

– А вы хорошо играете?

Кирилл пожал плечами и улыбнулся.

– Я считаю, неплохо, но другие шутят, что удар у меня бестолковый.

Зурин зашел за Кириллом в десять часов вечера; до клуба они добрались к одиннадцати. Увидев приветливое одноэтажное здание, отстроенное совсем недавно, самое большее пять лет назад, Кирилл порядком оживился: несравнимо лучше провести ночь здесь, нежели в отсыревшем облезлом доме с железной мебелью. Единственным “раритетом”, никак, по мнению Кирилла, не украшавшим внешний вид клуба, являлся потемневший от времени вымпел, болтавшийся на двери. Надпись на материи гласила:

Toulouse

The winner of France championship

1943

Заметив, что Кирилл пристально смотрит на вымпел, Зурин объяснил:

– Хозяин клуба, Андрей Черенков, помимо бильярда, увлекается еще и футболом.

– Французским чемпионатом?

– Нет, его отец был во Франции во время войны и привез ему несколько таких вымпелов в качестве сувенира. Проходите.

Зурин толкнул дверь, и в первое же мгновение, когда Кирилл очутился внутри, какой-то рыжий мужчина, чья худоба никак не сочеталась с располневшим розовым лицом, разбил шары резким и сильным ударом – его соперник едва успел убрать со стола деревянный треугольник. В лузы влетело три шара; в другой раз Кирилл особого внимания на это не обратил бы, но обладатель непропорционального лица имел такой запоминающийся вид, что ему внезапно представилось неправдоподобным, будто кто-то кроме этого человека может взять партию, и от того он испытал легкую зависть.

Зурин сказал:

– Расслабьтесь и чувствуйте себя как дома. Я пойду в бар, закажу пива, а потом мы с вами сыграем.

Кирилл еще раз осмотрелся и пришел к выводу, что все же одна деталь вносила в общий уют серьезное искажение, – железные лампы на цепях висели слишком низко над бильярдными столами, отчего создавалось суровое впечатление, будто резкий белый свет давит посетителям на головы.

Сигаретный дым, вившийся вокруг пивных кружек, чертил в воздухе тонкими изгибами тел.

Зурин, возвращаясь обратно, прошел совсем близко от бильярдного стола, за которым играл рыжий мужчина, и едва не задел лампу ухом.

– Вот пиво... черт, надо повесить эти лампы выше. Так неудобно!

Гринев сказал, что тоже это заметил; он инстинктивно повысил голос – чуть раньше из динамиков полилась негромкая, но настойчивая музыка.

– Как давно существует этот клуб?

– Здесь – один год. А раньше мы занимали помещение на Малой Королевской улице.

Они выпили, и Зурин пригласил Кирилла к свободному столу; пока молодой человек устанавливал шары, Зурин говорил, что несмотря на первый раз ему было бы непривычно играть просто так, лучше все же на деньги. И даже если Кириллу недостает практики – пускай, тогда сделаем начальные ставки смешными, копеечными. Гринев согласился, а про себя подумал, что даже если и проиграет, то сумеет как-нибудь уладить дело без возвращения долга – Зурин не производил впечатление человека, могущего проявить в своих требованиях такую уж серьезную настойчивость. Помимо этого Кирилл твердо настроил себя, что сегодня ему должно повезти.

Но как ни сосредотачивался он на игре и как ни старался победить Зурина в эту ночь, все надежды молодого человека пошли прахом: он неизменно оказывался в минусе и к утру проиграл своему новому знакомому ровно сто рублей – в те времена деньги не такие уж и малые. Кирилл вертел кий, выворачивал его то так, то эдак, но Зурин с постоянством дьявола загонял в лузы по два шара, тогда как его соперник – хорошо если один. И все же Кирилла нисколько не смущало чужое превосходство, ведь он твердо решил не отдавать проигранные деньги, а мысль о том, что остальные члены клуба могут играть на бильярде еще и гораздо более мастерски, нежели Зурин, склоняла молодого человека к решению, которое постепенно захватывало его азартом: почему бы, в самом деле, не заняться серьезно оттачиванием собственного мастерства? Наконец, Зурин отложил кий; его вид недвусмысленно давал понять Гриневу, что возможности отыграться подошли к концу, но для него это только лучше, ибо если бы партии продолжались он мог бы проиграть и в пять, и в десять раз больше. Кирилл поспешно заявил, что сейчас у него денег нет, а когда Зурин, разведя руками, сказал: “Тогда отдадите на днях, только, прошу вас, поскорее, они мне бы теперь очень пригодились”, – с уклончивостью отвечал, что и на это его сопернику особо рассчитывать не стоит: “я ведь не богач, а всего лишь служащий автосервиса, да и играть я согласился, не подозревая вашего мастерства, а, стало быть, в определенной степени вы меня обманули. Да, мы играли в бильярд, но ведь могли бы этого и не делать, так почему бы нам обоим не вообразить, будто играли мы просто так для собственного увеселения или не играли вообще”.

– Как же это получается? – удивленно воскликнул Зурин, – у нас в клубе не принято так поступать.

– Тем более, – отвечал Кирилл, нимало ни смутившись, – я ведь не слишком еще знаком с клубными порядками – не забывайте, я здесь всего первый раз. Почему бы вам ни отпустить мой долг, а через некоторое время, если я научусь играть как следует, сумею возместить его собственной победой.

– Если научитесь играть? – повторил Зурин.

– Именно так. Чем больше я нахожусь здесь, тем больше мне нравится. Я думаю, что буду появляться здесь регулярно. В конце концов, нужно же и мне найти занятие, помимо работы, которая уже порядком наскучила. Вы что-то имеете против?

Зурин некоторое время помедлил – очень уж ему непривлекателен был вираж Гринева, – а потом все же сказал, что нет, ровно ничего не имеет.

– А что скажут остальные?

Молодой человек обернулся в зал. За эту ночь в перерывах между бильярдными партиями Кириллу удалось пообщаться почти со всеми членами клуба и даже с рыжим мужчиной, который оказался Андреем Черенковым, хозяином заведения, и теперь все присутствовавшие перманентно наблюдали за их разговором. Но ждал ли кто-нибудь этого обращения в аудиторию? Даже если и так, Кирилл все равно еще никому из них не сделал ничего дурного, а вступаться за Зурина не было такого уж серьезного повода, ведь Кирилл постарался преподнести свой отказ как можно более мягко; единственным, кого опасался молодой человек, был, конечно, хозяин клуба – вот он-то вполне мог пройти в самую середину помещения и вынести единоличный вердикт: “немедленно заплатите деньги, а потом, чтобы и духа вашего здесь не было!” – но приглядевшись внимательней, Кирилл с облегчением и, в то же время, удивлением обнаружил внезапное исчезновение Черенкова: он еще раз вгляделся в лица окружающих, но ни одно из них за дымом сигарет не превратилось в пухлое и розовое...

Кирилл повернулся к Зурину.

– Вот и отлично – ни у кого нет возражений.

– Хорошо, пусть будет по-вашему. Поступайте как хотите. Главное, чтобы совесть ваша была чиста, – Зурин сделал взмах рукой, недовольный, но все же не выдававший в себе какой-то серьезной обиды.

– Я теперь хотел бы отправиться домой. Вы со мной?

– Нет-нет, мне нужно остаться здесь еще на некоторое время. Вы помните дорогу, сможете добраться один?

– Да, – Кирилл выдержал паузу, – Зурин, я хотел бы попросить вас еще об одном. Я допускаю, что мой поступок, – (я имею в виду отказ выплатить долг), – мог показаться вам не слишком-то порядочным, однако вы заблуждаетесь, если думаете обо мне, как о плохом человеке. Я просто стараюсь исправлять свои же собственные ошибки без ущерба для самого себя. В ином случае я могу прийти в такое состояние, что наделаю еще больших неприятностей окружающим, а это, согласитесь, и вовсе будет несправедливо. Увидимся... Господа, всем до свидания!

Гринев действительно стал регулярно наведываться в бильярдную, и гораздо чаще, чем только по средам и четвергам. Он все еще пытался играть на деньги, но когда однажды спустил пятнадцать партий к ряду и не одному человеку, а доброй половине членов клуба, понял, что его неумение убивает всяческую надежду на везение; кроме того, до этого ему пришлось объяснять, почему он не собирается возвращать деньги, только Зурину, теперь же перед ним стояла целая толпа, и каждый в ней со своим собственным характером. Стоит ли говорить, что хотя бы один в ней уперся ни на шутку и не хотел отпускать долг ни в какую. Максим Денисов слыл человеком очень непокладистым. Он подошел к Гриневу вплотную, так что грудки того завибрировали он предвкушения боли, и произнес:

– Не знаю, как остальным, но мне вы деньги вернете, иначе вам не поздоровится.

– Мне тоже!

– И мне!

– И мне!.. – моментально послышались голоса еще нескольких человек.

С тех самых пор Гринев зарекся играть безо всяких ставок, а через три дня вернул долг Денисову, (и никому больше), но чуть позже выяснилось, что эти деньги он занял у другого члена клуба.

– Мой вам совет, – говорил ему в тот же день Зурин, сидя за одним из столиков и потягивая пиво, – уходите из нашего клуба навсегда. Я считаю вас неплохим человеком, – вот здесь Зурин сильно покривил душой, но иначе он не мог, ибо ему поручили поговорить с Гриневым и теперь нужно было, чтобы тот его выслушал, – но вы сильно подпортили себе репутацию, причем самым что ни на есть нелепым образом.

– Выходит, многие здесь считают меня последней свиньей?

– Положа руку на сердце – да.

– Вот что я скажу вам: никуда я уходить не собираюсь, – а с этими многими, (вы обязательно должны назвать мне конкретные имена), я попытаюсь как-нибудь наладить отношения. Ну а если ничего не выйдет, черт с ними, наплевать. Я повидал много людей, относившихся ко мне плохо, тогда как я им не сделал ничего дурного. Вы предлагаете мне покинуть клуб, но сейчас такой поворот событий для меня никак не годится. Напротив, я собирался попросить Черенкова, чтобы он разрешил мне пожить здесь. Я затеял в доме ремонт, который продвигается очень медленно, и теперь совершенно не могу там находиться: вся кровать завалена неизвестно чем. Кроме всего прочего, чем больше я проигрываю, тем больше мне хочется научиться играть.

– Выходит, вы твердо решили остаться?

– Вне всякого сомнения.

Никто не знает, что происходило в клубе сразу после того, как Гринев в тот день ретировался, но тот факт, что против обыкновения все посетители разом задержались на два часа и разошлись только к полудню, говорит о том, что вероятнее всего у них состоялось некое совещание.

В следующий раз, когда Кирилл появился в клубе, лампы висели уже на два сантиметра ниже, но, конечно, даже самый наблюдательный глаз не смог бы это различить; как это ни удивительно, все вели себя с Кириллом гораздо приветливее обычного, а о невозвращенном долге никто никогда больше не вспоминал.

– Забудьте все, что я говорил вам, – с улыбкой произнес подошедший Зурин.

– Как вы сказали?

– Да-да, именно забудьте. У меня был разговор с членами клуба: никто теперь к вам плохо не относится. На самом деле вы очень талантливый бильярдист, и у вас громадный потенциал, если хотите знать.

– Да что вы!

– Поверьте мне, я говорю совершенно искренне, – и как бы в доказательство этого Зурин прибавил, что хотел бы теперь всячески помогать Кириллу.

– Быть моим учителем, хотите сказать?

– Почему бы и нет?

Кирилл все еще недоумевал этой перемене, но чем больше Зурин сетовал на его “широчайшие способности”, которые, по его мнению, очень быстро позволят достичь профессионального уровня, тем больше Кирилл растаивал.

– Вы, должно быть, все сговорились против меня, – молодой человек сделал последнюю попытку, но когда Зурин, ловко отвергая ее, снова принялся высказывать ему комплименты, решил, что даже если тот кривит душой, его это нисколько не заботит, – стало быть, я многого добьюсь?

– Конечно. Собственно, вам даже и не стоит напрягаться. А теперь поговорим о наших планах.

Каждый урок должен был заканчиваться партией с одним из членов клуба, и, как это ни странно, в тот же день Кириллу удалось обыграть своего соперника – им оказался Артем Сергеевич Левашев, обрюзгший мужчина лет сорока пяти, носивший рубаху, которая походила на заляпанную пивом шахматную доску; кое-кто утверждал, что Левашев не изменял своему наряду даже зимой, одевая это клетчатое творение поверх теплого свитера; был он как раз одним из тех, кто вслед за Денисовым касательно возвращения долга кричал “и мне”, и поначалу Кирилл поглядывал на него с опаской, но после того, как его соперник в течение двадцати минут за дюжину ударов не загнал в лузу ни одного шара, обрел душевное равновесие и впервые медленно, но верно довел партию до победы.

– Поверить не могу! – говорил Кирилл уже под утро, – а я-то решил, что безнадежен.

– Поздравляю. Вы играли гораздо лучше обычного.

– Последний, кого я обыграл, был трясущийся старик, вроде тех, что подходят к прилавку в магазине – у них на носу очки с линзами в палец толщиной, а они поворачиваются к тебе и говорят: “Сынок, посмотри на ценник, я что-то ничего не вижу”.

Зурин рассмеялся и коротко заметил, что Кирилл, должно быть, шутит.

– Вы опять останетесь здесь до позднего утра? – осведомился тот.

– Да. Извините, мне нужно переговорить кое о чем с хозяином.

С этого дня дела у Гринева резко пошли в гору: каждый раз ему удавалось обыгрывать все новых и новых соперников. Удивительно, как у него это получалось, тем более, что производительность ударов почти не изменилась, а на самом деле и нисколько, но Кирилл был слишком доволен происходящим, чтобы сильно задумываться о таком “ничтожном нюансе”. Он возбужденно ходил вокруг стола, ему хлопали, а он за это принимался выделывать различные экивоки – как телом, так и кием, – и от того, бывало, не мог уже загнать шар в течение минут тридцати... и все равно выигрывал. В то же время за все эти победы Кирилл так и не получил ни рубля, ибо никто уже в силу колоссально возросшего его мастерства не отваживался поставить на себя; напротив, предлагали, и при том совершенно серьезно, выплачивать деньги за проигрыш. И если бы Кирилл не отказывался всячески от такого странного оборота, ей-богу, казалось, его узаконили бы. Словом, это походило на известную старинную задачу из сборника “Математическая смекалка”, формулировка которой выглядит примерно следующим образом: “Двум лучшим наездникам так надоело состязаться друг с другом на короткой дистанции, что они решили радикально изменить свое соревнование, а именно, выигрывал теперь тот, кто приходил последним. И что ж? Выведя лошадей к стартовой линии, каждый из них понял: по существу, и с места-то сдвигаться не стоит! Зрители смеялись, свистели, качали головами, думая, как образумить “задуривших кумиров”, и тут вдруг появился один мудрый старик, который подошел к наездникам, шепнул им что-то на ухо, и спустя минуту их жилистые спины уже едва виднелись далеко впереди – пришпоренные лошади неслись во всю прыть. Что же сказал им старик?” А ответ на задачу очень прост, одно-единственное слово: “Пересядьте”.

В тот год между несколькими близлежащими городами должен был пройти чемпионат по бильярду; месяца за два до его начала Кирилл уже обыгрывал всех членов клуба, кроме хозяина – с огромным трудом, а все же тот одерживал победу над новым талантом. И все же Гринев знал, что рано или поздно возьмет верх, да и остальные это мнение, похоже, разделяли, ибо пару дней назад, когда Зурин рассказывал ему о регламенте чемпионата, обмолвился, что на Кирилла в этом отношении делают огромную и, что называется, самую первую ставку.

– Вы ни в коем случае не должны подвести нас.

– Я постараюсь, я только и думаю об этом деле. Я прополол свой участок, и теперь меня ничто не отвлекает. Даже ремонт в доме мне нипочем.

– Я видел, как вчера машина привезла вам какие-то доски; рабочие свалили их возле боковой стены.

– Да, дня через два они начнут менять обшивку. Вы бы видели, что творится у меня внутри! Я собирался выкинуть все самое старое, но это оказалось не так просто. Как прикажете быть, например, с железными шкафами? А кухонный стол и кое-какая другая мебель оказались просто-напросто привинченными к полу.

– Не может быть!

– Хотел заручиться чьей-нибудь помощью, но потом подумал: почему бы рабочим не взяться за это? Во время ремонта они заодно и уберут весь хлам. Так нет же, они сказали “доплачивай”, а я считаю, что такой вариант мне не по средствам. В то же время, выкидывать ненужную мебель самому уже поздно, да и ее присутствие если и стопорит ремонт, но не так уж, чтобы было совсем невмоготу, вот я и решил заняться этим после его окончания.

– Самый лучший вариант, совершенно согласен. А вдруг вы бы повредили руки и не смогли бы выступать на чемпионате.

– И это верно, – Гринев кивнул.

– Представляю, как вам тяжело!

– Стараюсь перебиваться кое-как. У меня есть выход: проводить в клубе круглые сутки.

– Вы просто молодец.

Они помолчали с минуту.

Гринев сказал:

– Как вы могли понять уже, мой дом весьма необычен.

– Да.

– А вы не знаете, кто был его прежним хозяином? Мне говорили о какой-то старухе, но я сильно сомневаюсь в ее существовании, потому что...

– Очень странно, мне казалось, что этот дом появился месяца за два до того, как вы сюда приехали.

– Как вы сказали? – что и говорить, вид у Кирилла был озадаченный.

– Да ладно, это я просто так шучу, не обращайте внимания. Думайте лучше о чемпионате. Масса людей играют у нас на тотализаторе; вы новичок, и вас никто не знает, вот почему в случае победы мы сорвем большой куш, а они останутся в серьезном минусе.

– Стало быть, и я с этого что-то получу?

– Еще бы! Конечно получите...

Воодушевление, которое подстегивало Гринева от такой стойкой поддержки, рано или поздно должно было привести его к успеху, и ровно через месяц и двадцать пять дней, то есть перед самым чемпионатом, он сумел, наконец, обыграть Черенкова.

– Молодец! Если до этого у меня и были какие-то сомнения относительно вас, теперь они полностью сошли на нет, – сказал Зурин.

– А что насчет участников из других городов?

– Они приедут завтра.

– Нет, я имею в виду, может ли кто-нибудь из них составить мне реальную конкуренцию?

– Не думаю, нет, совершенно так не думаю, – Зурин интенсивно замотал головой.

– Слава богу.

– А наши “вкладчики” уже приехали.

– “Вкладчики”?

– Ну да.

– И где же они?

– Здесь, – Зурин и Гринев были сейчас внутри помещения клуба, и первый, подойдя к окну, отодвинул занавеску и кивнул в сторону улицы, на пару сотен улыбающихся, почти что нарисованных лиц, застывших, как на фотографии, – вот, взгляните на эту толпу! Бессловесный наполнитель! Они должны наполнить наши карманы деньгами.

– Отлично.

– Если им что-то не понравится, они могут прислать от себя посыльного с письмом, но поверьте, дальше этого дело не зайдет и муляжность свою они не утратят.

– А что им может не понравиться?

– Ну как же, – удивленно произнес Зурин и подмигнул Гриневу, – например, то, что они не знали о нашем скрытом лидере.

И на чемпионате Гринев снова поразительным образом выходил победителем, и когда каждый новый день по истечении игры выглядывал в окно, с довольством, к которому, в то же время, примешивалась едва уловимая опаска, замечал, как постепенно бледнела улыбка на лицах толпы, сходила – это напоминало обесцвечивание слоя железа под внутренним огнем. Но на самом деле, если брать каждого человека в отдельности, все, что изменилось, это краешки губ: постепенно они прогибались вниз.

Игра Кирилла напоминала компьютерные гонки уровня “Новичок”, когда, если ты едешь без поломок и аварий, соперники сопротивляются тебе, но все же, в конце концов, уступают, а если врезаешься в каждое дерево, они начинают делать то же самое и, как бы плохо ни играл, шанс прийти первым сохраняется до самого финиша. Вот и один раз, (это был уже полуфинал), Гринев проводил самый, что называется, паршивый матч в своей жизни, вплоть до того, что мазал по шару, когда тот стоял у лузы на последнем издыхании. В результате спустя семь(!) часов игры, во время которых его соперник Д. В. все чаще и чаще незаметно поглядывал в зрительный зал на Черенкова и Зурина, пожимал плечами и удивленно качал головой, Кирилл отставал уже на добрые шесть шаром, и, казалось, ничто не поможет спасти ему эту партию. Но тут вдруг произошло невероятное: очередным своим ударом, (Гринев не заметил, как чуточку раньше Черенков сделал Д. В. значительный кивок), соперник порвал зеленое сукно, после чего, разумеется, тут же последовала дисквалификация.

– То, что сегодня случилось, просто удивительно, – сетовал Гринев после игры, – вы в курсе, что ровно через пять минут после дисквалификации Д. В. в окно постучали. Посыльный передал записку от населения: они считают... нет, вернее будет сказать, среди них ходят слухи, будто матч...

– Чушь! Забудьте об этом и думайте о завтрашнем матче. Вам повезло, но выиграли вы абсолютно честно, – поспешил оборвать его Зурин, опасаясь, как бы его ученик не стал и дальше анализировать сложившуюся ситуацию; ему с трудом удавалось скрывать свое волнение, ибо хотя все происходившее и говорило о том, что Гринев давно за похвалами потерял бдительность, но сегодня за бильярдным столом и после, когда получили записку, материализовалась реальная угроза досрочного открытия истины, – в финале вас ждет Черенков, а с ним, как вы помните, у вас было больше всего проблем. Он обязательно попытается взять у вас реванш за последнее, но пока единственное поражение.

– Я все понял. Сосредоточусь.

– Отлично, – Зурин сжал руку Гринева, – смотрите, не подведите меня – не зря же я вас столько учил!

Кирилл заверил его, что постарается сделать все, что только в его силах и прибавил:

– Я вижу, наш тотализатор отлично поживает?

– И правильно видите. Многие из тех, кто ставил на победителя до начала чемпионата, уже порвали на себе все волосы, и все же стоит еще подождать до завтрашнего вечера: внушительные деньги посыплются нам в карманы, если вы одержите победу. Вы получили сегодня то, что вам причиталось?

– Да, благодарю, – Кирилл улыбнулся Зурину заговорщически.

Характер его улыбки во многом явился предвестником блистательной победы следующего дня. Как только он загнал последний шар, а Черенков в сердцах швырнул на пол кий, дверь клуба услужливо распахнулась, недвусмысленно приглашая к тому, чтобы выбежать в нее и радостно обнять огромную луну, загородившую собою половину неба. Всю ночь, пока темнота скрывала зрителей, шли празднества, фуршет и чествование Гринева, и лишь после этого ему пришлось улыбаться гораздо меньше, потому что, хотя свои деньги он и получил, но зато сильно пошатнулась его репутация: на сей раз слух, будто результаты состязания были сфальсифицированы, основательно и безо всякого поворота превратился во мнение, и когда Кирилл, зайдя в клуб, выглянул в окно, на лицах зрителей отражались уже непередаваемая скорбь и печаль.

Гринев стал расспрашивать Зурина о ситуации, но обнаружил, что поведение того сильно переменилось – он всячески уклонялся от прямых ответов, а когда молодой человек принялся настаивать, сказал следующее:

– Вы только не волнуйтесь: наши “обманутые вкладчики” не могут завести уголовное дело, потому как тотализатор не имеет официальной регистрации.

– Что? – Кирилл опешил, – вы хотите сказать, подлог действительно мог...

– Нет. Даже в мыслях себе этого не допускаю.

– Тогда почему...

– Я сказал, расслабьтесь. Вы победили и хотели этого всегда. Чего вам еще нужно?

– Продолжение карьеры на областном уровне, например.

– Хорошо, мы дадим вам телефон, и вы позвоните победителю областного чемпионата. Он сыграет с вами, и это официально будет означать ваше восхождение на новую ступень. Вам посыплются предложения, которые, не больше не меньше, могут открыть вам путь к настоящей славе, – сказал Зурин.

Кирилл облегченно вздохнул и пожал ему руку...

Но воодушевление его длилось недолго: когда на следующий день он позвонил победителю областного чемпионата М. П. – и попросил о встрече, тот ответил резким отказом.

– По какой причине? – сердце Гринева учащенно забилось, – разве победители области не играют с...

– Играют, но только не с вами. Всего хорошего.

В трубке послышались короткие гудки.

Телефонный разговор происходил в клубе, и все его члены пристально наблюдали за Гриневым. Он положил трубку на рычаг и медленно обвел взглядом два с половиной десятка лиц. Губы его подернула горькая усмешка.

– Почему? – Кирилл кивнул на телефон.

– Мы не знаем, – отвечал Зурин, удивленно вышедший вперед; казалось, в груди его бушует непритворное негодование, – никто из нас понятия не имеет, в чем причина этого отказа, и мы еще будем разбираться, а если вы сейчас думаете о дурных слухах – нет, они не могли до него дойти, ведь он сидит в своем А*** за пятьсот километров отсюда...

Гринев ничего не ответил, сделал только короткий взмах рукой – вряд ли его можно было бы перевести словесно – и медленно повернулся к выходу. Но все же что-то остановило его, и прежде чем покинуть клуб, он снова подошел к окну и взглянул на зрителей. Неподвижная скорбь на их лицах так и не изменилась, и лишь один человек, мужчина в первом ряду, (если бы он находился глубоко в толпе, Гринев, вероятно, его и не заметил бы), утратив стационарность, подрагивал и едва удерживал ноги от того, чтобы пустить их в азартный пляс, а на лице его тиком сквозила психическая улыбка, которую он, давясь от смеха, ели сдерживал; наконец, она победила, и мужчина закрыл лицо ладонью, но и эта пятипалая ширма дрожала и билась в нервном экстазе. Невыразимая боль проскользнула в глазах Гринева. Не за толпу, нет, – за этого одного человека...

Стоит ли говорить, что после такого неожиданного отказа, а затем странного эпизода у окна, которые, если и не открыли глаза на истинное положение дел последних нескольких месяцев, то, во всяком случае, (и это еще только хуже), вызвали смутные и навязчивые подозрения, с Кириллом произошел невероятный душевный надлом. Обиднее всего было то, что если бы даже он играл по-настоящему хорошо – разве и в этом случае ни оказывался он в безвыходном положении: в клубе играть уже не имело смысла, он всех обыгрывал, а на более высокий уровень его брать не хотели.

Проснувшись на следующий день у себя в доме, он почувствовал, что крайне нездоров. То же самое говорили и те, кому выпала судьба увидеть его в тот день, – с соседнего участка или тогда, когда Кирилл единственный раз вышел на дорогу, – выглядел он крайне осунувшимся, а голову опускал так низко, что нос его, казалось, сливался с кадыком. Теперь в его доме всю ночь горел свет. Хотя и не было ни одного окна, немногочисленные щели, через которые дом вбирал воздух в свою внутреннюю обстановку, пропускали свет наружу, и случайный прохожий, захмелевший в компании друзей на добрую половину ночи, мог видеть, как странно его стены, сквозящие на углах тонкими щелями, напоминали пару сошедшихся железных листов, за которыми пристроилась сварка.

Последние недели в зеленом доме шел бурный ремонт, но однажды утром материал для внутренней обшивки необъяснимым образом исчез с гриневского участка; на следующий день кое-кто слышал, как хозяин дома о чем-то ругался с рабочими.

– А платить кто будет? – не отставал прораб.

– Вот, возьмите... здесь даже больше. Это все, что у меня есть. Забирайте!

Рабочие переглянулись, по очереди покрутили пальцами у висков, сели в свой грузовик и уехали.

– Ну, слава богу, свалили! – крикнул им вслед Кирилл и направился в дом.

Ровно через полдня местный сторож заявил, что видел позапрошлой ночью, как Гринев сжег на костре весь материал для ремонта.

Разумеется, все эти слухи очень быстро дошли и до Зурина, но он поначалу отреагировал на них беспечно, чуть позже – не хотел верить, что с Гриневым происходит нечто странное и уж точно ни в чем себя не винил за человека, от которого ему и другим членам клуба пришла в голову идея избавиться таким странным извращенным и, в то же время, выгодным способом, – Кирилл сам был виноват; но когда один раз около полуночи, Зурин, выйдя на улицу, собственными глазами увидел в Зеленом доме тот самый угадываемый, но едва проникающий наружу свет, не выдержал и отправился к Гриневу посмотреть, что же такое он там делает. Зурин с трудом сумел найти входную дверь – из-за темноты ее прямоугольник едва виднелся на самых задворках; пожалуй, еще чуть-чуть, и он стал бы подумывать, не находится ли вход в дом на втором этаже, в трех метрах от земли. Он уже вытянул руку, чтобы постучать, но как только коснулся пальцами деревянной поверхности, дверь тут же поддалась сама, обдав Зурина желтыми потоками света; в этот же самый момент мужчина увидел, как Гринев, стоявший на середине комнаты, сделал удар кием: шары, выложенные на кухонном столе с зеленой столешницей, разлетелись в разные стороны, попадали на пол и раскатились по углам, словно мыши.

– Какого черта вы делаете?! – изумленно воскликнул Зурин.

– Играю, – отвечал Гринев безо всякого смущения; затем замолчал и хотел было продолжить игру дальше, но видя, что Зурин так и продолжает пялиться на него, а глазные яблоки того и гляди выскочат из орбит и составят компанию бильярдным шарам на полу, остановился и прибавил такое объяснение, – помню, когда был еще ребенком, прочитал в журнале один странный рассказ о людях, несколько часов игравших на бильярде без луз. Шары катались туда-сюда по зеленому сукну без правил, порядка, только бей по ним и все. Но ведь это совершенно неверная идейка: если по тебе ударяют, обязательно слетишь вниз.

– Если вы имеете в виду отказ М. П. сыграть с вами...

– Да при чем здесь это? Я просто сделал для себя важнейшее открытие, а какая разница, что послужило для него импульсом?

Вид у Гринева, что и говорить, был подстать смыслу его речей: мешки под глазами цвета болотной тины, из-под которых едва пробивался безумный свет глаз, пижама, походившая на измятый бумажный пакет, всклокоченные волосы. Впечатление довершало отсутствие обуви на ногах и даже носков.

– Вы обманули меня. Обманули с самого начала.

Зурин отвернулся.

– Я не хочу об этом говорить.

– Да, конечно, если бы я был прозорливее, понял все гораздо раньше, но...

– Я должен идти, извините.

– Теперь я понимаю, что вы имели в виду, когда сказали об этом доме... – Кирилл остановился; его слова будто бы проглотил ступор.

– Что сказал? – не понял обернувшийся Зурин.

– Он появился месяца за два до того, как я сюда приехал, так вы говорили?

– Но я просто пошутил.

– Ничего себе шутка! Но какая разница? Я все равно понимаю... – с этими словами Гринев лег на пол и сделал третий удар, вывернув кий примерно так, как делают это, когда хотят достать им до шара, стоящего в самом центре стола и спрятавшегося за дюжиной других, – а иногда случается так, что ты уже упал, а кефирные обстоятельства продолжают бить тебя ногами до тех пор, пока не забьют до смерти: загоняют тебя внутрь телевизора, и ты становишься нелепым изображением на экране, затем вышвыривают обратно еле дышащего, с мозгом, пронзенным электротоком. Все-таки война это страшная вещь. А еще страшнее, когда желаешь смерти всем окружающим только потому, что хочешь забиться внутрь коробки из-под конфет, в пустую ячейку из-под конфеты или, наконец, в левую створку самой буквы “ф”, где тебе теснее всего... да-да, теперь я точно знаю, почему этот дом сплошной, безо всяких луз...

Зурин хотел сказать Кириллу нечто, вроде “почему бы вам ни прекратить бредить и ни лечь спать”, но передумал: на лице молодого человека изобразилось такое сильное и единственное желание, чтобы его оставили в покое! Выход был только качая головою, отправиться восвояси. Ну а на следующий день... на следующий день может быть стоило посоветоваться с соседями и отправить Гринева куда-нибудь в другое место?..

Утром Гринева нашли лежащим на тропинке возле дома. Он был мертв. Многочисленные ушибы, а также их характер указывали на то, что он сбросился с крыши, но как ему удалось залезть на конек, так и осталось неясным”.

После того, как я закончил, на некоторое время воцарилась тишина. Обычно, когда говорят, что история захватывает, имеют в виду слушателей, а рассказчик при этом остается в каком-то странном обособлении. Я думаю, это не совсем верно, и то, что случилось теперь, – яркое тому доказательство; в каком-то смысле я даже больше сопереживал своему рассказу, ибо воображением примешивал к нему воспоминания. Но разве были они ровно такими, какими я излагал их теперь? Кое о чем я все же умолчал, об этом никогда не слышал даже Мишка. А правда в том, что мне тогда не удалось дослушать историю о зеленом доме в один заход, окончание последовало лишь на следующее утро, за завтраком, – и стоит ли говорить, что при этом не было уже ни темнеющего неба, ни таинственной ауры, ни самого зеленого дома, представавшего передо мной воочию? Где-то на середине история была прервана руганью моей матери, выбежавшей из дома для того, чтобы нас отчитать. (Когда отец Антона, мой дядя, уезжал в город для того, чтобы уйти в очередной “тихий запой без свидетелей”, дом под контроль брали моя мать и бабка, и тут уж тебя начинали пилить с утра до вечера).

Она назвала нас идиотами и безмозглыми фантазерами.

– Что случилось? – удивленно спросил Антон.

– Я вас просила собрать горох?

– Ну да, мы и собрали.

– Так зачем же вы, идиоты, очистили его от стручков?!

Мы не знали, что на это ответить; мать постояла, посмотрела на нас, а затем показала дулю.

– Вот вам теперь рыбалка. Никуда не пойдете.

А мой дед, который как раз вышел в этот момент из дома, произнес свою стандартную в таких случаях фразу:

– Ну что же, будут наказаны.

Я разревелся...

Меня заперли в моей комнате, а Антона – в его, но мать не могла утихомириться еще целых три часа: кричала, кидала в раковину вилки и ложки, бегала туда-сюда по дому, – словом, выпускала пар. Мать похожа была на двигатель, работающий вхолостую, но скажи ей так, она бы мигом нашла ответ: “вот именно, что вхолостую. Разве такие, как вы, прислушаются к чему-нибудь!”

Дед, придя меня проведать, принялся увещевать, что я должен просить прощения чуть ли не на коленях. Я все не мог взять в толк, почему? В конце концов, дед потерял терпение, а я опять заревел и, на сей раз, наговорил ему гадостей, – все равно в силу его мягкого характера дальше удара по руке, дело бы не зашло. Воли у него, положа руку на сердце, было ноль – он даже в быту находился под бабкиным каблуком.

Ночью я увидел сон, который отчасти явился отражением событий, случившихся накануне, – мы с братом играли на большом бильярдном столе, но не в помещении, а посреди поля, и в самый ответственный момент, когда я собирался уже загнать в лузы целых два шара, моя нога неосторожно задела одну из стоек, на которых держался стол. Медленно, медленно покачнулся он и свалился в траву, рассыпая в ее зеленые треугольные норы миллионы и миллионы бильярдных шаров, а Антон при этом почему-то все не переставал улыбаться...

На следующий день мать вела себя уже совершенно по-другому: ласково, примирительно и на обед сделала блины со сметаной, – я очень любил их. Вчера у нее опять сдали нервы, я это понял, но что мог испытать по этому поводу, кроме досады?

Дед не разговаривал со мной до самого вечера.

* * *

– Любопытно... очень любопытно, но... я мало что понял, – пьяным голосом жалуется Калядин; глаза его стараются заинтересованно сверкнуть и, в конце концов, у них получается.

– Я тоже, – кивает Дарья и странно улыбается, так, как могли бы, пожалуй, многие члены бильярдного клуба, когда узнали о смерти Кирилла Гринева.

– А по-моему классно, – говорит Таня и десять минут все обсуждают услышанное, иногда переходя на спор.

Вдруг Таня оборачивается ко мне и спрашивает:

– Где сейчас ваш брат?

Такого поворота разговора мы с Мишкой не ожидали и, оттого, инстинктивно перекидываемся взглядами.

– Что случилось?

– Видите ли... – я переминаюсь с ноги на ногу, – его больше нет, он умер.

Я отворачиваюсь, беру свою сумку и иду к дому. Затем, пройдя внутрь, достаю тетрадь и начинаю писать. Но только мне удается вывести несколько строчек, как я поднимаю голову и вижу Татьяну, стоящую в дверях.

– Можно? – спрашивает она робко, – я вам не помешаю.

Некоторое время я смотрю на нее очень внимательно и прислушиваюсь к шелесту сливы за окном; потом растягиваю губы, – не знаю, но мне все же кажется, есть какая-то доля притворства в этой улыбке.

– Уверен, что нет. Оставайтесь.

– Я не знала, что вы еще и пишете.

– Это просто мой дневник – больше ничего... послушайте... не знаю, зачем я сказал вам, что он умер, ведь на самом деле он жив-здоров.

Она непонимающе смотрит на меня, а затем, прислоняясь к стене спиной и касаясь ее ладонями, чуть наклоняется вперед. Есть что-то удивительно прекрасное в любой женщине, которая стоит в такой позе.

– Просто после смерти своего отца он уехал... наверное, навсегда. Я, признаться, никак не ожидал этого.

– Он в другой стране?

– Нет.

– Вы с ним поссорились?

Я покачал головой и, не произнося ни слова, склонился над тетрадью. Минут пять я писал, а она за мною наблюдала, и только потом вдруг я услышал ее голос, гораздо ближе, чем до этого.

– Люди меняются, не правда ли?

Я поднял голову; она сидела уже на стуле, подле меня. Как это удалось ей так тихо подкрасться?

– Возможно, – я пожал плечами и потом спросил, сам не знаю зачем, – а вы рисуете?

– Только эскизы для костюмов. Я ведь модельер, вы помните?

– Да.

– Но я интересуюсь живописью и даже покупаю репродукции.

– Это плохо. Репродукции – это даже как-то подло.

– Почему? – я думал, что она задаст этот вопрос удивленно, но ошибся: и тени удивления не было в ее голосе; наоборот, он был чрезвычайно спокоен и мелодичен.

– Забудьте о том, что я это сказал.

– Вы так не думаете?

– Нет, я так думаю, но все равно забудьте. Обсудим это потом, когда познакомимся чуть ближе.

– Хорошо. А можно мне как-нибудь прийти и посмотреть ваши картины?

– Без проблем. Когда вы можете? – спросил я.

– Завтра, например.

– Завтра у нас у всех будет изрядное похмелье, – подмигнул я ей, – давайте через день.

– Ладно.

Я ожидал, что после этого она встанет и уйдет к костру, но ошибся: Таня так и продолжала сидеть рядом; она, видно, о чем-то думала, а я все писал, заполнял строки словами, и украдкой на нее поглядывал.

Художник, рисующий портрет с натуры? Я, пожалуй, никогда не соглашусь им быть.

– А что это мы так ударились в воспоминания? Не пора ли нам прокатиться с ветерком, а? – спрашивает Мишка, когда мы с Таней возвращаемся к костру. Глаза его посоловели. Изрядно же он успел в наше отсутствие! Рука, сжимая бутылку пива, чертит в воздухе ее горлышком косые ломаные письмена.

– Ты ударялся в воспоминания? Я не заметил, – говорит Калядин; последняя струйка пива льется ему на подбородок, его бутылка пуста, и он бросает ее в огонь.

– Что это с вами? – спрашиваю я удивленно.

– До того, как вы вернулись, они опять спорили насчет Шагала, – со значением кивает мне Вадим и опирается на Дарьино плечо.

– Ах вот оно что.

– Я просто намекал ему на очевидное влияние Шагала, под которым находится его творчество, – Мишка невинно улыбается, но я вижу, как снизу подбородок его опоясывают хитрые морщинки.

Калядин подается назад; он сидит на бревне, но чуть только мыски его ботинок отрываются от земли, а телу грозит потеря равновесия, тут же срабатывает внутреннее чутье, которое обычно испаряется после четвертой бутылки и возвращается после восьмой, и Павел рефлекторно наклоняется вперед.

– А если ты так хочешь от него избавиться, тебе следует прекратить делать на холстах эти...

– Пошел к черту.

– Ну вот видите! Он не хочет меня слушать.

Чтобы прекратить этот идиотский спор, я соглашаюсь отправиться к реке. Мы с Вадимом тушим костер, но минут через пять, когда вся наша компания уже на приличном расстоянии от участка, слышится резкий и звонкий хлопок – это взорвалась бутылка Калядина, все-таки побежденная прощальным теплом разворошенных костровых углей. Когда я учился в школе, терпеть не мог всеобщую историю, и все же из ее курса мне понравились слова Пирра, выигравшего битву, но потерявшего три четверти своей армии: еще одна такая победа и нам придется уносить ноги с поля боя.

Катер

Я шел впереди всех, но когда мы уже подходили к реке, Мишка вдруг, чуть спотыкаясь, нагнал меня и спросил:

– Какого черта ты сказал ей, что Антон умер?

Я посмотрел на него; Мишка был пьян, но не до такой степени, как Калядин, и я понял, что если бы алкоголь не забрал его, он задал этот вопрос гораздо раньше, потому как я действительно озадачил его.

– Не знаю, – честно ответил я.

– Тебе что, нравится разыгрывать из себя жертву?

– Нет. Ты и сам знаешь. Просто... – я остановился для того, чтобы попытаться подобрать нужные слова, – иногда мне кажется, что мы живем в каком-то странном фильме, понимаешь?

– Нет... не понимаю... это слишком сложно для меня...

Я не обратил никакого внимания на его ответ.

– В настоящем мы всего лишь зрители и не можем ничего изменить, но когда лента отправляется в прошлое, разве нельзя в своей памяти многое переставить местами? Ты становишься директором, режиссером, – как угодно, – словом, начинаешь контролировать персонажей своей драмы; многое хочется тебе изменить, повернуть, и, в конце концов, ты так этим увлекаешься, что они, превращаясь в марионеточных кукол, перестают быть для тебя людьми. Ты уже не любишь их: можешь умертвить, заставить плясать или просто забыть о них, и вынимать картинки из прошлого только в случае определенной надобности.

Они сели на задние сиденья катера, а я – за руль. Мишка что-то сказал Тане, я не расслышал, и она тут же встрепенулась:

– А что такое?

– Подожди еще немного – все поймешь.

Моя тень под светом заднего фонаря стала напоминать мистера Хайда, наступающего на тело упавшей девочки, – я согнулся над приборным щитком и завел двигатель; мотор чуть приподнялся вверх и стал выпускать из себя тонкую струйку воды, а выкипавший из него дым, который разделен был аквамариновой полосой горизонта, принялся густо пульсировать и, в конце концов, соединился в воздухе в тонкий плащ-хризолит, надетый на великана, исправляющего нужду; затем мотор плюхнулся в воду, точно отрубленная рыбья голова, катер тронулся с места и принялся разгоняться, а дым, проходя сквозь волны, превращался уже в бесконечные вереницы звезд; они возносились на небо, тут же падали с него и, войдя в атмосферу и приближаясь к неоновому берегу, превращались в таинственных чудовищ, которые манипулировали глазами и фалангами пальцев. Вот я вижу одно из них прошло сквозь крышу стеклянной кофейни, в ее окнах кувыркаются и врастают друг в друга конечностями призрачные силуэты людей, и вся постройка, оттого, представляется мне квадратной линзой, на которой человеческий глаз оставил паутинообразные зрачковые следы; года два назад в этой кофейне я обедал с девушкой: она сидела за столом напротив меня, широко расставив ноги, – одна из них была прижата к ее груди, точно сложенный вдвое батон, а другая соскребала каблуком с подоконника светло-коричневую краску; эллипсоидные пороги ее век рдели от любви и напряженного ожидания, и мне казалось: чего только не прошло через эти глаза, – от кислотных дождевых масс до бесконечных гусениц-кухонь, насквозь пропахших луком и засаленными колпаками поваров. Я вглядывался в ощерившуюся газетную колонку, внизу которой виднелась реклама бюро путешествий “Кентавр”, предлагавшего горящие путевки в Грецию, и вполуха слушал, как девушка рассказывает мне о каком-то романе, который недавно прочитала; или, быть может, это в ее руках была рекламная газета путешествий, а я рассказывал девушке о романе Апдайка “Кентавр”, где сплелись воедино древнегреческие мифы и современность, – точно не помню. Чуть позже я наблюдал, как лампа, низко висящая над столиком, с хлюпаньем и звоном тарелок медленно потягивает кофейную жижу из наших чашек, превращая ее в аперитив; он изрыгал столь сильный запах, что казалось, проникни эта оранжевая смесь в пьющую ротовую полость и все внутренности твои начнут выплакивать желудочный сок и раздуваться так сильно, что ты станешь похож на спортсмена, который спрятал под майкой футбольный мяч; из ушей посыплются кровавые искры фейерверка, оставляющие на оконных стеклах алмазные четверки, молнии-извилины и пиротехнические пятна, тотчас же начинающие видоизменяться в виртуальные воронки, а затем в новые алмазные четверки и новые молнии-извилины; пепельницы на столиках встанут на бортики, покатятся по световым коридорам ламп и, сцепляясь в этой лабиринтовой розе ветров, захрустят и вывернутся наизнанку, круг натянут четыре невидимые воздушные иглы, и только выемки для сигарет, не меняя формы, станут просветами между костяшками пальцев. И вот уже десяток сверкающих рук притягивает меня к ней, а ее – ко мне; веки девушки заметно бледнеют. Мы словно два холста, прорывающиеся изнутри призрачными ладонями...

Движение катера вынуждает меня оторвать взгляд от кофейни; теперь я вижу людей на берегу, и те из них, кто, напоминая вылупившихся цыплят, отряхивает с себя последние остатки звездной пыли – заслуженной пыли, серой, – хорошо мне знакомы и давно уже стали той частью моего организма, в которой накапливается время, однако кружились и переплетались они там так долго, что я, силясь теперь узнать каждого из них по отдельности, терплю провальную неудачу. Они стали цепью, в конце концов, – попробуй, раздели ее на звенья и получатся нули. И этот человек, которого я теперь созерцаю, – человек, заключенный в деревянную рамку универмага с окнами, пожелтевшими от ламп и как будто залепленными густой патокой или воском, – (ничего нельзя разглядеть внутри), – кто он? Мой дед или брат, мать или бабка? Я смотрю на него и мне кажется, что сейчас я поймаю ответ своим сознанием, – подобно тому, как в одном сне мне казалось, что я поймаю свою собаку, сваливающуюся в глубокую лифтовую шахту, а потом я с криком и ужасом принял известие о ее смерти, ибо через полминуты увидел, как она ковыляет вверх по лестничным пролетам и вся ее шерсть приняла алый цвет, – но как ни морщится мой мозг полушариями и бровями на лбу, как ни углубляюсь я в витиеватый виртуальный коридор, мне не удается схватить ответ.

Быть может, это мой отец? Его я видел всего два раза в жизни: мне было три года, когда он первый раз приехал из Белоруссии; я сидел у матери на коленях, смотрел, как он меня фотографирует, и вяло поедал гречневую кашу, которая, постепенно становясь частью моей крови, перемалывалась ею в железную руду; снова он появился только через много-много лет: в животе у него отрос громадный жировой шар, (следствие постоянного поедания гречневой каши), и когда он склонялся над моими картинами, его подбородок так занимался слюнями, что в нем отражались все цветовые гаммы, какие только были на холсте; глаза при этом становились похожи на светло-зеленые очищенные кольраби.

Или это кто-то, с кем я провел дни, играя в детской песочнице, в которой, казалось, чего только нельзя было отрыть: от мертвой лягушки до отрезанной женской косы, еще в позапрошлом веке выброшенной сюда хозяином усадьбы “Медные буки”?

Достав из кармана круглое зеркало на длинном железном штативе, – кажется, оно когда-то было снято с ручки велосипеда, – человек начинает изучать собственное лицо то ли в поиске мельчайших дефектов, то ли с целью принять решение о том, чтобы побриться; его скулы при повороте головы медленно растягиваются из подковы в прямую линию, разрезающую гладь пополам; через левое плечо он может видеть детские фигурки, играющие в пластмассовые городки, и, мучительно стараясь узнать хоть в одной из них самого себя, улавливает носом такой знакомый и терпкий запах рельсового масла, которое насквозь пропитало маленькие рубашки. Все, – от молодой поросли зверобоя, пустившей в прибрежный песок десятки ветвистых сетей, до тонких гамаков кровеносной паутины, соединяющей карнизы домов и призванной помешать любому, кто захочет прыгнуть вниз, от картонных подставок для пива, которые вызывают маниакальное чувство овладеть ими и заставить впитать в себя как можно больше круглых следов пролитого напитка, до резкого запаха известки на стенах, когда-то соединявшихся в комнату, где ты, занимаясь любовью, чувствовал, как волоски твоего тела проникают в ткань ее чулок и, оттого, еще крепче сворачивал себя и ее в кокон бархатного полотенца, от грецких орехов, трещавших в каменных тисках, до пьянящего запаха дачной жимолости, так и не проникнувшего в тебя целиком, потому что часть его должна была остаться на то время, когда приедет брат, и ты испытывал двойственное чувство: досады и светозарного ожидания очередного приключения, придуманного его хитрым фантазийным прищуром, – все вокруг стало неотделимой частью этого знакомого незнакомца, смотрящегося в зеркало велосипеда, частью моего существа и любого другого человека, который проживает свою жизнь целиком, не разделяя ее на прошлое, настоящее и будущее, и который вполне для себя допускает, что Омар Хайям, Ван Гог и Робеспьер не только могли быть как-то взаимосвязаны, но даже вполне себе спокойно сосуществовать.

Еще один человек на берегу, заслуживающий пристального внимания, – белокурая женщина лет шестидесяти, до сих пор еще не утратившая своей чарующей красоты, которою в молодости она, должно быть, растаптывала любого мужчину; пожалуй, если бы не морщины, которые, проходя через желтые чахоточные щеки, вьются к ушам двумя телефонными проводами, ей можно было бы скинуть добрые два десятка лет. Шаровидный волосяной пучок, увенчивающий ее прическу, осанка, похожая на бильярдный кий, которым играл Филдс, острые глаза и две пиявки-брови, всасывающие в них строжайший запрет, – разве эти детали не говорят о том, что она из тех людей, которые, услышав в вагоне поезда заводную мелодию мобильника, грозно поднимают голову и с пафосом вопрошают: “Это что?” Затем, не услышав никакого ответа, недовольно качают головой и снова углубляются в чтение журнала, распятого на коленях, но как ни стараются они вернуть свое тело в прежнее состояние, получается очень натужно и сомнительно, а встречный поезд, появляющийся в следующую минуту, пронзительным гудком заставляет их задержать взгляд на желтой линии окон, которые напоминают слипшуюся консервированную кукурузу. И тут же он выбит из колеи: бусинки-зрачки метаются так неравномерно, точно их охватила шизофреническая лихорадка, – а в лице появляются проблески человеческого света.

Рядом с женщиной стоит еще один человек – писатель-беллетрист, из под пера которого выходила чудовищная детективная графомания: в одном из его произведений убийца совершил свое преступление, надев себе на лицо огромную фотографию жертвы, а раскрыли его потому, что, как выяснилось, в доме погибшего стояли камеры, способные увеличить лицо до клеточного уровня, – так определили разницу между матовой бумагой и человеческой кожей.

Пожалуй, я хорошо помню добрую половину тех, кто сейчас на берегу. Окажись они у меня на ладони, я, подобно шахматисту, умело восстанавливающему на память положение фигур во вчерашней партии, смогу взять этих людей и также безошибочно поставить в те самые клетки своей жизни, где я их встречал. Остальные же обменялись одеждой, голосом, частями тела, подвое-потрое слились в одного человека или, напротив, один человек разделился надвое, – словом, превратились в густую кашу, которая накапливается и варится в долговременной памяти, и в том случае, если некое воспоминание заставляет вылезти наружу только одного человека, у него ничего не получится, – он обязательно вытащит за собой кого-нибудь еще, прилипшего к его рубашке или брюкам. Вот старик-булочник, с его дочерью я встречался несколько лет назад. Память одарила этого человека женскими руками, которые я не узнаю, и напялила на него несуразные очки. Вот Сердчай, шестилетний мальчишка, избивавший мне спину придорожными камнями, – с детского сада мы были врагами! Теперь у него отросли нелепые мужские усы, которые выглядят накладными. А вот человек, когда-то виденный мною в Дрезденской картинной галерее – по какой-то причине он одет в костюм маляра, – и так далее, и так далее... Сейчас я могу идентифицировать все несуразицы собственной памяти, но в следующий раз, когда воспоминания всплывут неожиданно: во время машинального взгляда на размытый по штриховке столб лунного света на поверхности лужи, или когда мои ноздри защиплют от кострового дыма, или если я буду болтаться вниз головой на турнике, а в глазах замаячит одна из моих картин, – вот тогда на несколько секунд эти люди примут именно такой вид, какой имеют теперь.

Впереди виднеется арка моста с тремя судоходными фонарями: два из них – зеленые, а третий, под которым следует проходить катеру, – красный, – но я не следую этому правилу и прохожу чуть левее. Справа за аркой раскинулось два десятка высотных домов, слева – черные механические тени завода-паука, который, как мне казалось в то время, когда дядя еще учил меня водить катер, занимается переработкой человеческих костей.

Я оборачиваюсь и вижу, что Калядин и Дарья, – первые, кого охватывает безумная лихорадка. Он с видом опытного счетовода протягивает руку и, пренебрегая всякой перспективой, начинает передвигать светящиеся окна на высотных домах, кажущиеся отсюда маленькими слюдяными квадратиками, внутри которых виднеются застывшие тени плащей, микроскопических вешалок и горшочков с геранью:

вверх-вниз, влево-вправо,

вправо-влево, вверх-вниз,

вниз-вниз, вверх-влево,

вправо-влево, влево-вверх...

Дарья смотрит за борт и неуверенным движением колена сбрасывает руку Вадима; сначала мне кажется, что ее взгляд скользит по водной глади, но на самом деле он устремлен на кого-то, невидимого для всех остальных.

– Милый... ты... домой... – слышу я слова, едва различимые из-за рева мотора.

Калядин, вконец, передвинул окна таким образом, что все они начинают ритмично пульсировать разноцветью, как стеклянный вращающийся шар на дискотеке; на водной глади рисуются удивительно витиеватые световые лужайки, которые простираются к мосту, и несмотря на то, что катер несется все дальше и дальше, сам мост, как будто преследует нас. Мишка и Вадим выпрямляются и на несколько секунд задерживают взгляды на этом торчащем из воды исполине, на этом чудовище, постепенно проникающемся стеклом и винно-желтыми оттенками шампанского. Брызги воды ударяют им в лица, растекаясь по венам и лабиринтам слез; если бы я был у себя в студии, мог бы ощутить то же самое, прижавшись щекою к оконной раме и наблюдая, как по ее поверхности протекает и замыкается в цикл вся моя жизнь. Увидев в ее проекционном течении книгу и холст, а затем, побежав к бельевой веревке для того, чтобы взять полотенце и протереть глаза от измотавшего потока искр и отражений, возвращаешься и видишь на раме целую галерею собственного творчества, фундамент которой – кубовидные читальные залы библиотек; и в каждой библиотеке – еще по одной галерее, но на сей раз – из старинных зеркал с отражениями нескольких книжных стеллажей и нескольких картин. И так повторяется с каждой парой вещей: с ночными столиками и зелеными лампами, с чайной коробкой “Lipton” и душевой комнатой, с луной и кукольными домами, украшающими новогоднюю елку... так повторяется даже с людьми... Я всегда любил созерцать их и стараться угадать мысли, одолевавшие беспокойные головы, а поскольку это никогда успехом не увенчивалось, я просто придумывал их мысли, и трудно было уже вернуться к реальности; подобные иллюзии чреваты трагедиями...

Сейчас, когда я оглядываюсь и смотрю на Мишку, ворочающего головой по сторонам, мне приятно убеждать себя, что он видит наше общее детство, но в той его ретроспективе, как если бы мы были с ним одним и тем же человеком.

Вадим старается схватить Дарьину руку, но каждый раз, когда у него получается это сделать, спустя полминуты он обнаруживает, что это его собственная рука.

Людей на берегу стало заметно меньше, и сейчас они как будто мне уже незнакомы; они играют в чехарду, прыгают, танцуют, совершая подчас странные, почти нелепые телодвижения, а белый свет, который озаряет теперь берег и, поднимаясь от земли метра на два в высоту, оставляет после себя волшебное зрительное послевкусие, старается их растворить в себе.

Где источник этого света? Такое впечатление, будто где-то далеко, на самом горизонте, в точке, из которой проведена линия берега, установлен мощнейший невидимый прожектор.

А запах, который я теперь чувствую? Разве это не тот, который был на торфянке, когда мы с Мишкой обнаружили перевернутый велосипед моего двоюродного брата?

– Милый, – снова слышу я голос Дарьи; она манит к себе темноту руками, обнимает и целует невидимку, – возвращайся, милый... прошу тебя...

Я перевожу взгляд на Таню. Поверить не могу, она просто сидит и смотрит на меня, внимательно и с какой-то горчинкой во взгляде, с сочувствием. Но не с жалостью. Ни в коем случае. Почему на нее ничего не подействовало? Помешательством проникнуты только ее волосы: они развеваются на ветру и рвутся ввысь так, как будто хотят обволочь собою все небо.

Я хочу что-то у нее спросить, но внезапно Дарья разражается рыданиями. Девушка падает с сиденья на дно катера, рвет на себе волосы и прогибается так сильно, что мне кажется еще немного, и она сломает себе позвоночник. Я кричу в испуге, но знаю, что нельзя резко останавливать катер, иначе они все сойдут с ума, и поэтому лишь чуть притормаживаю. Тут же все видения разом пропадают. Мои пассажиры сидят в тех же самых положениях, что и в начале нашей странной галюцинативной прогулки, и только у Дарьи так и не проходит истерика. Вадим в испуге хватает ее и, обнимая, начинает успокаивать, пока я ищу глазами какой-нибудь мостик на берегу.

Наконец я причаливаю. Минуты две все сидят не двигаясь и как будто переваривая то, что с ними только что случилось. Вадим уже выпустил Дарью из объятий, смотрит на нее с удивлением и испугом, а потом будто бы пробуждается от столбняка и хочет помочь ей выбраться, но та еще не пришла в себя и делает ему жест рукой, который можно истолковать следующим образом: “Пожалуйста, не трогай меня!” Она встает на мостик и через полминуты, будучи уже в темноте гаража, еще раз дает волю слезам.

– Кого она видела? – спрашивает Таня и долго не отводит взгляд от моего лица.

– Своего погибшего мужа.

– Но почему? Что с нами со всеми было?

– Каждый видит то, что больше всего хочет увидеть. Только на тебя это, похоже не действует, – когда я говорю это, она опускает голову, как будто ей стыдно.

– Боже мой! – восклицает Мишка, становясь на мостик, – сегодня все пошло наперекосяк!

– Не говори! – кивает Калядин, следует за ним, а потом поворачивается к Тане, – ты выходишь?

– Да, да... – отвечает она неуверенно, выпрямляется в полный рост, и опять внимательно смотрит на меня.

Спустя минуту мы остаемся с Вадимом одни; он не двигается с места, полулежит на задних сиденьях, устремив неподвижный взгляд в черное небо, на котором не видно теперь ни единой звезды. Вадим абсолютно трезв, его руки обхватили бока; одна нога касается пола, а другая едва свисает с сиденья.

– Теперь ты должен помочь ей, – говорю я ему.

– Она не любит меня, – чуть погодя, отвечает он.

– Она полюбит тебя, если ты того захочешь.

– Я хочу.

– Тогда полюбит, – я подаюсь вперед и осторожно прикасаюсь к рукаву его свитера.

Следует продолжительная пауза. Катер покачивается туда-сюда, и слышно два разных плеска воды: первый, очень глубокий, вдалеке, перемещающий огромные массы, и второй, быстрый и тоненький, подпевающий в унисон возле бортов – как будто кто-то ладонью бьет по воде.

Наконец Вадим пробуждается от размышлений и смотрит на меня.

– Я готов спорить, что ты делал все, как обычно. Почему тогда это так на нее подействовало?

Я качаю головой.

– Не знаю. Но я должен был догадаться, что что-то не так... Ты видел людей на берегу?.. Такое было впервые... Впрочем, нет, ты не мог видеть...

Он неудовлетворенно морщится, а затем переводит свой взгляд в прежнее положение, молчит некоторое время и, наконец, произносит:

– Ты никогда не замечал, что это ведь мы всегда тащим тебя куда-то... заваливаемся к тебе на пьяную ночь...

– Ну и что?

– Мне иногда кажется, что если мы перестанем тебе звонить, ты и не вспомнишь о нас...

Мы смотрим друг на друга очень внимательно. Я вижу, он думал, будто я начну возражать, однако я молчу, и это пробуждает в нем удивление. Он все старается догадаться, какие же мысли посещают меня в этот момент, но безуспешно: я не даю слабины, не отворачиваюсь, а просто протягиваю ему руку, чтобы помочь вылезти из катера.

Глава 2

Сегодня мое одиночество было нарушено. Случилось это довольно странным образом, и, кроме того, я удостоверился, что Берестов постоянно следит за мной.

Утром, позавтракав, я вернулся в плоскость спальни, нашел на окно, и пока допивал кофе, приметил на улице необычные движения; я ничего подобного раньше не видел и поэтому стал смотреть более внимательно. Вот какой-то человек прошмыгнул вдоль перекрестка, от одного светофора к другому, от другого к третьему и скрылся между прямоугольниками домов, как спасающийся бегством таракан – за коробками из-под обуви. Быть может, его еще и можно было увидеть, если встать в плоскости окна таким образом, чтобы мой глаз был на уровне форточки, – то есть подняться наверх, – однако тут мое внимание привлек второй субъект – вид у него был и вовсе оголтелый. Знаете, что он делал? Пытался забраться на тот самый фургон “Скорой помощи”, который так и остался стоять на дороге со вчерашнего дня. А когда у мужчины, наконец, получилось это сделать, он, будучи уже на верхней линии машины, с размаху перекувырнулся и так ударился кругом головы, что на точке темени тут же начал разрастаться синий бугорок-шишка.

Я стал перемещаться своим профилем туда-сюда по окну, и понял, что в плоскости улицы сплошь и рядом попадались теперь безумцы, вроде этого; они бегали, лупили друг друга складками одежды и размахивали кистями своих рук так быстро, что мне казалось, будто они играют ими в бадминтон. Линии лбов, меняющиеся местами с полугубами, случайные поцелуи в щеку, подушечки пальцев, красные, как спелые черешни, руки, закинутые таким образом, что локти, казалось, слипались с шеей. Один из них не заметил проезжавшей мимо машины, и она так поддала его, что он тут же отдал богу душу. Все вдруг на секунду остановились, почувствовав присутствие смерти, а потом общее сумасшествие продолжалось.

Впрочем, были на улице и люди, которых безумие не затронуло. Они спокойно шагали по линии тротуара, курили, пуская густые облачка дыма к ясному утреннему небу, которое между коробками из-под обуви было такого же цвета, как и кончики сигарет. Эти самые, “нормальные”, не обращали на панику никакого внимания; она, так сказать, проходила мимо них, безо всякой химической реакции: если даже и проникала в их внутренности, то благополучно оттуда испарялась. Рентген и сталь.

Но находя то на одну часть окна, то на другую, и наблюдая за плоскостью улицы, я понимал: нечто сдвинулось с места и теперь будет только прогрессировать. И эти, “нормальные”, тоже скоро присоединятся к панике, начнут заводить руками глазные круги, точно это колесико в механических часах, состригать волосы двумя пальцами рук, указательным и средним, и делать бог знает еще какие нелепости.

Но что такое все же творилось?

Вдруг заслонив случайно своим глазом самую середину правого края окна, я заметил... мысок коричневого ботинка. Некоторое время я смотрел на него не моргая, а затем принялся тереть глаз, дабы удостовериться, что зрение мне не изменяет, а потом... мои руки и голос сделали все сами, по галлюцинативной инерции, вроде той, что постепенно охватывала жителей города, – я отодвинул оконную форточку и громко произнес:

– Берестов, это вы?..

Нет ответа.

– Вам нечего прятаться. Я давно чувствовал, что вы за мною наблюдаете, а теперь вижу вас воочию.

Мысок ботинка пошевелился, и спустя секунд пять, за окном показалась нога, обрезанная деревянной рамой, – просто удивительно, как это хватило ловкости у Берестова, – (сейчас я тем более уже нисколько не сомневался, что это он), – перемещаться по карнизу на высоте пятого этажа. Но какими бы феноменальными акробатическими способностями он ни обладал, все же, на мой взгляд, излишне было так пасти меня.

Наконец-таки я увидел его профиль целиком: он зашел на эту сторону окна, (в подплоскость плоскости комнаты), соскочил с подоконника на пол и улыбнулся. Его лицо было красным от напряжения и напоминало стеклянный чайник, наполненный кровью.

– Здрасте, – он перевел дух, – удивлены видеть меня?

– Нет, – я загородил Берестова собою и вдруг заметил, что он подморгнул мне.

– Вы наблюдательны. Не то, чтобы я забыл это учесть, просто я уже потерял всякую осторожность.

– Довольно опрометчиво с вашей стороны, если вы находитесь на такой высоте, – сухо произнес я.

– Я не о том... забудьте. Кроме того, вы же знаете, что разбиться вряд ли возможно.

Я пожал плечом.

– Понятия не имею.

– Как же так? Вы разбираетесь в своих картинах, тогда почему относительно этого находитесь в неведении? Слушайте... только не подумайте, что я придираюсь к словам! – он стал вышагивать по плоскости комнаты и осматриваться, – так-так, я вижу, вы ничего здесь не поменяли с момента своего прибытия. Но мне кажется, это только потому, что вы здесь еще очень мало времени.

– Я тоже так думаю. Мне действительно кое-что придется изменить. Я ведь продолжаю картину, несмотря на то, что случилось.

Он заслонил меня собою, и на некоторое время мы слились в одного человека.

– Вы это уже говорили при нашей последней встрече. Очень четко говорили.

– Да, и поэтому я был огорчен, что через несколько дней вы не пришли, хотя и обещали. Я уже настроил себя, а вы сорвали мои планы.

– О чем вы?

– Я собирался попросить вас купить мне темперу. У меня мало осталось.

Его бровь удивленно подскочила кверху.

– Не понимаю. Вы разве сами не можете?

– Вы же сказали мне никуда отсюда не выходить, – произнес я.

– Когда я вам говорил такое? Этого не было. Вы могли так подумать, ибо представили себе какую-то конспирацию. И то, что вы совершили, тоже могло загнать вас в четыре комнатные линии, однако все это только ваши домыслы.

– Выходит, я свободен в передвижении?

– В пределах города – да.

– Отлично, – произнес я голосом и обрадованным и упавшим одновременно, – тогда вы не будете возражать, если мы выйдем на улицу?

Он ничего не ответил и только согласно развел руки в перекрест своему профилю.

Минуты через две мы оказались в плоскости улицы и принялись идти одним человеком; Берестов сказал:

– Теперь, когда вы поняли, что на самом-то деле никакой конспирации нет, вам главное не делать из этого никаких других выводов.

– Что вы имеете в виду?

– Ну... вы можете вообразить, что раз оно так, то и вообще ничего серьезного не случилось, и убийства вы тоже не совершали. Не забывайте, расследование продолжается, и никаких окончательных выводов так и не сделано.

– Долго это еще будет тянуться?

– Прилично, – ответил Берестов, – так что вы можете расслабиться и заканчивать свою картину. А что касается меня... моя задача состоит в том, чтобы направлять власти в нужное нам русло.

– Но почему вы, в таком случае, следите именно за мной? – я ничего не мог понять, и следующие слова принялся выговаривать язвительным тоном, – неужели для того, чтобы я не расслаблялся и помнил о серьезности ситуации?

– Я скажу вам так: если бы я не захотел выдать вам своего присутствия, я бы этого и не сделал.

– Вы лжете.

– Может быть, – он немного помолчал, – но скажите мне такую вещь: разве за короткий срок вашего пребывания на новом месте, вы ни разу не усомнились в том, что убили Великовского? То, что он умер – это абсолютно точно. (Кое-что в нашей жизни все же необходимо принимать за непреложные истины). Но я говорю о вашей причастности... или непричастности.

– Усомнился, – признался я.

– Ну вот видите.

Что он пытался доказать мне? Я вообще ничего не мог понять. Мы вели очень странный разговор, в котором каждый из нас, казалось, отвечал на вопросы, осознавая их суть в лучшем случае на три четверти. В этот самый момент мимо нас промелькнул еще один помешанный, и я понял, что так до сих пор и не спросил Берестова, в чем причина городской паники. (Его появление в квартире было настолько неожиданным, что сбило меня с толку).

Однако прежде, чем я сподобился, он сам заговорил на эту тему.

– Вот. Видели? Это и есть последствия той самой непреложной истины.

– Смерти Великовского? Так они из-за этого так паникуют?

– Могли бы и сами догадаться. Или вы об этом не подумали, потому как напрочь забыли, что он умер?

– Постойте, я что-то не понимаю... – я остановился, и Берестов, наконец-то, сошел с меня, – разве в городе не жаждали его смерти?.. Нет-нет, мне кажется, причина здесь совершенно в другом.

– Правда? И в чем же? – осведомился Берестов совершенно спокойно.

– В образовательной программе, например. Великовский умер, все покатилось в тартарары, больше никакой системы, а студенты здорово на нее подсели и не могут вернуться к прежней жизни.

– Дружище, – он положил мне свою руку на плечо и со стороны мы, должно быть, напоминали теперь букву “П”, – не понимаю, откуда вы все это взяли? Да и тот, кто пробежал сейчас мимо нас – не студент. Вы обратили внимание? Ему лет пятьдесят.

– Думаю, они паникуют потому, что так им подсказывает инстинкт, – произнес я вкрадчиво, – а смерть Великовского – это просто повод выплеснуть наружу страх, покоившийся в центре их профилей уже очень давно.

Берестов снял руку с моего плеча, чтобы в следующий момент начать жестикулировать ею во время речи.

– Раз вас это так интересует, сами их спросите. А если не ответят – берите в охапку и пытайте.

– Бесполезно. Вы и сами это знаете. Они вряд ли сейчас что-то соображают, да я и не такой человек, чтобы насильно к чему-нибудь принуждать. Вы смеетесь? Но ведь это правда.

– Обеляете себя? – в голосе Берестова послышалась насмешливая хитреца, а перед следующим своим вопросом он, наверное, кивнул мне подбородком, – вы собираетесь доделать портрет Великовского, но зачем?

– Его смерть – не повод, чтобы бросать работу, она лишь повод повернуть ее в иное русло. Совсем, все изобразить по-другому.

– То есть? – в этот момент он опять остановился и придержал меня руками, чтобы заслонить и очень внимательно посмотреть на меня. Разумеется, почувствовал в моих словах подтекст.

Я решил помалкивать. Берестов, конечно, это понял, но расспрашивать не стал. Я сказал только:

– Великовский, будучи привешенным к крюку, похож был на картину, я ведь говорил вам? Многие, наверное, и не заметили бы покойника. Единственное, что могло открыть правду, – отсутствие фона.

– Да, говорили, – признал Берестов.

– Ну а поскольку это так, в чем же смысл того, что я делал? Моего искусства? Выходит, ничего не стоит за ним? Только передача лица на бумаге? Нет, мы живем в XXI веке. Так не пойдет.

– Вы уже знаете, в каком направлении следует работать?

– Конечно. Но что делать конкретно – еще не вполне. Одним словом, подождите, пока картина будет готова. Вы все сами увидите и поймете. С другой же стороны, я пока не уверен, что смогу написать именно так, как надо. Я говорю о перспективе.

– О перспективе? Вы имеете в виду какое-то развитие? Человеческое?

– Может быть. А может быть и нет. Но я больше ничего вам не скажу, – раз он играл со мной, то почему бы и мне не ответить ему тем же? С другой стороны, сейчас я сказал ему то, чего еще никому не говорил.

Некоторое время мы стояли молча, потом он стал прощаться.

– Если вы понадобитесь суду, я разыщу вас. Но прежде, я постараюсь всеми силами не допустить этого.

– Почему вы так хотите помочь мне? – не выдержал я, – и хотите ли на самом деле?

Он ничего не ответил, и через пару секунд я почувствовал, что он уходит.

– Михаил!

– Что случилось?

– Подождите секунду... – я снова приблизился к нему, но по-прежнему не видел, – я так и не разобрался, что же такое здесь творилось. Являлось это плодом моего воображения или некто старается меня в этом убедить.

– Вы на меня намекаете? – осведомился Берестов, – но зачем тогда задаете такие вопросы?

Я ничего ему не отвечал, и он улыбнулся.

– Сами скоро во всем разберетесь.

Я помедлил.

– Слушайте, да не от того ли город паникует, что я решил продолжать писать картину?

– Очень славно, что вы верите в предвестие успеха, – сказал он.

2005-й июль, 22-й день

Я проснулся часов в одиннадцать, и только успел одеться, как вдруг в квартиру позвонили. Я открыл дверь и увидел Татьяну.

– Привет. Как дела? – поинтересовалась она, и, заметив секундное удивление в моем взгляде, прибавила, – вы не забыли, что пригласили меня?

– Нет, нет... – солгал я и впустил ее. (Если бы она пришла на день раньше, мне бы, наверное, не пришлось лгать, ибо вчера я просто мог думать, что она не придет, а потом, на следующий день, и вовсе выкинул это из головы).

– А мне кажется, забыли. Но я не обижаюсь, – сказала она, осматриваясь.

– Очень хорошо. Мне приятно, что вы на этом остановились и не говорите, что у таких, как я, вечно отсутствуют память, тормоза и прочее.

– А так оно и есть на самом деле?

Я улыбнулся.

– Возможно. Но когда художник отдает свою картину в галерею, не будет же он бегать за каждым, кто подошел к его творению дабы узнать, что он об этом думает. А знаете из-за чего? Из-за страха, что его обобщат.

– Но почему вы говорите “его”? Обобщает ведь он.

– Вот в этом-то и суть. Одна из самых важных вещей в живописи – поставить себя на место созерцателя. Так же как и в любом другом искусстве.

Мы прошли на кухню, и я предложил ей чаю.

– Да, спасибо. А вы и ваши друзья учились вместе в Художественной академии?

– Да. Не все, конечно, но по большей части. Кое-кого из них я знаю уже очень давно, а Мишку – до такой степени, что временами, когда мы встречаемся глазами, я понимаю, сколь верным было мое предощущение этого взгляда много лет назад, во время моего детства, в котором до сих пор живет какой-то похожий эпизод.

– Вы очень часто говорите необычные вещи, – заметила она, – но готова спорить, вам они такими не кажутся. И, кроме того, вам это нравится.

Я пожал плечами.

Она сказала, что большинство тех, кто был с нами позавчера, она видела впервые.

– Я знала только Павла. Мы познакомились на какой-то вечеринке. Он разговаривал с друзьями, все им что-то доказывал по поводу завещания Шагала, а заодно приговаривал, что в его собственных картинах нет ничего от этого художника, (в противовес тому, что они увидели); потом вдруг резко повернулся и посмотрел на меня... Я стояла у стены, и тут он кивнул мне и подошел...

“Как человек, который ведет с кем-то диалог, а затем, поведав собеседнику важную новость, бежит к двери, чтобы отворить ее и посмотреть, какое впечатление произвели его слова на того, кто за нею подслушивает”.

– Кажется, позавчера о чем-то подобном он спорил и с Вадимом, – прибавила она.

Я задумчиво отпивал из чашки, а потом пристально вглядывался в темно-оранжевую поверхность, как будто изучая, меняется ли от каждого следующего моего глотка Татьянино отражение.

– А его картины ты видела?

– Нет.

Она спросила меня про Мишку.

– Скажи, он тоже художник?

– Нет. Музыкант.

– Как интересно! Я тоже этим раньше увлекалась.

– Саксофонист. Дает в барах концерты по четыре раза в месяц, и в конце каждого спускается в зрительный зал в поисках зубочистки.

Татьяна засмеялась.

– Теперь, мне кажется, я вполне готов.

– К чему?

– К тому, чтобы показать вам свои полотна.

Не думаю, что я действительно к чему-то морально готовился, но зато чувствовал всю необходимость этих слов в хитросплетениях нашего разговора, а разве не является это эквивалентом если и не искренности, то, во всяком случае, положительного созидания?

– Картины тоже умеют разговаривать, уверяю вас, – сказал я, идя по коридору и то и дело оборачиваясь, чтобы посмотреть на Татьяну, – если вы прочитали в какой-то скучной сухой энциклопедии, что занятие живописью привело Гогена к разрыву с семьей, а потом увидели в галерее его картину, то спустя десять лет вам будет уже казаться, что это полотно рассказало вам о судьбе своего автора. А вот другой пример: если два человека разговаривают друг с другом в запертой квартире, одни на протяжении всего вечера, то почему бы дня через два, когда они снова встретятся им обоим не вспомнить, будто к ним во время предыдущей встречи заходил еще кто-нибудь?

– Но это же нечто вроде самообмана, разве не так? – возразила она.

– Возможно. До какой-то степени. Но с другой стороны, с чего вы взяли, что в жизни все подчинено логике и не может быть никакого ее нарушения? Смотря на себя из будущего, мы лишь на короткое время оказываемся во власти своей оперативной памяти – потом все перемешивается в различных взаимосвязях.

Я толкнул дверь студии и, войдя, сделал то, чего до этого еще не делал ни разу: подошел по очереди ко всем полотнам и сорвал с них белые покрывала. Пожалуй, теперь я ощущал себя как актер, вышедший на сцену перед публикой и содравший с себя всю одежду, а затем и кожу, – но впервые мне это нравилось.

– Взгляните. Они и есть те самые различные возможности, и когда я рождал их из плотной белизны, они огрызались, скалили зубы, разговаривали со мной и другими своими собратьями на странном языке, но все же в результате мы подружились. И знаете, на что похожа наша дружба?..

– Нет, на что же? – в этот момент Татьяна подошла к картине, на которой изображена была пишущая машинка с маленькими краснолицыми человечками, стоящими на клавишах.

– Вы будете разочарованы, когда узнаете. Во всяком случае, если настроение у меня ни к черту, я воображаю, что передо мной не картины, а клетки с попугаями.

– Именно поэтому вы и накрываете их?

– Нет. Возможно я и склонен к садомазохизму, но могу точно сказать вам, что не здесь вы его ищете.

Татьяна все рассматривала эту картину, и я сказал:

– Когда я закончил ее, все никак не мог придумать названия, а потом пришел Вадим и сказал, что это машинка похожа на ту, которая была у Теннеси Уильямса. Не знаю, почему ему пришло в голову такое сравнение, но когда Уильямс во времена Великой Депрессии жил в Нью-Орлеане и вынужден был ловить и жарить голубей, он заложил все свои вещи, кроме пишущей машинки.

Она отметила, что во всех моих картинах очень разный стиль и техника.

– А это что-то навеянное Дельво? – спросила она, подойдя к другому полотну.

– Вы все верно чувствуете.

Я умолк на некоторое время и внимательно наблюдал, как она переходит от одной картины к другой, а потом вдруг сказал:

– После смерти художника на его полотна ложится громадная ответственность. Передавать те импульсы, которые доносятся из его могилы, осторожно пронзая землю. Поэтому автопортрет художника – это икона, это самое святое, что есть у него... Эпос, метафора, лирика – разве эти понятия не существуют в живописи? Как по вашему?

Таня стояла ко мне спиной и ничего не отвечала, все так же внимательно изучая мои полотна, но я знал, что она прекрасно меня слышит и ответ у нее готов, ибо он очевиден, однако что-то ее удерживало произнести его вслух, как будто она боялась этим перейти некую черту, на этот раз совершенно мне неведомую.

В этот самый момент она подошла к “Руинам” – полотну годичной давности. Я подошел к ней очень близко и почти что прошептал на ухо:

– Прислушайтесь... вы слышите?..

– Что?.. – она тоже понизила голос.

– Эта старинная каменная арка с тремя колоколами и бивни, воинственно торчащие из земли... и слова... их слова...

– Я ничего не слышу...

– И пусть я еще жив, но почувствуй тогда других... тех, кто тоже причастен...

Я чуть наклонился к ее волосам и зашептал еле слышно – она, пожалуй, и не поняла, что это был мой голос.

..................................................................................................................

Я проводил ее до дома. По дороге она высказала несколько замечаний по поводу того, что увидела, но пока она говорила, я то и дело обводил рассеянным взглядом прохожих.

– Что случилось? – спросила она, наконец, – вам неинтересно мое мнение?

И даже в этот момент я мог почувствовать, что в ее голосе нет ни капли укора.

– Я не вижу, ради чего мне хотелось бы что-то от вас узнать, – заметил я тоном неожиданно сухим даже для самого себя, – я уже наслушался столько версий и впечатлений, что мне становится скучно.

Думаю, мы все еще находились с ней в пограничном состоянии между зарождающимся доверием и тем, что принято называть “страхом неизведанного”. Поэтому-то и переходили все время на “ты”, а потом снова возвращались к “вы” и так далее продолжали скакать с нижней ступеньки на верхнюю и с верхней на нижнюю. Когда мужчина и женщина играют в такую игру, они подспудно предвосхищают близость, то и дело передавая друг другу эстафетную палочку, с целью понаблюдать, как ею распорядятся и допустят ли какой-нибудь просчет, который навсегда закроет дверь к самой вершине.

– Вы слишком зарылись в свое искусство.

– У меня, во всяком случае, есть отговорка, которая меня спасает.

– И какая же?

– То, что вы сегодня увидели, – единственно дорогое, оставшееся в моей жизни. Больше нет ровно ничего.

Она вдруг остановилась и повернулась ко мне, подойдя почти вплотную. Этого я не ожидал и чуть было не вздрогнул.

– Совсем ничего?

– Ну... почти... – она видела, что я замялся, но всеми силами это скрываю, и от того мне стало не по себе, – забудьте об этом. Если бы вы спросили меня о позавчерашней ночи на реке, и то мне легче было бы ответить. Но за весь наш сегодняшний разговор вы не упомянули об этом ни слова. Почему? Я же знаю, что вас это интересует.

– Возможно. Но пытаясь угадать этот интерес в других, вы совершенно не видите еще более сильное его проявление в самом себе.

– Если он и есть, то появился совсем недавно и связан только с вами.

– Со мной?

Я отвернулся и пошел дальше.

– Да. Все остальное я уже изучил. Так что именно с вами.

– Но почему?

– Как?.. – я бросил на нее удивленный взгляд, – не думал, что вы так себя недооцениваете. Ведь вы первая, на кого эта прогулка не оказала никакого воздействия.

– Только и всего?

– Это немало, поверь.

– Лишь для тебя, потому что... – я уверен, она хотела сказать: “потому что я не оказалась в твоей власти”, – но передумала, – я видела то, что видел ты...

– Так тем более не должно было быть.

– Ты это говоришь и ничего в то же время не объясняешь. А почему? Потому что никаких ясных объяснений у тебя нет. У твоего тела, которое совершало движения, они, быть может, и имеются, но оно слишком далеко от всего остального, что тебя составляет, и поэтому не может выразить словами этот необузданный выплеск энергии.

Я рассмеялся.

– Наверное, ты права. Но готов спорить, Вадим, Мишка и остальные объясняют его алкоголем и скоростью, больше ничем. А блестящие способности приписывают мне только в шутку. Конечно, иногда они забрасывают меня вопросами, но на самом деле им наплевать, как и всем людям, которые получают безмерное удовольствие.

– Если ты научишься выплескивать на холст всего себя, а не оставлять добрую половину на берегу, – вот тогда они оценят.

Я пожал плечами. Минуту мы шли молча. Потом я вытянул руку и сказал:

– Видишь эту сосну? – Таня ничего не ответила и лишь посмотрела туда, куда я указывал, – говорят, когда Левитан ехал на Волгу, он на один день останавливался в нашем городе и отдыхал под нею.

Таня обернулась и молча смотрела на меня, чуть наклонив голову; от ветра ее волосы хлестали по щекам; она достала блестящую заколку и собрала их. Потом сказала:

– Знаешь, я действительно что-то слышала, когда была в студии.

– Оставь. Это именно тот самообман, о котором ты говорила.

– Самообман или твой обман?

– А это имеет значение? – осведомился я, улыбаясь.

– Для меня – огромное.

Не знаю, почему она так сказала, совершенно не знаю, и что имела в виду. Во всяком случае это было не простое влечение ко мне. Не та это была интонация.

На прощание мы договорились, что я зайду к ней на днях.

Вечер того же дня

С Калядиным я познакомился, когда уже целый месяц отучился на первом курсе. (Мне было тогда двадцать два года). Однажды мы с Мишкой отправились в один из тех клубов, где он выступал; после смерти своих родных я постоянно пребывал в подавленном настроении, и оттого писал все больше и больше; мне уже самому начинало казаться, что моя живопись постепенно превращается в манию, даже в болезнь. По всей видимости, Мишка это просек и решил меня воодушевить, вытащив туда, где не было запаха масляной краски. ( Но как выяснилось позже, и на сей раз мне не удалось от него сбежать).

– Хочешь, познакомлю тебя с нашим куратором? – говорил он мне по дороге, – это благодаря ему я сюда попал.

Я хмуро пожал плечами.

В помещении было сильно накурено, и белые воротнички официантов будто бы плавали в сигаретном дыму. В дальнем углу возле кассового аппарата примостился компьютер; из колонок, обращенных динамиками в зал, доносились странные внутриутробные аккорды. Если бы я был еще в более-менее удобоваримом состоянии, то, конечно, мог бы решить для себя, в каком из двух ладов они взяты, но теперь даже музыка находилась для меня где-то посредине между минором и мажором. Сцена пустовала.

Мы отыскали свободный столик, и Мишка, подняв руку, заказал две кружки пива, (из-за серой пелены мне показалось, будто во время этого жеста его пальцы прикоснулись к шее одного из официантов, но на самом деле парень в белой рубашке, обслуживая клиента, стоял в двух метрах от Мишки), а потом сел против меня.

– Ну как ты? Обрадуй и скажи, что тебе хоть немного лучше.

Он умолк и некоторое время внимательно изучал меня, а потом, когда нам принесли пиво, принялся утешать. Минут через пять я совсем перестал его слушать, а все больше оглядывался по сторонам, и покуда кислый терпкий дым залезал в мои ноздри, я все больше способен был различать то, что творилось в помещении.

– Кто это такой? – спросил я вдруг.

Мишка развернулся в ту сторону, куда я кивнул подбородком.

– О ком ты?

– Его лицо мне знакомо.

Тот, о ком я говорил, стоял в другом конце залы, прислонившись к дверному косяку; сам проем был освещен и вел, по всей видимости, в какой-то рабочий закуток.

– Он явно не из простых посетителей. Скорее из персонала.

– Ах, я понял, – на лице Мишки пошевелилась улыбка. Родившись где-то пониже глаз, она скользнула вниз к скулам и тотчас же исчезла, – помнишь, говорил тебе о нашем кураторе?

– Это он?

– Нет, это его сын. Они приехали из Новосибирска год назад и теперь твердо решили здесь обосноваться.

Мишка сказал, что мы с этим парнем тезки, да еще и родственные души – он тоже художник.

– Неужели? Ага, теперь вспомнил – я видел его в академии. Выходит, мы вместе учимся.

– Да. Его фамилия Калядин. Могу вас познакомить, хочешь?

Я не протестовал, и мы пропетляли между столиками; Мишка представил меня. Разговорились. Калядин принялся доказывать мне, что развитие национальной живописи должно курировать Министерство обороны – вот тогда действительно не останется ни одного голодающего художника, – что это не такая уж бредовая идея; разумеется, я не воспринимал его слова всерьез, но минут через десять мне все же пришлось согласиться с убедительностью его доводов, иначе он никогда бы не прекратил свои тирады. И вдруг Калядин расхохотался и хлопнул меня по плечу.

– Господи, друг, да я же просто пошутил, а ты и всерьез принял! Вот, Мишка, я же говорил, что у меня есть талант убеждения! Я могу убедить человека во всем, в чем угодно, – он продолжал смеяться, Мишка тоже теперь заливался; пришлось улыбнуться и мне, – ладно, приятель, ты не обиделся?

– Нет, – ответил я; на самом-то деле Калядин нравился мне все больше и больше, – давно вы знакомы?

– Мишка и я? Недели три всего.

– А что там, в закутке?

– Это не закуток, а целая комната, – пояснил Мишка, – сюда мы приглашаем наших друзей, когда у нас мало денег, и мы хотим пить подальше от бара.

– С сегодняшнего дня она будет предназначаться не только для этого, – сказал Калядин, – у нас в доме ремонт, и я на некоторое время решил оборудовать эту комнату под студию.

– Вот те на! Картины привез уже? – осведомился Мишка.

– Да, утром.

– А ну дай взглянуть.

– Нет проблем, проходите. Только когда вы их увидите, не надо ради Бога говорить, что они написаны под влиянием Шагала, я все равно с этим никогда не соглашусь. Чем больше мне это говорят, тем больше я убеждаюсь, что все это дудки. СпрОсите почему? Да потому что это уже походит на клеймо, да-да, на клеймо и никак иначе: один сказал, и все за ним подхватили – ну разве можно такое принять за правду?

Помещение было совсем небольшим – вот именно, что закуток, а не комната. Я бы никогда в жизни не заставил себя работать в таком месте. Картины были понатыканы где попало – словно осот в картофельной грядке; одну из них, (изображавшую кота, размазанного по всему холсту), Калядин прислонил прямо к теплой батарее.

– Ну как вам? – выжидательно осведомился автор.

Мишка промычал в ответ что-то нечленораздельное.

– Не слышу. Ребята, я ведь серьезно отношусь к своему творчеству и нуждаюсь в четкой и ясной критике.

Что было делать моему другу? Он попытался высказать несколько дельных замечаний, но это была оценка дилетанта, – поэтому, быть может, и разгорелся спор; слава богу, он носил еще более или менее доброжелательные тона и напоминал дискуссию на каких-нибудь семинарских занятиях по литературе. Но неожиданно в его середине откуда ни возьмись всплыло злополучное имя Шагала, – тут уж все начало сотрясаться вовсе.

– Зачем ты тогда хотел знать мое мнение? – сопротивлялся Мишка, но Калядин все не отступал.

Они так увлеклись, что, казалось, совершенно забыли о моем присутствии, – а я не вмешивался, – но в какой-то момент Калядин все же обернулся и спросил, “а что я-то об этом думаю”. Я стал отнекиваться, чтобы не дай Бог не поддержать этот бессмысленный спор, – у меня и так уже голова трещала, – но Калядин, разумеется, угадал мои впечатления и тотчас сбавил обороты, даже приуныл.

Через несколько дней, когда я снова был в клубе и положительно отозвался об одной из картин, которые Павел привез в студию новой партией, он крепко пожал мне руку.

– Хочешь, могу подарить ее тебе.

– Подарить?

– Ну да. Что скажешь?

Отказываться было неловко.

2005-й июль, 24-й день

День

Таня не выходит у меня из головы. В вечер нашего знакомства и позже, когда мы катались по реке, я мог бы угадывать в ее ресницах и подернутых янтарем губах собственную мать, и испытывать нерешительность, но после того, как мне удалось поверить, что она по-настоящему понимает меня, я все больше и больше желаю подарить и открыть ей то, чего в свое время так и не получили мои близкие.

Сейчас уже день, но послед луны так и не сходит с неба; луна как будто пытается вспомнить свое детство. Иногда я поднимаю голову, снова и снова обвожу глазами полукружный контур, и мне кажется, будто мой взгляд качается на маятнике: раз, два, три, – в прошлое, все дальше и дальше.

Я очень переживал, когда остался совсем один, хотя и недолго, заметно меньше, чем после смерти деда, а быть может мне даже было приятно и, вместе с тем, благоговейно-боязно вступать в новую одинокую жизнь, которой я к тому времени очень ждал.

Но сегодня мне уже не хочется думать об одиночестве.

Редко, но все же иногда случается, я вспоминаю о родных со слезами, однако это не боль утраты, другая: я вижу старые солнечные комнаты, берег моря, размытые мириады цветочных ковров, и еще много того, чего на самом деле не было или же было, но в тот момент вызывало совсем иные ощущения, – словом, здесь не обходится без участия промелька, я уже упоминал о нем раньше.

Я переживал, когда остался один, но совершенно не так, как переживало бы на моем месте большинство людей, и когда мы с Таней были в студии, я никак не мог избавиться от ощущения, что она, изучая меня, будто бы перебирает карточную колоду, лежащую рубашками вверх; медленно, с расстановкой откладывает в сторону карту за картой, но на самом верху перед ней так и лежит одна-единственная, и создается впечатление, что все пятьдесят четыре карты одинаковы, но как только очередная отброшенная приземляется на стол, она уже отличается от тех, которые лежат рядом с ней, от других отброшенных. Не меняющаяся карта на вершине колоды, – это визуальная память Тани, она выделила для себя единственную карту и как бы примеряет ее изображение на остальных.

После обеда

Свою мать я не любил. Уверен, что фундамент этому был заложен еще в раннем детстве, но по-настоящему признаться самому себе “в такой чудовищной черствости” мне удалось лишь за месяц до ее гибели. И все же это отношение мама заранее предупредила: лет с шести во время наших ссор и за мое непослушание, она часто кричала, что если я не думаю меняться, не собираюсь помогать по дому, хорошо учиться, побыстрее слезть у нее с шеи и пр., “обязательно вырасту таким же ублюдком, как мой отец, – вот тогда-то мне прямиком дорога в Белоруссию”. (А мне до него ни сейчас, ни тогда нет никакого дела).

К моему совершеннолетию наши ссоры сделались ежедневными.

Мама работала редактором в толстом литературном журнале, который после 1991-го года стал выходить тиражом 2500 тысячи экземпляров; деньги платили мизерные, и мы едва существовали на них. Она все мне отдавала.

А что касается моей бабушки, то та, будучи по природе своей человеком властным, часто, но всегда безуспешно старалась подчинить меня “семейной воле”, поэтому я и с ней жил как кошка с собакой.

В шестом классе я перешел в лицей, и как-то раз директор заявил, что на следующий день все должны прийти в пиджаках. Сам-то он, конечно, неотступно следовал этому правилу: его костюм напоминал железную трубу, в которой можно было бы удавиться от тесноты; директор любил воображать себя эталоном, особенно в глазах молодежи, как какой-нибудь пожилой турок, (а ему-то было всего лет сорок), и я с досадой язвил себе под нос, как это он еще не приказал нам положить в правые карманы пиджаков пузырьки с таблетками аспирина – тоже в пример ему.

Я пришел домой, рассказал обо всем матери, а потом заявил, что не собираюсь выполнять эту чепуху. Она стала плакать и кричать, что если меня отчислят из такого престижного, а, главное, бесплатного лицея, я закончу свою жизнь на помойке. И еще кое-что она прибавила: “как ты собираешься в будущем найти себе хорошую работу, если не хочешь подчиняться тем, кто стоит над тобой?”, – а потом побежала в магазин, купила мне этот пиджак и следующего дня заставила надеть. Сидел он плохо, и был, положа руку на сердце, отвратителен, да еще к тому же я чувствовал себя так, будто у меня украли индивидуальность. Дня через два пришлось идти его менять. Но зато я “выполнил директорский указ в срок и не взбунтовался”.

Мы еще долго спорили, но потом все же помирились.

Мать часто говорила мне:

– Я хочу, чтобы у тебя всегда все было хорошо, – а потом гладила по голове и понятия не имела, что лет через пять я буду презирать ее за эти слова.

“Хорошо учиться, найти себе “денежную специальность” и как сыр в масле кататься”.

Я не хотел, чтобы у меня “всегда все было хорошо”.

Ровно таким же образом мы ссорились из-за огромного количества других вещей, и когда ей удавалось подчинить меня, она за последние деньги покупала мне сладости. Тогда я теплел, а вскоре и вовсе начинал испытывать стыд за свои сомнения в том, что лучше нее нет на свете. Впрочем, длилось это, как правило, очень недолго – уж слишком разными людьми мы были.

Теперь свобода мне дороже всего, и, выбирая между нею и чем-то или кем-то еще, я долго не раздумывал бы.

Как-то раз, (значительно позже истории с пиджаком), ко мне зашел один мой школьный приятель: ему понадобились какие-то словари; стоя возле полки с книгами, он спросил меня, чего это моя мать так взбеленилась. Да, он немного наследил в прихожей, но кричать-то так зачем. А потом присовокупил:

– Она, по ходу дела, человек непокладистый, вредный.

Услышав эти слова, я сразу же выставил его вон, а на прощание сказал, что никому никогда не позволю говорить так о моей матери.

С тех пор я никогда больше с ним не общался, но зато если моя мать в очередной раз принималась меня пилить, неустанно повторял ей следующее:

– Ты вредный человек. Это даже не я сказал, а один мой друг, и я его полностью поддерживаю!

Ее больно задевало.

Когда я окончил школу, пошел учиться на программиста, но очень быстро бросил, а затем объявил своей семье, что собираюсь поступать в художественную академию. Мать и бабка объявили мне бойкот на целую неделю.

2005-й июль, 26-й день

Хочу видеть ее еще больше. Может позвонить? Но зачем? Вернее, как я объясню цель своего звонка?

А разве так уж нужно искать эту цель?

И все же дождусь завтра...

2005-й июль, 27-й день

До вчерашнего дня я воспринимал течение времени спокойно, но по мере приближения моей встречи с Таней я как будто чувствовал, что стрелки часов все более и более замедляют свой ход – это похоже было на преследование во сне, когда ты от кого-то убегаешь и вдруг твои ноги начинают прилипать к полу, или, наоборот, стараешься настигнуть, но в последний момент объект преследования ускользает.

...Замедляющаяся лента кинопроектора...

А один раз, лет десять назад, мне приснился один из тех немногих снов, что я запомнил на всю жизнь; он больше никогда не повторялся, но, видно, и одного раза было вполне достаточно, – я превратился в главного героя боевика и стрелял в многочисленную банду, у которой не было никаких сил меня укокошить. В светлом железном зале люди с огромными револьверами подбегали ко мне и мазали практически в упор, а вот я не промахнулся ни единого раза. Очень быстро толпа превратилась в груду мертвых тел, осталось только три человека – два телохранителя и главарь банды.

– Промахнешься!.. Обязательно промахнешься в последний момент! – закричал мне главарь, и вдруг в моей голове сверкнуло чудовищное открытие: у меня ведь осталось только три патрона!

Рука дрогнула, я выстрелил, но все-таки попал – в правого телохранителя, хотя метился в левого. Он падает, и его ботинки взлетают, а один из них бьет главарю чуть ли не в плечо.

Промахнешься... Промахнешься... ВСЕ РАВНО ПРОМАХНЕШЬСЯ!..

Рука необъяснимым образом отводится от цели на добрые сорок пять градусов – я стреляю и попадаю в место, где сходятся железные стены. Дзынннь! Затем она наводится на последнего телохранителя. Выстрел! Он падает замертво, лизнув своим пиджаком бедро главаря.

– Вот, я же говорил! – главарь хохочет, – теперь тебе конец.

Я еще раз спускаю курок – осечка... И тут же резко просыпаюсь.

Сон – это сценарий, от которого невозможно отступить только в самых ключевых моментах. Но ты знаешь, что финал его, – это продукт пассивного фатализма.

Итак, я пребывал в нетерпении. Господи, что такое со мной случилось? Давно не удавалось мне испытывать к кому-то столь сильный, попросту угрожающий интерес!

Без пяти минут два я уже звонил в домофон ее подъезда.

– Это ты? – услышал я немного искаженный голос Тани.

– Да, привет.

– Заходи быстрее и поднимайся на третий этаж. Я оставлю дверь квартиры открытой, захлопни ее за собой. Буду на балконе – не хочу упустить самой интересное!

Зуммерному сигналу открывающейся двери сопутствовал ее веселый смех. Нечто увлекло ее так сильно, что она открыла входную дверь, – сама же не может ждать ни минуты, ей зачем-то надо на балкон. Что же там такое происходит? Пока я поднимался, меня охватывала странная смесь возбуждения и укора.

Дверь квартиры была приоткрыта.

– Эй, Пашка, быстрей иди сюда!

Таня уже знала, что я рядом, хотя еще не скрипнула ни одна петля. Я прошел через все комнаты на ее голос и, очутившись на балконе, тут же рассмеялся. Вот оказывается в чем дело: она любила последить за футбольной игрой. Довольно необычное увлечение для женщины, что и говорить, но ее балкон был с видом на местный стадион, и Тане все равно пришлось бы привыкать к отголоскам той бурной жизни, которая там творилась. Примерно раз в три дня к нам приезжала команда из какого-нибудь соседнего города, и начиналось зрелище сродни тому, которое могут устроить середняки бельгийского чемпионата.

Таня пила кофе и поднимавшийся от него пар ощупывал балконный козырек до тех пор, пока очередной порыв теплого ветра не выбрасывал его вон на улицу, поверх освещенных солнцем деревьев.

– Ага, так вот в чем дело! Я и представить не мог, что ты этим увлекаешься.

– А ты нет?

– Ну почему же. По мне это штука вполне сносная. Наши выигрывают?

– Да, но всего лишь 2:1, поэтому я не хотела пропустить концовку. Я часто слежу за ними отсюда, а один раз, когда стадион дисквалифицировали, я была единственным болельщиком, наблюдавшим с балкона. Пришлось здорово покричать, но нашим это все равно не помогло – соперник их слопал... Ох, смотри как здорово! Они забили третий!

И в самом деле, в этот момент нападающий в синей форме с таким оттенком рыжих волос, что казалось, будто на его голове шапка из грейпфрутовой кожуры, прошел по флангу, ударил почти наобум, но угодил прямо в дальнюю девятку. Болельщики на двух противолежащих трибунах взвыли, раздираемые бурными овациями. Таня тоже зааплодировала и кинулась мне на шею. Я удивленно обнял ее, и несколько секунд девушка в радостном экстазе хлопала меня ладонями по спине; потом она слегка меня оттолкнула и, чуть повернув голову, смущенно произнесла:

– Ну, вот теперь можно выпить еще кофе. Будешь?

– Конечно, – я прошел в комнату и опустился в кресло.

Она принесла кофе и поставила поднос на маленький столик из корейской сосны, стоявший у изголовья кровати.

– Это для эскизов? – я кивнул на треножник, задние ноги которого упирались в стеллаж с энциклопедиями.

Таня молча кивнула.

– А эскизы?.. Вон на том столе?..

– Да.

– Я приметил их, когда еще только зашел. Часто ты забираешь их домой?

Я резко встал, а она, не двигаясь с места, внимательно следила за мной.

– Это что-то интересное? Я бы хотел посмотреть, если ты не возражаешь, – но только я взялся за краешек одного из эскизов перевернутых тыльной стороной, Таня тут же очутилась возле меня и сжала мое запястье.

– Возражаю.

– Но почему?

– Тут все гораздо проще... шаблоннее... и тебе наверняка станет смешно, а еще... еще ты разочаруешься, а я этого не хочу.

– Что за самоуничижение! Неужели есть нечто такое, что в силах разочаровать меня в тебе? – я уже держал ее за руку и осторожно притягивал к себе.

– Есть, поверь мне.

– Сомневаюсь.

– Не говори банальных комплиментов...

– Я и не говорю... позволь мне посмотреть... – упрашивал я с улыбкой, наклоняясь к ней все ближе; она не протестовала, а тоже придвигалась ко мне, медленно, медленно, и я чувствовал жасмин ее тела и размывавшиеся теплой водой контуры лица. Наши лица потихоньку сливались, утопали друг в друге, как плющ и стена, как разные стремления одного человека, настигающие и хлопающие себя по витиеватым струнам, дабы вытеснить касанием губ лучи сверкающе-белого застекленного дня.

Глава 3

Паника в городе продолжается; не могу сказать, каких размеров она уже достигла – (я ведь даже не знаю настоящей ее причины, и могу только догадываться!) – но думаю, немалых, потому что вчера вечером, когда я зашел в плоскость магазина “Мир искусства” – в нем не было ни покупателей, ни даже продавцов, я никого не почувствовал. Все куда-то исчезли, в спешке побросав товары. Почему? Они что-то увидели? Скорее всего, нет. Просто эта паника косит людей, как эпидемия.

Ладно, мне их нисколько не жаль. Я заслонил собою четверть того прилавка, где в прошлый раз купил холст, походил туда-сюда и, в конце концов, обнаружил, что на прилавке ничего не стоит, а стена пустует и подавно. Тогда я зашел за коричневый прямоугольник, поддаваясь скользнувшему в голове соображению присел и – о удача! – то, что я искал, предстало передо мной – со стороны моя голова вписалась в розоватый картонный квадрат. Я видел только один набор темперы, но сообразил, что за ним стоят еще несколько.

Я взял два набора – второй на всякий случай – и отправился восвояси.

И вот снова плоскость улицы замельтешила паникерами. Да-да, именно эпидемия – и никак иначе. Если бы им хоть что-то удалось осмыслить, они всячески пытались бы меня саботировать, и уж точно уничтожили все принадлежности для живописи, а не оставляли их без присмотра. Нет, они не знают о моих планах. Откуда им знать? Все гораздо тоньше: они просто чувствуют опасность, а вот чем она вызвана – для них темный лес. Ну или дело вообще не в картине. У меня, впрочем, сомнений в этом все меньше и меньше...

Я зашел в другие магазины и убедился, что такое безлюдье не везде. В продуктовом была толпища еще та: все сновали туда-сюда – нисколько я не ошибся, когда назвал их тараканами, и еще уточню – спины и усики их окрасились в белую морилку. Я остановился у одного из прилавков и как раз заслонил собою окно, в котором виднелась квадратная часть улицы. Знаете, что я увидел? Какой-то мужчина остановился посреди тротуара, чтобы закурить, и трое прохожих, намеревавшихся его обогнать, (ни один из них не был “паникующим”), вместо того, чтобы спокойно пройти по нему, врезались лбами в заднюю часть шеи и попадали вниз и на некоторое время превратились в одного горизонтально лежащего человека. “Что такое случилось?!”, “да дайте же пройти”, – услышал я приглушенные голоса.

– А что я сделал?

Теперь прохожие походили на трехстворчатый веер, потому что неодновременно стали подниматься на ноги.

– Я говорю, дайте пройти, – повторил один из них.

– Да я и не препятствую.

Но только они снова попытались миновать профиль, пускавший вверх бумажные клубы дыма, – как будто уперлись в стену, ничего не выходило.

– Не понимаю!

– Боже мой, это что-то из ряда вон выходящее! Слушайте, а давайте-ка вы пойдете вперед, а?

– Не буду же я курить на ходу. Так не полагается, – возразил мужчина.

– Ну тогда раз вы такой упертый, (во всех смыслах этого слова между прочим!), нам придется перелезать через вас.

Тут я понял: с мужчиной, курившим сигарету, произошло то же самое, что и с Кожениным в той истории, которую рассказал мне не так давно Староверцев, – (хотя профессор математики и уверял, что мы никогда с ним не общались, я все же до сих пор придерживаюсь обратной точки зрения), – он разучился загораживать собою людей. Хорошо еще, что прохожие, ставшие жертвой его странной болезни догадались попросить мужчину присесть, а потом уже принялись через него перелезать, – (со стороны это походило на чехарду), – если бы вздумали забраться на него в стоячем положении, как студенты из рассказа профессора, полетели бы на другую сторону кубарем и переломали себе все кости.

Теперь я знал, что раз произошел рецидив, это необычное явление, скорее всего, получит широкое распространение. Коженин был раним, в отличие от остальных, кроме того, он был умнее, – вот почему его тело пришло в упадок много раньше. Но теперь, когда деградация наступила в человеке из серой массы большинства, – (и даже избавление от Великовского этому не помешало, ибо случилось оно слишком поздно), – разумеется, кризис начнет размножаться как в зеркалах.

Я пришел домой и, как будто сделавшись рисунком на холсте, долго созерцал, выбрав единственную его точку. Со дня смерти Великовского я лишь несколько продвинулся в работе, все больше размышлял, и не только потому, что техническая сторона испытывала недостаток. Все дело в том, что моя задача была проста и невероятно сложна одновременно. Блажен тот, кто открыл перспективу, но где, черт возьми, теперь откопать мне этот утраченный императив?! И еще одна вещь занимала меня, не такая уж маловажная в сравнении с перспективой, (хотя так и может показаться на первый взгляд): как изменить композицию портрета? А говоря конкретнее: то лицо, которое было уже написано, – как относительно него должно было располагаться все остальное, что мне еще предстояло изобразить? Здесь я более всего склонялся к тому варианту, который один раз увидел еще в детстве, теперь же он по какой-то причине – (видно, ею служила интуиция) – то и дело всплывал в моей памяти; это правда была не картина, а обложка книги Джона Фаулза “Кротовые норы”, на которой автор был изображен в профиль, а на голове его возвышался огромный город с высотными домами, хитросплетениями вязов и детскими каруселями, дорогами и ветровыми стеклами автомобилей, на которых никогда не таяло солнце.

Думаю, я находился в положении молодого Эйнштейна, когда он еще не открыл ни одного своего закона, и юношу посещали лишь интуитивные проблески, вгонявшие в такую депрессию, что хотелось оторвать себе голову и, перегнувшись пополам, зажать ее между животом и чреслами. И все же не прошло и часа, как я принялся за работу.

2005-й сентябрь, 12-й день

Вечером опять собрались всей компанией, как тогда, в июле, у Мишки на даче. То был день моего знакомства с Таней, а сегодня – она переезжает ко мне.

Стоило только обронить слово о переезде, сразу сбежались все мои друзья, – видно все же чувствуют, что я обрел именно то, что так долго искал. Меня это прельщает...

Мы сели за стол; потом собирались идти гулять: последние дни уходящего лета, нехолодно, и почему бы ни прокатиться на катере?

Я сразу обратил внимание, что Калядин пребывал в приподнятом настроении, и немудрено: в недавно открывшейся городской выставке картин попало ни одно, а даже целых два его полотна. Третьим или четвертым тостом я предложил выпить за его творческие успехи.

– Всем большое спасибо! – проговорил он, еще более окрыленный, когда мы осушили бокалы, – а скажи... – он обращался к Тане, – твоя квартира теперь пустует?

Она ответила, что нет, она сдала ее, но скучает теперь лишь по своему балкону, с которого любила раньше посмотреть футбол.

– Футбол? – Калядин вскинул брови, а потом развернул голову в мою сторону, как будто искал у меня помощи, – в каком смысле?

– В прямом, – я улыбнулся, подморгнул Тане, и объяснил ему, о чем шла речь. Потом все смеялись – уж больно оригинальной показалась эта история, – все, кроме Дарьи. Она вообще по какой-то причине была в этот вечер не в меру серьезной; наверное, не сильно-то хотела идти к нам, – скорее всего, Вадим ее просто уговорил. Я сразу понял, что у них какие-то напряги во взаимоотношениях, ибо она не хмурилась, как это бывает обычно с людьми, которые не очень хорошо себя чувствуют, а довольно часто и намеренно встречалась с ним глазами, и тогда в ее взгляде скользил укор, то легкий, то наигранный, то капризный, – его оттенок постоянно менялся, как и поза девушки, и лишь одно оставалось неизменным: Дарья то и дело нервно постукивала указательным пальцем по книге, которую принесла с собой. По мягкому переплету и цветастой матовой обложке я мог заключить, что это, по всей видимости, какой-то бульварный детектив. Название гласило: “Возвращение”. Поначалу Вадим старался не отвечать на игру, которую она вела с ним, и даже не перехватывать эти взгляды, но так или иначе он испытывал легкий дискомфорт, который грозил постепенно перерасти в раздражение, если только Дарья не уймется. А она знала, что делала, и при следующем тосте даже не притронулась к бокалу.

Вот тогда Вадим не выдержал и устало обернулся.

– Ну что?

Он не говорил шепотом, но я едва сумел расслышать его голос, потому что Калядин в этот момент принялся рассказывать какую-то историю.

– Ничего, – Дарья укоризненно выпрямила спину.

– Что значит, “ничего”? Я же вижу, ты чего-то хочешь от меня.

– Мне надоело это. Что было сегодня утром, помнишь? Ты даже не извинился!

– За что я должен извиняться? – тут уж ему пришлось понизить голос.

– Ну все, с меня хватит, – она встала, – я ухожу домой, – развернулась и пошла в коридор.

– Что с ней такое? – удивленно осведомился Калядин.

– Отстань, – бросил ему Вадим и направился следом за своей девушкой. Он нагнал ее в прихожей; мы услышали напряженные голоса, но Вадим, по всей видимости, уговорил ее остаться ненадолго, и они направились на кухню выяснять отношения.

– Они на ножах? – все не унимался Павел, теперь ища объяснения у нас.

Я пожал плечами.

– Кто его знает! Так о чем ты там говорил?..

Вскоре Вадим заглянул в комнату и попросил меня открыть дверь. Я направился вместе с ним в прихожую.

– Вы уходите?

– Не на совсем. Просто выйдем на воздух поговорить. Будем на скамейке возле дома.

Я посмотрел на Дарью. В ее глазах играл все тот же огонек, что и раньше, и теперь я уже почувствовал настоящую неприязнь к ней.

Я вернулся к остальным; мы просидели за столом еще минут двадцать и выпили бутылку вина.

– Чего-то они не спешат возвращаться, – сетовал Калядин, засовывая три зубца своей вилки меж ребер кефали.

– Теперь они нескоро вернутся, не волнуйся, – ответил Мишка, – да ладно, пускай говорят.

– А что если когда они все же придут, тебе не спросить Дарью, что случилось, или утешить ее, – предложил я Тане.

– Мне?

– Вы ведь женщины, а женщины обычно дружат.

– Я не хочу – пусть сами выясняют свои отношения. При чем здесь я?

– Дарья тебе не нравится? – внезапно спросил я.

Она ничего не ответила, но я понял, что моя догадка, скорее всего, верна. Внезапно Калядин спросил у Тани, знает ли она, что муж Дарьи погиб в автокатастрофе.

– Да, я слышала. Просто ужас!

Внезапно у Калядина зазвонил мобильный телефон, который он оставил в куртке.

– Ага! Это, должно быть, мой друг! – сказал он, торопливо вставая из-за стола, – я попросил его толкнуть мои картины одной богатой дамочке. Ну или пусть хотя бы попытается, скажет: вот уже человека на выставку поставили, скоро прославится, так почему бы вам кое-что у него ни купить, пока еще дешево? Надеюсь, он был убедителен... Алло! – заорал Калядин; его уже не было видно, а голос доносился из коридора.

Я предложил перейти в другую комнату, надоело здесь сидеть, а когда Вадим и Дарья вернутся с улицы, – отправимся к реке.

– А заодно не будем ему мешать, – я подмигнул Мишке.

– Давай.

Когда я обогнул стол, неизвестно по какой причине моя рука сама собой потянулась и взяла книгу, которая так и осталась лежать на столе, забытая своей хозяйкой. С детства я не мог терпеть бульварные романы – один из тех немногих вкусов, который роднил меня с матерью, она ведь была настоящим литератором. Каким же образом книга оказалась в моих руках? “Возвращение”. Чье? Когда очутились в моей комнате, я положил книгу на журнальный столик возле кровати.

– У нас, кажется, повелось рассказывать истории о детстве. Что если продолжить традицию? – предложила Таня.

– Ты хочешь рассказать что-то о себе? – осведомился Мишка.

– Не угадал, – отвечала она; голос ее при этом звучал очень спокойно и резонно, а на лицо опустился оранжевый свет солнца, – пусть Паша, как раньше.

– Из детства? Может о прятках в сене? – спросил я Мишку.

– О чем? – не поняла Таня.

– А это идея, – кивнул Мишка и повторил, – о прятках в сене. Давай...

“Мы так называем эту историю: “Прятки в сене”, – начал я, – но на самом-то деле “пряток” там не так уж и много, только в самом начале. Нам было тогда по двенадцать лет, мы начитались Марка Твена и, целиком находясь под его влиянием, решили, что дружбу нашу стоит узаконить не иначе, как посредством кровавой печати. Поводом этому послужило вот что. Была середина лета. Антон уехал вместе с матерью на юг, (к тому времени его родители уже развелись; он бывал на даче все реже и реже, а его отец – мой дядя – пил все чаще и чаще), и нам приходилось развлекаться без него. Конечно, его изобретательности нам не хватало, но “Приключения Тома Сойера”, что называется, спасли ситуацию, ибо они волнуют сердце ребенка точно так же, как величественные пейзажи Шотландии – сердце поэта. Неудивительно, что дня через два после того, как мы пропустили через себя последнюю страницу этой книги, одному из нас – это был я – пришла в голову идея устроить нечто вроде состязания, борьбы, и происходить она должна была в поле, которое находилось неподалеку; да к тому же там росла высокая трава – как этим не воспользоваться и не затеять игру в прятки! Условия придуманной мною игры были таковы: участники делятся на две команды, заходят в поле с разных сторон и стараются напасть на соперника тогда, когда тот меньше всего ожидает, после чего происходит рукопашная схватка, выявляющая победителя. (Возможно, что мне могла бы прийти в голову совсем другая идея – попытаться вырыть клад на этом поле, – но фантазия моя зашла гораздо дальше).

В тот день нас было четверо и те, против кого мы играли, – братья Аловы, Макс и Рома, – являлись если и не нашими “злейшими врагами”, то, во всяком случае, мы их недолюбливали. Причина? Да очень простая, мальчишеская: не в том, что они когда-то наделали нам пакостей, корчили рожи или дразнили, а просто потому, что если мы и не видели их вместе, то обязательно когда уходил Макс, оставался Рома, и наоборот – когда уходил Рома, оставался Макс, – словом, не сошлись характерами. Излишне говорить, что мы с Мишкой оказались в одной команде, хотя и не договаривались заранее, а тянули жребий.

Вперед продвигались по-пластунски, или же перекатываясь со спины на колени и обратно; трава при этом сильно приминалась к земле не рваными узкими коридорами, а вполне себе цельными квадратными участками, – моя спина была уже достаточно широка, – и мне нравилось думать, что я не играю в детскую игру, а занимаюсь очень полезным и благим делом – превращаю траву в сено. Насколько же сложнее и хитроумнее выглядит травяная паутина, если лечь на живот и бросить на нее продольный взгляд! Сколько маленьких коридорчиков, оконец, ромбиков, неправильных четырех-, пяти- и шестиугольников, которые то борются друг с другом, то накладываются друг на друга, то, имея общую сторону, образуют вогнутые геометрические фигуры или пространственные углы; (разумеется, всех этих названий я тогда не знал, и только гораздо позже сумел подобрать травяным формочкам самые точные определения, ну а первоначально они, оттого, еще больше захватывали мое воображение, как и любая безотчетная вещь). И стоило только подняться легкому вечернему ветерку, тут же все формочки калейдоскопически менялись: на том месте, где был параллелограмм, стоял теперь нарушенный ромб, место нарушенного ромба занял вогнутый шестиугольник, а его место, в свою очередь, уже параллелограмм, – и это самое простое перемещение; но даже здесь не обходилось без существенного искажения, ибо новый параллелограмм не был похож на старый, нарушенный ромб явился вариацией обыкновенного, а вогнутый шестиугольник – выпуклого пятиугольника. Конечно, все эти фигуры я обозначаю условно: можно было бы рассматривать, например, не одну простейшую ячейку, образованную схождением тонких травяных стволиков, а выделять глазом гораздо большие по размерам площади, расчерченные несколькими коридорчиками. Да и не только геометрии касались эти бесконечные изменения: к примеру, внутрь параллелограмма, занявшего новую позицию, могла проникнуть тонкая волна солнечного света и окрасить в розовый цвет одну его сторону, или в бордовый – две стороны, а третью наполовину; или же часто в образовавшемся просвете попадался лепесток “куриной слепоты”, пух одуванчика или темно-зеленый глаз кузнечика, то неподвижный, то начинавший вдруг подрагивать в такт движению стрекочущих ног.

Если такие сложности творились в плоскости и всего-то от одного легкого дуновения ветерка, что тогда говорить о пространстве! А когда ветер дул сильнее или же мы с Мишкой приминали телами очередные волны травы, начинался такой геометрический хаос, что его описание составило бы большие объемы, чем полное собрание сочинений Дюма.

– Ты чего?.. – окликнул меня Мишка и стал тормошить за руку так, будто я уснул, – ну-ка сохраняй бдительность!.. Они же могут напасть на нас в любую минуту. Запомни: или мы их, или они нас, – третьего не дано!..

Лицо его раскраснелось от то и дело приходившего смеха и напряжения; я решил больше не засматриваться на траву, ибо чувствовал, что Мишка берет главенство – меня тайно задевало.

Аловы набросились на нас первыми, когда мы продвинулись еще на пару десятков метров, а вдалеке высунулся из травы огромный трехкронный дуб, который в предвестие леса имел такой внушительный вид, что казалось, будто вся остальная древесная растительность, отступившая на приличное расстояние вправо – это, на самом деле, его собственные корни, мутировавшие из земли другими деревьями. Аловы набросились на нас, и борьба была жаркой; Макс побеждал меня, я уже готовился к тому, чтобы оказаться на земле, но тут вдруг мое воображение сработало само собой, и я, (даже без особого страха, ибо просто не успел его почувствовать), представил себе, что борюсь с корнями дуба, и тут же мой соперник оказался подо мной. Мишка все еще копался, но скоро и ему улыбнулась удача.

– Матч реванш! Теперь матч реванш! – заорали Аловы в один голос.

Разумеется, мы согласились, но не только потому, что отказ выглядел бы трусостью: игра была действительно увлекательной.

Но реванш они не взяли. Мы сыграли еще целых пять партий и в каждой победили.

Домой возвращались уже вечером.

– Теперь в честь нашей блистательной победы мы должны поклясться друг другу в вечной дружбе, – торжественно заявил я, изо всех сил стараясь при этом походить на своего брата или на Тома Сойера, но поскольку в тот момент я так окончательно и не решил для себя, на кого же я хочу походить больше, результат оказался не провальным, нет, – напротив, мои слова звучали гораздо убедительнее, чем могли бы быть. Мы взяли верх над неприятелем, и теперь просто необходимо было отметить такое событие нечто большим, чем просто взаимными поздравлениями.

– Давай! – Мишка принялся оживленно потирать руками, – что для этого нужно?

– Лист бумаги и швейная игла, – заявил я без колебаний, – сможешь достать у себя дома?

– Конечно! Пойдем скорее!

– Напишем клятву кровью, как и следует, – прибавил я, когда мы уже свернули на родной проезд и подходили к Мишкиному дому.

– Правильно!

Мы уже отворили калитку, как вдруг произошло непредвиденное: со своего участка я услышал голоса матери и дяди, такие громкие, что их было слышно по всему проезду. Они ругались – последний год это происходило каждый раз, когда дядя напивался, а ему редко удавалось продержаться больше пяти дней.

– ...мне это надо?..

– А мне что ли это надо?

– Нет-нет, ты мне объясни...

– Я не понял, почему мне должно быть это надо!..

– Твои родственники так шумят, – сказал Мишка.

Мне стало так тошно от его слов, что я побыстрее прошмыгнул за калитку, но на беду мать, (я уже мог видеть и ее, и дядю – они были возле дома), обернулась и заметила меня.

– Паша, ну-ка быстро иди домой!

– Но я хотел...

– Я сказала – домой!

– Хорошо, – я развернулся и, стараясь не смотреть на Мишку, направился обратно к калитке.

– Да-да, повоспитывай своего недоноска, – язвительно произнес дядя; он уже трезвел и полулежал на ступеньках крыльца.

Мать ответила ему непотребной руганью.

Они цапались еще целый час, и пока бабка потчевала меня макаронным ужином и все повторяла, чтобы “как поем, сразу шел заниматься делом”, я слышал их приглушенные голоса, доносившиеся с улицы, но не мог разобрать слов, зато в моей голове все вертелась бесконечная карусель: Мне это надо? Нет, а что мне это надо? Нет, объясни... нет, я не понял, почему мне должно быть это надо... разве мне это надо? А почему ты решила, что мне это надо? Мне что ли это надо объясни и мне разве это надо так я не понял почему мне это надо когда ты говорила что мне это надо разве мне было это надо тогда я не понял почему мне должно быть это надо потому что мне было это надо...

Поздно вечером, (думаю, время было около двенадцати), я проснулся, открыл глаза и тут же понял, что меня разбудили: дядя стоял над моей кроватью, в руке его был зажат фонарь. Я чуть было не вскрикнул от удивления.

– Тише! – он предостерегающе поднял вверх палец, а затем приставил его к губам, – говори как я – шепотом.

– Что случилось? – спросил я удивленно; никогда еще не будил он меня в такое время. Я понял, что он снова выпил – от него разило, и когда он наклонился, лицо его было малиновым и мокрым от пота, а мне казалось, будто это через поры вытекает напитавший его кожу алкоголь.

– Хочешь пойти на катере покататься?

– Конечно хочу! – я просиял, снова чуть не вскрикнул, но во время опомнился и сел на постели; ритм моего сердца участился от радости.

– Тише! – коротко повторил он, – одевайся скорее!

– Сейчас!

Я схватил штаны и даже хотел как несколько лет назад запрыгнуть в обе штанины, но все же мгновенные воспоминания о неудачном трюке вовремя остановили меня. Я торопливо надел штаны обычным образом, а потом долго и с досадой искал свою майку и башмаки – (я как всегда все раскидал по разным углам), – и делал это в величайшей спешке и опасаясь, что дядя может внезапно передумать, ведь он был из тех, кого принято называть “человек настроения”. Теперь, когда он ходил по моей комнате, я все старался прислушаться, не напевает ли он чего себе под нос, еле слышно и машинально, так, что даже ему самому было бы тяжело это заметить, ибо его мысли были где-то далеко, в сердце его бывшей жены, – и, наконец, услышал. Одни поют, потому что счастливы, другие – с горя, так вот своего дядю я не причислял ни к тем, ни к другим: он пел, когда находился в “срединном состоянии”, и вряд ли в такие моменты стоило его опасаться.

Когда мы вышли на крыльцо, он закурил, и продолжал выкуривать сигарету за сигаретой, пока мы не дошли до берега. Я все давился со смеху от восторга и предвкушения невероятного приключения. Прогулка на катере ночью! Слыхано ли это? И один раз дядя обернулся и спросил:

– Ты чего?

Я закрыл лицо руками и всхлипнул: если уж на меня накатывал глупый смех, я долго не мог унять его.

– Да так, ничего, ничего... – и отмахнулся.

– Давай, не зевай! Садись и отшвартуй. Кнехт-то разглядишь? Давай посвечу... – он вдруг заговорил совсем уж благодушным тоном, с каким еще любил называть меня не иначе, как “племяшом”, и от такой непривычности мне становилось некомфортно.

Обычно дядя отчаливал очень резко – и правда у него было настоящее моряцкое лихачество! – но на сей раз завел двигатель осторожно, как будто нам до сих пор стоило опасаться преследования моей матери. Вода неуверенно вздохнула, забурлила, но мотор то и дело высовывался наружу – будто хотел согреться от лунного света, – и лишь когда тот покрывал его чуть теплой капельной испариной реки, снова набрасывал на себя волны, (как будто умывался). Приземистое тело дяди закрывало бОльшую часть приборного щитка, и руля не было видно вовсе; его жилистая рука чуть надавливала и поглаживала реверс, но вывернул он его только когда мы были уже в десяти метрах от берега. Воздух ударил мне в лицо, а река от отражавшейся в ней городской разноцвети превратилась во фреску.

На несколько мгновений дядя потерял равновесие и чуть было не свалился с сиденья вбок, но вовремя успел упереться руками в руль, отчего катер пару раз пьяно вильнул.

– Вот черт! – он кивнул головой своему отражению на стекле. От скорости алкоголь забирал его во второй раз, несмотря на то, что он успел уже немного протрезветь, и я представил себе, как водка перетекает в его теле из менее чувствительных к ней мест в более.

Я подсел к нему.

– Чего ты? – он посмотрел на меня. Его глаза были налиты кровью.

Я пожал плечами, ничего не ответил, но улыбнулся, и видно именно моя улыбка убедила дядю, что я и не подозреваю о его состоянии.

– Лучше иди назад!.. – все же посоветовал он, отводя взгляд и стараясь перекричать шум мотора.

– Но я...

– Я сказал – иди назад!

Мне ничего не оставалось, как повиноваться, но теперь, когда я обнаружил, что он все же не утратил своего тяжелого характера, мне стало по-настоящему хорошо, таким он был мне привычнее, чем когда говорил противным благодушным тоном. Я откинулся на задних сиденьях; огни реки принялись водить в моих глазах музыкальные карусели, и я уже с недоверием признавался себе, что люблю своего дядю... Но не только эти чувства приходили ко мне в ту ночь; уже тогда я размышлял о таинственных, не поддающихся ни одной науке взаимосвязях, которые существовали в жизни, и теперь, когда я наблюдал, как тонкие облака образуют вокруг луны рваную рану, а цвет их на самых краях принял оттенок йода, когда сразу после этого обращал взор к берегу и видел несколько домов с окнами точно такого же оттенка... когда, наконец, вспоминал, что раньше у моего деда была ручка со странными, будто бы заржавелыми чернилами, которые тоже пахли йодом, эта связь казалась мне настолько очевидной, что я, с гордостью ощущая себя единственным человеком, кому дано было увидеть больше, нежели всем остальным, начинал мыслить совершенно иными категориями...

Мы выжимали под сто. Река из фрески превратилась в глянцевое покрывало. Дядя, вероятно, рассчитывал, что скоро протрезвеет, но чем дальше мы летели вперед, тем сочнее становились сырые, смрадные запахи реки, и он уже переставал себя контролировать, был совершенно пьян, его клонило ко сну и даже не хватало соображения отпустить ручку реверса.

Наконец, он сделал над собой последнее усилие и обернулся.

– Хочешь, научу водить тебя катер так, как умею только я? – его вопрос еле шевелил языком. Все верно, я услышал не просьбу, а резкое предложение. Но что он имел в виду: “так, как умею только я”?

– Хочу!

– Отлично, садись за руль.

– Сейчас, – произнес я с готовностью, и даже теперь из меня не хотела уходить гордость за оказанное доверие.

И тут вдруг я посмотрел вперед и вытаращил глаза – мы летели прямо на буй, выросший внезапно в самой середине реки!

– Эй, дядя, смотри, осторожнее!

Он вывернул руль, но было уже поздно. Катер ударило снизу; миллионы капель с сумасшедшей скоростью брызнули мне в лицо и за шиворот. Мы подлетели, и когда меня и дядю отбросило на борт, он все же успел закричать, не громко, а каким-то нерешительным, нарастающим криком, и по мере того, как тот креп, я все больше и больше узнавал в нем свой собственный голос. А потом мы оказались в воде – нам еще повезло, что не под перевернутым катером! – я погрузился с головой, и лишь приглушенно мог слышать чудовищный лязг железа... а потом, секунд через пять, почувствовал, как дядя порывисто схватил меня за руку, смяв рукав куртки, которую старалась стащить с меня вода. Я всплыл и, сам не зная почему, стоило мне только сделать несколько вздохов... тут же охватил меня безудержный, восторженный смех, почти истерический. Вот так приключение! Вот так радость! Я совершенно не соображал и не хотел соображать, в какую передрягу мы угодили.

– Ты что совсем охренел? – я увидел перед собой мокрое, отплевывающееся лицо дяди; он злился, но даже это не останавливало мой смех – сейчас я совершенно его не боялся.

Думаю, я смеялся так заливисто, потому что любил его. Да, любил. И все же когда через восемь лет он и моя мать погибли на реке в точно такой же аварии, я испытал облегчение”.

Я повернулся от окна. Таня стояла прямо передо мной, а Мишка – в другом конце комнаты, – и руки его, упертые в бока, отбрасывали на бельевой шкаф четкую угловатую тень.

– Да, именно облегчение. Но так ли это ужасно, как кажется?

– Нет, – просто ответила Таня.

– Почему? – спросил я, испытывая секундную потребность придать своему голосу фальшивую боль, но тут же чуть было не рассмеялся этой непонятной глупости.

– Не знаю. Не могу этого объяснить и все. Но я не осуждаю тебя.

И тут я сказал вещь, в которой был совершенно не уверен, она, пожалуй, действительно неверна, но я чувствовал, что это надо было сказать.

Если бы в моей семье было все хорошо, то и в этом случае я испытал бы облегчение, когда...

В комнату завалился Калядин.

– Господи, ну куда вы все делись, а?.. – оставшись в одиночестве, он уже слегка поднабрался, глаза его осовели и теперь то и дело застывали, – пошли со мной. Поддержите неудачника. Отказали... не купили, ничего не купили, представляете? – он говорил капризно, и язык его заплетался, – послали ко всем чертям...

– Ладно, ладно... – стал успокаивать его Мишка, – у тебя еще вся жизнь впереди. Все образуется.

– Образуется говоришь? А что у вас тут за...

– Слушай, пошли еще выпьем, хорошо?

– Это идея мне нравится, – грустно, но игриво заявил Калядин, пока Мишка выпроваживал его из комнаты, – но вы все же что-то от меня...

Дверь захлопнулась, и мы с Таней остались одни. Я продолжал:

– С Антоном я общался все реже по мере того, как взрослел. Возможно, так получилось потому, что он больше проводил время со своей матерью, а дядя после развода ушел из их квартиры и переселился жить к нам, но все же нет, дело не в этом. Когда Антон навещал своего отца, мы общались с ним так, как прежде, и никакого барьера от того, что мы, быть может, уже слишком долго не виделись, я не чувствовал. Потому что мы были братьями? Но каждый раз при встрече мы обещали созвониться завтра, на днях, на следующей неделе, и редко когда это выполняли. Как объяснить, что так получалось между людьми, которые любили друг друга? Не знаю, но я больше не хочу так жить, – я помолчал немного и снова отвернулся к окну, – когда моя мать и его отец погибли, мы вместе плакали на похоронах. А через месяц умерла и моя бабушка. Хотя бы это должно было воссоединить нас, и казалось, что так оно и случится. Но нет, спустя некоторое время я узнал, что он уехал вместе с матерью в другой город и даже не предупредил меня, ничего не сказал. Мы больше не созванивались, и я не видел его с тех пор.

– Ты и не хочешь видеть его или звонить. Тебе это не нужно, – мягко произнесла Таня.

– Да, – признал я и потянулся к форточке, но не из-за того, что в комнате было душно, а я хотел впустить свежий воздух. У меня возникла тайная мысль: а вдруг мне удастся услышать с улицы голоса Вадима и Дарьи – они же сказали, что будут возле дома; но это было не простое любопытство. Я с большей силой хотел ощутить счастливо-печальный вкус прошлого, когда моя мать и дядя точно так же ругались, стоя на дачном крыльце. Но открыв окно, я услышал только детские голоса, не желавшие утопать в медленно подступавшей осени. А потом их сменил ожесточенный спор в соседней комнате, заставивший меня со странной улыбкой взглянуть на дверь.

– ...Я же сказал тебе все образуется. А если и нет, то...

– Что значит нет?

– Понимаешь, тебе стоит многое изменить в своем подходе. Иначе ты зайдешь в тупик. Ты уже зашел в тупик.

– Каком подходе?

– Я уже говорил тебе “каком”. Это очевидное влияние на твое творчество...

– Кого? Шагала?

– Ну да.

– Вот черт! Ты меня достал!

– Но я же правду говорю! И если ты действительно хочешь от него избавиться, тебе следует прекратить делать на холстах эти...

– Пошел к черту!

– Ну вот видишь! Ты не собираешься меня слушать, а потом еще...

Я поцеловал Таню.

– Давай прогуляемся к реке? Одни.

– Давно пора, – ответила она, – сможем убежать от них?

– Попытаемся. И плевать на гостеприимство, точно?

Она засмеялась и обняла меня, уткнувшись в плечо.

“Побег” наш прошел успешно; а когда минут через пять мы очутились на улице, Вадима и Дарьи, как я и ожидал, возле дома не было. Только маленький ребенок катал туда-сюда по скамейке красную гоночную машину; ее капот и лобовое стекло сверкали на солнце.

Помню, лет с пятнадцати я стал видеть в воображении тот неведомый солнечный берег моря. Не знаю, где бы он мог находиться: на острове или на окраине какого-нибудь тихого государства, – все равно, но мне кажется, что полное уединение мне бы даже во многом навредило. Я просыпался бы от яркого утреннего света, отражавшегося в зеркалах моей комнаты, и свежий воздух, всколыхнув нотные страницы на пюпитре белого рояля, смахнул бы с моего лба локоны девушки, лежавшей рядом, – а вместе с ними последние расплывчатые остатки сна.

– Еще так рано... – шептала бы она сквозь сон и нежно теснилась ко мне ближе, а где-то из радиоприемника на улице доносились в это время приглушенные звуки песенки “How deep is your love”...

После завтрака я выходил на балкон, где за белым покрывалом проглядывали терпкие краски картины, и покуда писал, темная, словно проникнутая озоном, пальмовая зелень внизу, весело волнуясь, вслед за мною выводила на песке неведомые древние лабиринты; а за нею – голубая морская пустыня, обдававшая небо пенистыми брызгами сухого шампанского. И я слышал, как моя девушка тихим чарующим голосом напевала:

And when you rise in the morning sun

I feel your touch
In the pouring rain...

– перегибался через балконные перила и тут же меня ослеплял блеск ее белозубой улыбки, серебристой лейки в руке и проникнутой солнцем воды, обдававшей огромные красные розы, которые росли на одной клумбе с жаркими тропическими цветами...

Перед обедом мы шли к берегу моря, и она, прежде чем искупаться, почти полностью зарывала в песке свои синие с густым абстрактным узором шлепанцы, – те самые, которые по ночам стояли у кровати, пока мы занимались любовью; я шагал к воде в точности забираясь ногою в ее следы и испытывал жгучее возбуждение от того, что соленая влага обдавала наши стопы...

Мы купались целый час и, хохоча и борясь с волнами, играли и били по воде ладонями. На ее безымянном пальце сверкало изумрудное кольцо со знаком зодиака Тельца, которое года четыре назад подарили ей родители на день рождения. Постепенно его блеск успокаивал нас, и чуть позже мы уже просто целовались, лениво перемещаясь то туда, то сюда, словно качели... Так не хотелось выходить из воды, но рано или поздно мы должны были вернуться на берег из этой огромной плавучей постели, коей стало для нас море...

Было уже по-настоящему жарко; знойный белый свет позволял мне лишь утонуть в ленивом созерцании, опуститься вниз и ждать, пока широкая приливная волна промочит мне ноги и подстеленное бархатное полотенце. Мало что я мог различить в этой неге, потерявшей земную логику и привычный порядок мыслей. Только ее... в девушке снова неизвестно почему пробудилась энергия – даже жара и то, что мы делали это прямо в воде, не обессилили ее, – и теперь она в светлом купальнике, подобно бенгальской танцовщице, весело играла с лучезарными поцелуями моря и, то и дело пробегая мимо, увлекала ногами зыбучие волны песка; но видел я ее не так, как если бы лежал на берегу, а чуть сверху и издалека – будто снова наблюдал за берегом со своего художественного балкона...

...А вечером, после захода солнца, прощальной лаской отразившегося в окнах нашего дома, мы сидели на веранде и пили душистый “Эрл грей”, а потом отправлялись гулять в цитрусовый сад, который рос неподалеку. Я видел узенькую тропинку, разделявшую его на два рукава цветовых абстракций и полуразмытых, словно по продольной штриховке, контуров. Во взгляде моем складывались странные фантасмагорические образы, которые в один миг захватывали воображение. Снова она машинально напевала:

I believe in you
You know you´re the door
To my barest soul

You´re the light
In my deepest darkest hour...

– и, оттого, все, все вокруг представлялось мне музыкальным волшебством и бурей фиолетово-розово-зеленых красок, танцевавших в певучей мистерии струн. Прогулка в неведомые пространства размытых деревьев и цветов... Сумерки осторожно прятались в голубом дыхании земли, а старинные фонари у дорожек сада все сияли, теперь уже пронизывая черный контраст ночи, их радужные нимбы подрагивали в такт цикадному стрекоту...

Я рассказал ей это, пока мы шли к реке. Она долго улыбалась, а потом произнесла:

– Наверное, каждый хочет именно такого счастья. Каждый.

Я неуверенно рассмеялся. Я не уверен был, что хочу рассмеяться этому.

Она присела на деревянных подмостках, а я лег рядом, положил голову ей на колени и, прислушиваясь к осторожным движениям воды, долго вглядывался в прозрачную синеву небес, на которую солнце пролило закатное вино. Неслучайно я как-то сказал Мишке о своем странном впечатлении, будто мы живем в фильме: и теперь мне казалось, что я вижу себя и Таню со стороны.

Мы выглядели как на открытке.

_______________

Дело продвигается, – сегодня всю ночь писал темперой, потом долго правил, потом опять писал. Я хочу попробовать совместить на картине акварель и темперу. Как только сейчас ни экспериментируют; перепробовали практически все, что можно было, а один мой собрат по ремеслу сказал как-то: “Может, лет через пятьдесят изобретут какой-нибудь новый вид краски, и тогда – держись! А пока... нет-нет, само изображение гораздо более плодотворная почва для эксперимента”.

У меня еще пока не вполне получается, но я чувствую, что скоро научусь. Мне кажется, что на холст нужно смотреть под правильным углом. Понимаете? Углом!

До марта. Листок из дневника Гордеева (без даты)

Те несколько месяцев, до конца весны 99-го, которые мы прожили с Таней в моей квартире, были самыми счастливыми в моей жизни. Она продолжала свою дизайнерскую работу, а я, помимо того, что решил написать реалистическую картину, еще и преподавал в художественной академии. Когда я возвращался с работы или после двух часов непрерывного творчества устало протирал глаза, Таня часто подходила сзади и прижималась к моей спине, или же она могла достать из-под подушки мой свитер и заботливо накинуть на плечи так, что его расправленные рукава свисали на моей груди. А потом мы садились за стол и ели какой-нибудь салат – она охотница была готовить эти салаты, названия которых есть в каждой кулинарной книге с газетными страницами, и еще ни один рецепт одного и того же салата не совпадал полностью в количественных ингредиентах, – особенно, если книгу составляет новый автор, обязательно добавит что-то свое, – это похоже было на методику древних летописцев, но результат у Тани всегда получался отменный; или мы могли слушать музыку, но не душа в душу, как плохо знакомые мужчина и женщина, неумело старающиеся идти на сближение, а спорили по поводу вкусов друг друга, (дело в том, что ей нравился современный и классический рок, а меня он несильно восторгал), после чего обычно начинали целоваться; или, наконец, просто разговаривали на те же отвлеченные и немного странные темы из первых наших встреч.

Я часто рассказывал ей о своей семье, а вот она – гораздо реже; я знал только, что ее родители всю жизнь прожили в Омске, а она приехала сюда учиться, но не в институт, а еще в средней школе, когда ее отцу дали долговременную командировку.

– И обратно ты уже не вернулась.

– Он тоже не очень хотел. У него тогда с матерью не ладилось. Но потом они помирились, и он вернулся туда. Три года назад.

– Ты часто ездишь к родителям?

– Нет, – она покачала головой, – раз в год.

У Тани были близкие подруги, вернее, она называла их близкими подругами, но у меня складывалось впечатление, что это не особенно-то и правда. Как-то я видел одну из них – она зашла к нам на чай, – но в сравнении с Таней это была настоящая серая мышь, и я говорю так, конечно, не потому, что речь шла о моей девушке.

Я даже спросил ее как-то после:

– А у тебя есть друзья поинтереснее?

– В каком смысле?

– В прямом.

Внезапно она загадочно улыбнулась.

– Ну, предположим, есть, и что?

– Где они?

– Разъехались кто куда после окончания школы.

– А-а... – протянул я неуверенно, и вдруг почувствовал, как некое странное чутье остановило во мне желание продолжать этот разговор.

В чем было дело? Я не знал...

Изредка мы ссорились, но это еще больше убеждало меня, что у нас действительно все хорошо. Никогда не забуду Новый год, который мы встречали вместе: искры шампанского и снега, взрывы пиротехники за окном, – а потом, часа в два ночи, мы отправились гулять в лес, совершенно одни, но из-за ясной луны темнота разбавлялась серебром и сиренью, и все было видно, как днем. Мне казалось, что еще один шаг, и мы с Таней достигнем, наконец, той сказочной феерии, искушавшей меня всю сознательную жизнь. А галюцинативные катания на катере? Да что там, это была просто детская забава!..

В эту зиму нас ждали и винные искры снега, и лыжи... встаешь на них в темный и влажный вечер, и пока летишь вниз по горе, по обе стороны от лыжни мечутся хрустящие бенгальские огни, и кажется, будто это лыжи выбивают из-под себя колючие радостные искры... А потом по возвращении домой я помогал ей высвобождать ноги из лыжных ботинок, и покуда Таня краснела и вскрикивала от радостной досады, что ботинок не снимался, я слышал, как в другой комнате из невыключенного телевизора доносятся те самые возгласы и слова, которые недавно произносили мы и остальные люди, когда катались на горке. Потом она отправлялась готовить ужин, а я с опаской заглядывал в комнату, но... слава богу видел на экране всего лишь новогодний мультфильм. За низким деревянным столиком сидели мужчина и женщина, нарисованные в профиль так, что у каждого виднелось только по одному глазу и по половинке губы; на нем был фрак и длинный цилиндр, (вернее, прямоугольник), с розовой бархатной лентой, на ней – длинный красный пиджак...

Женщина. (Сверкает глазом). Посмотри!.. Они снова вернулись к нам.

Мужчина. Ого, отлично! Давай подарим им нашу музыкальную шкатулку.

Женщина. (Задорно улыбается и сверкает глазом). Но мой папочка сегодня забрал ее отсюда. Он сказал: хочет снова поглядеть на крошку Мерелин.

Мужчина. (Качает кругом головой). Ах, как жаль... как жаль... но ладно мы все равно уже подарили им целый пакет конфет и конфетти.

Женщина. Верно. А знаешь, у меня есть подарок для тебя.

Мужчина. Что это? Что за подарок?

Женщина. Я купила бритвенный набор для станка и за это отдала свои новые туфли.

Мужчина. Ох, дорогая, а я купил тебе пряжки для этих туфель и отдал за них свой бритвенный станок.

...И обоюдный наигранный смех, которым О. Генри, должно быть, набил бы себе изрядную оскомину. Я и сам улыбнулся.

Но было в этом мультфильме и нечто странное.

К весне я работал очень много – мне поступило предложение открыть выставку картин – но нисколько не уставал, (ну или самую малость). У нас все было хорошо, и я понимал теперь, что моя мать отчасти оказалась права; конечно, для нее-то счастье значило совершенно другое – деньги, – и она пыталась, что называется, вогнать меня пинком в свои собственные представления, но разве теперь, когда рядом со мной был человек, который по-настоящему меня понимал, а мое творчество открывало перед собой все новые и новые горизонты, – разве не мог я простить ее, просто простить и все? В Таниных чертах действительно было нечто от моей матери... и я хотел полюбить свою мать хотя бы таким образом, если на другое оказался неспособен.

2006-й март, 15-й день

Сегодня разом случилась масса неожиданных событий; может, поэтому-то я сейчас и выбит из колеи, смертельно устал и с превеликим трудом заставляю себя скрипеть ручкой. Но все же надо записать; Таня ушла спать в другую комнату, так что когда я выключу свет и лягу в постель, мне придется наблюдать сквозь темноту лишь сверкание оставленных ею заколок, которые, размножаясь в оконных зеркалах, медленно пляшут и рисуют на полу каждый изгиб ее волос, постепенно обретающий форму и превращающийся в резные предплечья паркета...

Утром, часов в одиннадцать, мы только позавтракали и сидели в студии, когда во входную дверь позвонили.

– Ты кого-то ждешь? – спросил я.

– Нет... – Таня чуть помедлила, – пойду, посмотрю, кто это.

Она вышла в коридор, и через полминуты я услышал ее радостный возглас.

– ...Боже мой, как я рада тебя видеть...

– Я тоже...

– Когда приехал?..

– Некоторое время назад...

– Некоторое время?.. И даже ничего не сказал!..

– ...Неотложные... Думаю задержаться здесь на несколько недель...

Я слышал, как эти голосовые всплески приближаются к моим ушным раковинам, но не потому что Таня и некто шли в студию, а по той причине, что я уже поднялся с высокого деревянного стула и спешил заглянуть в коридор.

Субъект, представший передо мной через пару секунд, выглядел довольно эксцентрично: вся верхняя одежда из черной кожи, короткая куртка, штаны, привязанные к талии серебряной цепью, которая заменяла ремень, и свитер с таким высоким воротом, что тот походил на шарф. В довершение ко всему голову его увенчивала огромная шляпа, перетянутая в основании еще одной серебряной цепочкой и редко позволявшая увидеть за собою верхнюю часть лица. Все же я разглядел, что он недурен собою, только черты уж больно крупные, а уши слишком придавлены к голове и оттого кажутся нарисованными.

– Павел, познакомься. Это Олег, мой бывший одноклассник. Год назад я так плакала, когда он уезжал в Стокгольм, думала, никогда его больше не увижу. Слава богу, ты вернулся.

– Я ненадолго, но потом приеду еще. Обещаю.

– Вы здесь по делам? – осведомился я.

– Да. Но работа у меня в Швеции.

– Может, ты хочешь есть?

– Знаешь, милая, не откажусь. Еще утро, но я уже так устал, что съел бы слона. Ездил на одну фирму, так там такие дебаты, что просто... – он сделал взмах рукой, заменяя им недостающее междометие.

Я подумал о том, как же обманчив бывает вид: Олег совершенно не производил впечатления делового человека.

– Ну и вот решил тебя проведать. Теперь у меня время будет побольше.

– Так сколько ты уже здесь?

– Две недели.

– Вот негодяй! Даже ничего не сообщил, – с притворной обидой вынесла вердикт Таня и отправилась на кухню.

Олег пошел следом, а я вернулся в студию, дабы подправить несколько штрихов на холсте. Если честно мне совершенно не хотелось составить им компанию – с детства я плохо воспринимаю чужаков, да еще таких, которые вторгаются внезапно, и предпочитаю их сторониться, пока они сами не проявят ко мне интерес.

Ровно через три минуты, Таня пришла в студию.

– Ты еще не закончил?

– Нет.

– Не хочешь прогуляться? – предложила она.

– А как же Олег? Он пойдет с нами?

– Олег уже ушел.

– Как... – я обернулся, изумленно посмотрел на нее, а затем инстинктивно покосился на распахнутую дверь, – когда же он успел?

– Ну вот так, успел и все.

Я встал и направился в коридор, пробормотав, что хочу выпить стакан воды, но, конечно, намеревался удостовериться в этом исчезновении, попросту необычайном по своей внезапности. Заглянул в нашу комнату, пока она не видела. Обошел всю квартиру. Действительно его нигде не было, а на кухне все тарелки были чистые – Таня ничего не готовила.

– Он же собирался позавтракать, – сказал я, продолжая таращить глаза.

– Передумал. У него опять какие-то дела, – крикнула она мне.

Я зашел в комнату. Таня переодевалась.

– Послушай, а как он узнал, что ты теперь живешь здесь?

– Понятия не имею, – она пожала плечами, – может, позвонил кому-то из моих знакомых, и там ему сообщили.

– Неужели... вот еще новости, – пробормотал я.

Она вышла в прихожую и накинула куртку.

– Раз ты не идешь, я пойду одна, – и прежде чем я успел вымолвить хоть слово, ее и след простыл.

Вот так самым неожиданным образом я остался в полном одиночестве. Но куда же он все-таки делся? Нет, не мог он уйти, я бы услышал. Но тогда где он? Не запихнула же она своего эксцентричного друга на коридорные антресоли, – (а это единственное место, куда я еще не заглядывал).

...на антресолях много пустых банок, до сих пор хранящих на себе отпечатки ладоней моей матери. Ряды и ряды пустых банок...

Таня вернулась около двух часов дня. Когда она вошла в студию, я увидел боковым зрением, что ее щеки красны, как будто она поднималась на пятый этаж пешком.

– Где ты была?

– Просто гуляла. Потом пошла в кафе.

– Одна?

– Нет, с Олегом.

До этого я улавливал ее ответы затылком, осторожно выводя на холсте желтые запонки, но как только услышал его имя, обернулся:

– Мне казалось, он куда-то ушел, потому что торопился по делам.

– Вот я и встретила его на улице. Опять... Случайно.

Я снова принялся писать и в продолжении разговора уже не отрывал взгляда от холста.

– Как провели время?

– Замечательно. Он рассказывал мне о Стокгольме. Потом начали вспоминать былые времена.

– И что же вы вспоминали?

– В каком смысле? – она, разумеется, почувствовала подвох в моем вопросе, потому что ее голос изменился, – ты хочешь спросить, встречались ли мы раньше?

– Да. Тебя это удивляет? Мне кажется, я имею право знать.

– Хорошо, я скажу тебе. Нет, между нами никогда ничего не было.

Не знаю почему, но в этот момент я вздрогнул. Так вздрагивает человек, проходящий по улицы мимо продуктового ларька и видящий вдруг, как из-за сверкающего угла резко материализуется рыжеусый субъект, похожий на кота.

Я представлял себе ее лицо в этот момент, но совершенно неотчетливо, – оно похоже было на пятно бесформенной жидкости, случайно пролитой на пол.

Она спросила, доволен ли я теперь, когда узнал.

– Честно говоря, да.

– Отлично. Теперь... иди ко мне.

– Что?

– Ты меня слышал, – сказала она тихо.

Вечером я заглянул к Вадиму, и как только увидел его, сразу понял: произошли какие-то неприятности. Дарья была на кухне и, посмотрев в мою сторону, даже не поздоровалась, а только кивнула.

– Что-то случилось? – шепнул я ему на ухо.

– Да, – ответил он так же тихо, провел меня в свободную комнату и усадил на стул, – его скулы и брови нервно пульсировали, и это лишь усилило мое впечатление беды и черной усталости, – жди меня здесь.

Он исчез, и через пару мгновений я услышал на кухне разговор на повышенных тонах, угрожающий звон посуды и, в самом конце, быстрый звук удаляющихся шагов.

Вадим вошел в комнату. Я видел, как он всеми силами старается сохранять спокойствие, но руки его дрожали, и когда он метнул взгляд на стеклянный стакан, стоявший на пианино, я понял, что в голове у него мелькнула мысль схватить его и разбить о стенку.

– Да что же это такое, наконец? – не выдержал я.

– А вот что: похоже, Дарья завела себе любовника.

Я удивленно посмотрел на него.

– С чего ты взял? Пожалуйста, успокойся и расскажи все по порядку.

Он сел в кресло в дальнем углу комнаты.

– Ладно. Начнем с того, что все последнее время, она пребывает в каком-то приподнятом настроении. Разумеется, сначала меня это воодушевляло, но я все больше изучал ее поведение и постепенно стал убеждаться, что это настроение вообще никак со мною не связано. Есть еще кое-что... – он немного помедлил, – э-э... между нами ничего не было уже две недели. Она теперь спит в другой комнате, и ее часто не бывает дома. Позавчера она ушла рано утром и вернулась только поздно вечером.

– Вы с ней ссорились до этого дня?

– Нет.

– Понятно. А что случилось сегодня?

Вадим помедлил.

– Сегодня... мне кажется, я его видел.

– Как это было?

– Она снова ушла на целый день и вернулась недавно. Когда она подходила к дому, я случайно увидел ее в окно. С ней был какой-то человек. Они попрощались, и он поцеловал ее в щеку. Видел бы ты ее счастливое лицо в этот момент!

– И ты закатил ей скандал?

Он ничего мне не ответил. Его взгляд был устремлен на стенной ковер.

– Послушай, что-то здесь не так. Если это был ее любовник, разве стал бы он провожать ее до дома, где его может увидеть другой человек, с которым она живет? Так в результате и вышло.

– Может, она хочет уйти от меня.

– Тогда почему она тебе до сих пор ничего не сообщила? Нет-нет, тебе нужно было вести себя мягче, – я покачал головой, – она не сказала тебе, кто он?

– Говорит: какой-то ее приятель. Чепуха! Она аж подпрыгнула от испуга, когда я спросил о нем, а потом приложила громадные усилия, дабы взять себя в руки.

– Ладно, теперь слушай. Если хочешь что-то выяснить, сделай, как я скажу. Завтра помирись с ней, и все спокойно обсуди. Попытайся сделать так, чтобы она сама тебе все рассказала. Если твоя попытка успехом не увенчается, останется только один выход: найти человека, которого ты сегодня видел и поговорить с ним. Для твоего же собственного успокоения. Я верно рассуждаю?

– Да, но как его найти?

– Очень просто. Ты выследишь Дарью, когда она снова пойдет к нему, и именно таким путем ты, быть может, узнаешь, где он живет. Но не вздумай идти на конфликт и выяснять с ним отношения.

– А что же мне делать? – недовольно поинтересовался он.

– Связаться со мной. Мы придумаем наилучший план действий, если его необходимость еще не отпадет.

Сказать по правде, я более склонялся к тому, что дело не стоит выеденного яйца, и Вадим просто заболел ревностью. Я с трудом мог представить себе, будто за всей этой историей кроется нечто серьезное, – скорее всего, в его рассказе было много преувеличений; лишь его вид все как будто старался внушить мне обратное, и когда Вадим снова заговорил, я услышал интонацию, какая была в его голосе еще в ночь нашего возвращения с прогулки по реке, больше полугода назад:

– Я просто боюсь потерять ее, вот и все. Столько боролся за то, чтобы она меня полюбила, и вдруг происходит неожиданная вещь, которая рушит все мои надежды.

– Разумеется, я понимаю тебя. Ты мне все рассказал? Ничего не упустил? Она не могла о чем-нибудь не проговориться, пока вы спорили. Подумай и попытайся вспомнить.

– Сказала, что этот человек – ее друг, которого она знает еще со школы, и между ними ничего нет. А если я ей не верю, она уйдет от меня. Но не к нему, а просто уйдет.

Домой я вернулся около десяти вечера. Татьяна лежала на кушетке и смотрела телевизор; я не сказал ей ни слова о том, что случилось у Вадима, а только лег рядом, обнял и принялся осторожно ласкать холмики грудей, дотрагиваться до волос, которые клубами дыма вились вокруг темени. Рассматривая зигзаг ее голых стоп, я чувствовал, как меня потихоньку забирает возбуждение...

2006-й март, 16-й день

Утро

Я даже научился определять, когда она дома, а когда – квартира пуста, – (за исключением моего собственного присутствия, но оно не считается), – вот насколько хорошо я чувствую Таню, и когда сегодня проснулся и, открыв глаза, посмотрел на потолок, уже знал, что ее нигде нет. Спустя некоторое время я звякнул ей на сотовый, но мне так никто и не ответил...

...выглянул в окно и увидел на тротуаре зонт – бело-черный, с поломанными спицами и коричневыми (или серыми?) следами ног, – но даже будучи в таком состоянии, он, видно, жаждал походить хотя бы на жалкое свое подобие, на тарантула. Отвратительно!

День

Еще с тех времен, когда мне не исполнилось и четырех, моя мать боялась, страшно боялась, что я могу не любить ее. Изначально не любить. От рождения. И все время она пичкала меня байками про отца и доводила до слез. Но ее оправдывала “благородная цель”: воспитать “другую личность” и “любящего отпрыска”. Удивительно ли, что она получила обратный эффект?

Ну а еще... один раз она прибегла к фальши, необдуманной и от того еще более нелепой, а поскольку мне было тогда всего шесть лет, я навсегда это запомнил. Как всегда все началось с одного моего забавного закидона, который пару недель преследовал меня так же сильно, как преследует сумасшедшего навязчивая идея. Заключался он в том, что я боялся умереть. От любой незнакомой вещи, которую брал в рот, от еды, от боли в животе, от пристального взгляда, от сидения на письменном столе по-турецки и прочее.

В один из тех самых дней мать принесла с рынка пачку ирисок; я всегда обожал ириски, но из-за своей причуды и к ним отнесся с недоверием, и когда мама протянула мне фольговый столбик сантиметров в пятнадцать длиной, который состоял внутри из податливых зубу кирпичиков, завернутых в золотинку с улыбающимися кошачьими рожицами, я взял его, покрутил и, нахмурив лоб, осведомился:

– А я не умру, если съем?

– Нет-нет, не умрешь, успокойся, – ответила мать. В ее голосе проскользнуло два противоречивых оттенка: машинальность – потому как я уже сотни раз задавал этот вопрос относительно других вещей, – и секундное удивление – ибо она все же не предполагала, что и по поводу ирисок, любимых мною так пылко и всецело, я буду испытывать страх.

Этот разговор происходил в ее комнате; я разорвал фольгу на самом краю батончика и вытащил кирпичик; освободил от золотинки и, сунув ее в нагрудной карман рубахи, – я всегда любил сохранять всякий бесформенный хлам, ибо считал его сокровищем, – стал жевать ириску, радуясь при этом двум вещам: во-первых, она была такая вкусная и совершенно для меня безопасная и, во-вторых, если я открою рот, мама забудет очередной раз пошутить, что я беззубый, – две недели назад я ударился челюстью о стол, и у меня выпал молочный клык, а тянучка теперь скроет образовавшуюся прорезь.

– Ну как, вкусно? – спросила она, вороша рукой мои волосы на голове.

– Да, оч-ч-чень.

– А теперь угости свою маму.

Я вытащил еще один кирпичик и дал матери, но тут же спохватился

– Постой-ка, не ешь. Ты уверена, что не умрешь от нее?

Когда я это сказал, что-то промелькнуло в ее глазах. Она быстро сунула в рот ириску, и вдруг, закинув голову назад, упала на кровать, боком.

Я закричал:

– Мама, мама!.. – бросился на нее и, в испуге теребя плечо, захныкал.

Обман длился недолго – секунды через две мать посмотрела на меня и, засмеявшись, села на кровать.

– Напугался?

– Боже мой, с тобой все в порядке? – спросил я с облегчением.

– Ну да, я просто пошутила.

– Дай, обниму тебя, – я повис у нее на шее...

Но все это не так жестоко, как может показаться на первый взгляд.

Если бы подобный эпизод поместили в какой-нибудь дешевый кинофильм, обязательно после объятий, когда ребенок уже успокоился, показали бы его лицо – глаза прищурены, на лбу глубокие складки. Он сделал какую-то отметку в своем мозгу. Я вот что скажу: мое отгораживание произошло не посредством отметок и засечек на корке головного мозга, кои являются рывками, – нет, оно происходило очень плавно, воспоминаниями, превращавшимися в осадок, который постепенно заполнял мое сердце. Поэтому не было никакого “обиженного лица”. Я просто жил дальше, но мое поведение менялось, по инерции, состоявшей из таких же рефлексов, которые заставили мою мать пойти на обман.

Вычеркнул бы я этот эпизод из своего детства, если бы у меня появилась такая возможность? Нет. Я не жалею, что я такой, какой есть.

Вечер

Таня объявилась только к пяти часам; более всего я опасался, что она придет с ним, – и не ошибся. Дверь отворилась, и в прихожую ввалились две фигуры, охваченные не экстазом, нет, – они были просто на седьмом небе! Словно разгоряченные индейские ожерелья сверкали ряды эмалированных зубов, и мне казалось, что две близко наклоненные друг к другу головы обменивались теми самыми кулуарными словами и подтекстами, которые во время повседневной речи настойчиво пристают к оборотной стороне любого намека, разговора или, наконец, слова талантливого оратора.

– Боже мой, как это было классно! – Таня азартно взвизгнула.

– Да, и правда, – подтвердил Олег, – ага, вот и Павел. Как у вас дела?

– Где вы были? – поинтересовался я безо всяких предисловий.

– На рок-концерте, – с готовностью ответила Таня.

– На рок-концерте?

– Да, в клубе. Мы раньше часто шастали по таким местам, верно Таня?

– Верно.

– Когда-нибудь она вам расскажет, Павел. Если вы захотите, конечно.

Я развернулся и скрылся в студии; уже оттуда, как и вчера я мог слышать их приглушенные голоса, только теперь, поскольку я был взволнован, мое ухо улавливало абсолютно все, дословно.

– Я, наверное, пойду.

– Шутишь! Раз уж заглянул, оставайся, пообедаем.

– Нет, я просто хотел проводить тебя. А почему до самого порога?.. Ну... будем считать, что мне просто хотелось еще раз взглянуть на эту квартиру, – я представил себе, как при этой странной, непонятной фразе, Олег невинно пожал плечами, – теперь у меня дела.

– Опять?

– Конечно. Не переживай, скоро увидимся.

Таня вошла в студию. Я стоял у окна, спиной к ней и внимательно бродил по вечернему лабиринту ее отражения на стекле.

– Куда ты исчезла?

– Прости, он так внезапно позвонил мне! Пришлось сорваться с места. Хорошо еще, что я сегодня рано встала.

Я сказал, что весь день искал ее: позвонил на работу, даже несмотря на то, что она теперь в отпуску, – но мне для начала необходимо было обследовать те места, куда я звонил и раньше, а потом уже связываться с людьми менее мне знакомыми, – например, с той ее подругой, которую я видел всего один раз в жизни. Так или иначе, ни одна моя попытка успехом не увенчалась.

– Я же оставила тебе записку! – возразила Таня.

– Ту самую, что лежала на комоде под книжкой Борхеса? Я нашел ее всего полчаса назад, – я говорил это очень хладнокровно и совершенно не собирался повышать голос – мне казалось, что подобный тон оказался бы гораздо действеннее, чем если бы я просто затеял ссору, и не ошибся.

Таня подошла ко мне и обняла со спины.

– Прости. Мне нужно было прикрепить эту записку прямо к двери. В следующий раз я так и сделаю.

Я развернулся.

– В следующий раз?.. – некоторое время я внимательно разглядывал ее, – знаешь, я... я пожалуй пойду выпью чего-нибудь. И так уже переволновался.

– Паша, не расстраивайся!

– Ничего страшного, – эти слова я кинул на ходу, как бы невзначай, и оттого они, возможно, выглядели менее фальшиво.

Не знаю.

С Вадимом я разговаривал по телефону, поздно вечером. С Дарьей он помирился, но так ничего и не узнал.

– Ладно, не беда. Я все равно докопаюсь.

– Будешь следить за ней? – спросил я.

– Ну да. Ты ведь сам мне это посоветовал.

2006-й март, 18-й день

Сегодня утром Таня сказала, что Олег придет к нам на обед. В два часа.

– Давно вы с ним договорились?

– Позавчера. А что такое?

Я пожал плечами.

– Надо было раньше меня предупредить.

– Зачем? Ты что, против того, чтобы он пришел?

– Вовсе нет.

Она остановилась посреди комнаты и смотрела на меня в ожидании, что же я скажу дальше, но я молчал. Все дело было в том, что я взял билеты в кино как раз на это время, хотел сделать ей сюрприз, и вдруг все разом сорвалось. Мне не хотелось признаваться ей, что мои планы срывались – кажется, это было то самое чувство, посещающее маленького ребенка, который собирается еще на часок-другой остаться в магазине игрушек, и тут на его плечо ложится твердая отцовская рука: я отведу тебя домой сынок, мне надо на работу. И тот, подобно планктону в океане, плывущему по течению, подчиняется, не издав ни единого звука.

Но я уже писал в этом дневнике, что никаким планктоном в детстве не был. Выходит, отчасти потому, что вырос без отца, без твердой руки и только теперь она появилась, и Таня стала моим непререкаемым родителем, с которым я занимался любовью уже сотни раз?

С другой стороны я просто не хотел вступать с ней в полемику – разве виновата она, что я ничего не сказал заранее?

Олег пришел в точно назначенный срок; я опять был в студии, когда Таня открыла ему дверь, но тут же отправился к ним, возможно даже чуть быстрее, чем следовало. Увидев Олега, я опешил. Боже мой, он ли это?! Нет, не может быть, чтобы человек так поменялся за каких-то пару дней! Во-первых, у него выросла борода, еще не окладистая, но в перспективе могущая такою стать; во-вторых, в его одежде не было теперь ни кусочка кожи: длинный узкий плащ, похожий на кимоно, штаны из потертой джинсовой ткани. Все же я узнал Олега в лицо – когда он снял квадратные темные очки, – а если бы он это не сделал, мне, вероятно, пришлось бы идентифицировать его по железным наручным часам, толстым, с черным циферблатом, которые, высовываясь из-под синего рукава рубахи, глазели на мочку моего правого уха; впрочем, и этих часов тоже никогда доселе не было – у меня просто создавалось впечатление, что они гораздо больше подошли бы к его прежнему наряду, живущему теперь в недавнем прошлом.

– О-о, Павел, здравствуйте, – произнес он очень вежливо и протянул мне руку, – вы, наверное, удивлены видеть меня таким?

– Д-да... признаться, да, удивлен, – произнес я, продолжая таращить на него глаза.

– Не удивляйтесь. Взгляните на Таню. Разве она удивлена? – он посмотрел на нее, – Таня?

– Я? Нисколько.

– Вот видите, – сказал он мне, – а все потому, что она давно знает мою привычку постоянно менять свой имидж.

– Э-э... – протянул я, – ну что же, логично. Раздевайтесь и присаживайтесь за стол.

– Спасибо, – он снял плащ.

– Как вам удалось за такой короткий срок отрастить бороду?

– У меня быстро растут волосы на лице.

В моем воображении вдруг возникло лицо Олега, увеличенное до самой крайней степени – как будто он подошел ко мне впритык, нос к носу, только вместо этого самого носа у него врос в лицо пень, глаза превратились в дупла на коричневых (серых) деревьях-бровях, а рот – в птичью стаю, летящую вдоль поля брошенной горстью кедровых орехов... и трава, трава прорастала земляными червями сквозь кожные поры почвы так быстро, словно кто-то несколько лет делал стационарную съемку на камеру, а потом решил прокрутить все снятое с такой скоростью, чтобы секунды превратились в дни...

За столом мы просидели часа три, если не больше. Олег все рассказывал о Швеции, обращаясь в основном к Тане, а на меня поглядывал лишь изредка. Поначалу я умирал со скуки, а затем уставился в телевизор и переводил на них взгляд лишь для того, чтобы посмотреть, на каком расстоянии друг от друга они сидят, и не сократилось ли оно; когда удостоверялся, в очередной раз, что нет, не сократилось, струна облегчения, протянутая от одной стенки моего живота к другой и на которой как белье на леске висели все мои внутренние органы, делала судорожный всполох. И только когда я отворачивался к экрану, его диссонанс гасила голубоватая нить Ариадны, галлюцинирующая и заплетавшаяся в тысячи виртуальных фигур-клубков.

Все же я чувствовал, что так и не успокоюсь, если не узнаю наверняка, и ждал, когда же у меня появится возможность это сделать...

– Я вчера виделся с Субботиным.

– С Максом? Быть такого не может!

Голос Олега принял шутливый тон.

– Он нисколько не изменился. Я бы даже сказал, поглупел еще больше.

– Да ты что! – Таня расхохоталась, обнажив прелестные белые зубы, и хлопнула в ладоши.

– Точно тебе говорю. Знаешь, что он спросил меня о Швеции?

– Нет.

– Никак, говорит, не могу понять, почему вы все там такие состоятельные, если платите государству подоходные налоги под девяносто процентов. А я решил пошутить и говорю: “да нет, мы там с голоду помираем”. Макс на меня смотрит, очень долго так и внимательно, и вдруг говорит: “Врешь”.

Обоюдный взрыв хохота.

– Слушай, а есть еще у нас вино? – осведомился Олег.

Таня перевела взгляд на две пустые бутылки.

– На столе не осталось... Я пойду принесу из кухни.

Я понял, что случай, наконец-то, представился.

– Нет-нет, милая, сидите, не прерывайтесь. Я пойду, схожу за вас. Не возражаешь?

– Иди, – сказала она, и после этого мое лицо на некоторое время сохранило ее острый взгляд, который был бы почти испуганным, если не принимать в расчет его длительность – одна секунда.

Пройдя на кухню, я достал бутылку из шкафа и, прислушиваясь к смеху в соседней комнате, старался собрать его глазами на поверхности пеньковой пробки и, заставив центрифугировать, превратить в результате в удобную мишень, куда можно было бы вонзить штопор. Спираль уже начала крошить пробку, и тут я выпрямился и, стараясь делать как можно меньше шума, прокрался по коридору и заглянул в комнату. Олег уже пересел на другое место; он все так же весело болтал с ней, но был гораздо ближе; его правая рука обнимала спинку стула, и со стороны могло показаться, что на самом деле он обнимает ее за талию. Я перевел взгляд на ее лицо и сделал вывод, что она, скорее всего, нисколько не возражала бы против такого поворота событий.

– ...я ведь менеджер, и мне повезло, что меня посылали в командировки чуть ли не во все концы страны. Встречи, встречи... с одной стороны это очень хорошо, просто здорово, но...

– Что? – удивленный вопрос, едва ли не шепот.

– Я из-за этого чувствую себя так... как будто мне уже лет тридцать пять, кто-то съел добрый десяток с лишком.

– Ну, не может этого быть.

– Точно тебе говорю. А ведь нам всем еще и за двадцать пять не перевалило... Я многое повидал, понимаешь? Ты же знаешь, о чем я. Здесь дело не только в путешествиях...

– Знаю...

Я вернулся на кухню, чтобы открыть бутылку, но с трудом сумел это сделать – руки меня не слушались. Я знал, что ко мне подступает гнетущая апатия, возможно даже депрессия, и если я в таком состоянии выпью хоть одну рюмку, то тут же опьянею.

А что меня собственно удерживает?

Я принес бутылку к столу, и мы довольно быстро распили ее. Я продолжал слушать их слова, которые, как мне казалось, подернулись винной слюною, и, все так же продолжая смотреть на экран, очень медленно сползал по спинке кушетки в лежачее положение.

Слова, слова... слова... Мог ли я разобрать, о чем они говорили? Мне казалось, что да...

...нашу музыкальную шкатулку...Но мой папочка сегодня забрал ее отсюда... Ах, как жаль... как жаль... но ладно мы все равно уже подарили им целый пакет конфет и конфетти из кафе “Дежавю”... А знаешь, у меня есть подарок для тебя... Что это?.. Что за подарок?.. Я купила бритвенный набор для станка и за это отдала свои новые туфли... Ох, дорогая, а я купил тебе пряжки для этих туфель и отдал за них свой бритвенный станок...

Я открыл глаза и чуть приподнял голову. Где я? Вокруг была кромешная темнота, но что-то подсказывало мне, что сейчас еще не ночь. Возможно, где-то полодиннадцатого. Я поворочал плечами, и мою спину посетило осознание, что я все еще лежу на кушетке. Телевизор был выключен, шторы на окнах задернуты. Где Таня и Олег? Их и след простыл. Я был трезв, и в голове не шумело, потому что выпил я не очень много, однако я еще не способен был нормально соображать: в горле у меня пересохло, а глаза превратились в два жарких пустынных хрусталика, – и только когда я прошел на кухню и опорожнил стакан воды, почувствовал, что прихожу в норму.

Я должен их найти. Но где мне их искать?.. Помнится, сквозь сон я слышал о каком-то кафе... кафе “Дежавю”? Кажется, так, я почти уверен. Но было ли сказано о нем в связи с тем, что они собирались туда отправиться? Понятия не имею, но так или иначе это единственная зацепка, которая осталась у меня в руках. Звонить не буду, а то еще спугну дичь.

Кафе “Дежавю”... это Кутузовская улица... Я накинул куртку и вышел. Мне предстояло ехать на маршрутке две остановки, а затем пройти еще квартала четыре...

...Я свернул за угловой дом и мигом скользнул обратно: они были там, стояли на тротуаре, прямо возле дверей кафе, о чем-то болтали, но скорее всего уже прощались. Я осторожно высунул голову и принялся наблюдать за ними. Случайный прохожий чиркнул своей талией об мою, удивленно посмотрел на меня, но свернул на Кутузовскую, так и не произнеся ни слова. Таня и Олег поцеловались в щеки. Больше всего я опасался, что она отправится в мою сторону, – так и вышло; мне пришлось спрятаться в близлежащий подъезд и ждать, пока она пройдет мимо. Потом я быстро выбежал на Кутузовскую и стал лихорадочно искать глазами его фигуру. Есть, вот она! Олег перешел на другую сторону улицы и издалека напоминал теперь черного слона в дорожных шахматах. Я бежал до тех пор, пока расстояние между нами не сократилось до метров десяти – немногочисленные лица прохожих, мелькая передо мной затертыми от времени каменными масками, сваливались вниз, раскалывались на тысячи черепков и превращались в дорожную пыль – а затем резко замедлил шаг и следовал за Олегом очень осторожно, часто останавливаясь, а иногда даже прижимаясь к стенам домов.

Желтолицые окна, крошившие мою сетчатку сужающимся лабиринтом деревянных рам, казались новенькими глянцевыми наклейками, а сами здания напоминали декорации из фильмов середины шестидесятых, – было бы чуть светлее, они и вовсе превратились бы в обувные коробки; черные саблезубые облака, разрезали звездное тесто на тысячи жестяных формочек. Комнатные флюгеры, растущие из цветочных горшков, проектировались на улицу в дорожные фонари...

Мы петляли минут двадцать, но я еще рассчитывал, что он направляется к себе домой, однако чуть позже, представив проделанный маршрут, понял, что мои надежды не оправдались, и Олег просто прогуливался. Улочки становились все более неприветливыми и узкими; бетон дороги то и дело нарушался глубокими трещинами; людей вокруг стало заметно меньше. Я недовольно поеживался, но упорно шел следом, часто поглядывая себе под ноги, дабы не споткнуться и не наделать шума. Странно, у меня возникало чувство, будто я никогда еще здесь не был, а ведь я жил в этом городе с самого рождения и доселе предполагал, что исходил его вдоль и поперек.

Внезапно дома расступились, и мы вышли к железной дороге. Теперь я мог хотя бы приблизительно оценить, где мы находились: на противоположной от реки окраине города. Олег остановился у самых рельс; из-за их готического блеска его узкая, словно завернутая в ковер фигура из шахматного слона превратилась в черную стрелковую мишень. Я недоумевал, зачем он сюда пришел? Довольно странное место для ночных прогулок. Некоторое время Олег медлил, осматривался, а затем решительно направился вдоль полотна. Теперь я должен был сохранять особенную осторожность и отпустить его на более приличную дистанцию, ведь он мог в любой момент услышать чужой шорох гравия и обернуться. Я спрятался за деревом и продолжал свой путь только спустя полминуты. Изредка попадались нам на пути светофоры, но даже несмотря на то, что многие из них рассекали темноту разрешающими сигналами, я так и не услышал за спиною ни одного спотыкающегося ворчания поезда, ни электрического всплеска, взбегавшего по полотну, точно мурашки по спине, – словом, создавалось впечатление, будто они пропускали нас, и один раз у меня даже появилось желание посмотреть, сменился ли зеленый огонь на красный после того, как я прошествовал мимо, желание, которое я подавил с огромным трудом. Синих двухсигнальных светофоров, которые по росту не выше рельсового порога, – тех было еще меньше, но у стрелок своим созерцательным рентгеном они превращали колею чуть ли не во взлетную полосу...

Постепенно коченеющие деревья по бокам сменились гаражными постройками. Олег все не сбавлял шага, отмеряя каждым по полтора десятка гравийных камней. Один раз он сошел с полотна; я инстинктивно остановился, побоявшись, что он сейчас обернется, но тут же мое внимание привлекла оранжевая точка, которой он уступил место подобно тому, как ранее деревья уступили место гаражам. Поначалу я не мог определить, что это за точка, имевшая из-за ночи темно-фиолетовую примесь, но очень скоро она превратилась в железнодорожника. Он, видно, был сильно пьян, потому как, сидя прямо на рельсах, уткнул голову глубоко между коленей. Снова пришлось мне удивиться действиям Олега – его реакция на появление этого человека оказалась довольно необычной: он не прошел мимо, а остановился метрах в пяти и принялся осторожно разглядывать незнакомца, наклоняясь вперед и даже вытягивая шею, – так любопытный, но опасливый прохожий разглядывает большой целлофановый сверток, лежащий посреди тротуара, осторожно изучает, боясь обнаружить в нем труп, (и еще больше – что это будет его собственный труп). Я подозревал, что произойдет дальше и поэтому сел за шиповниковый куст, справа от колеи. Олег еще немного помедлил, затем подошел к железнодорожнику и, склонившись над ним, о чем-то спросил; несколько секунд их фигуры напоминали деформированный обух, и рыжая куртка как будто подпирала падающую матерчатую тубу настенного ковра. Сначала железнодорожник не мог понять, что происходит, а потом высоко поднял голову, начал что-то бормотать и указывать Олегу вперед, то ли на светофор, чуть поодаль выраставший из гравия красноглазым циклопом, то ли просто хотел указать направление, в котором ушли его собутыльники. Олег видно не слушал пьяного человека, а просто ждал, пока тот закончит говорить, но железнодорожник все не останавливался, и тогда Олег оборвал его и что-то спросил. Тот еще усерднее принялся рвать струну горизонта указательным пальцем, говорить достаточно громко, – но язык его заплетался, и в результате я четко услышал лишь одно-единственное слово – им оказалось обращение к Богу.

– Да что случилось? Ничего не понимаю! – воскликнул Олег.

Железнодорожник замотал головой, сокрушенно и безнадежно, и, смяв полы своей куртки, опять уткнулся носом в колени.

Олег в сердцах махнул рукой и направился дальше, но я все не выходил из своего колючего убежища, терпеливо ждал, и выпрямился в полный рост лишь когда он минул светофор.

Встреча с железнодорожником, как будто вдохнула в Олега странную нерешительность, – если раньше его походка была уверенной, то теперь все изменилось: он часто останавливался, и один раз закурил. Я начинал чувствовать скуку, перераставшую в усталость, – мне казалось, это приключение так ничем и не кончится; но в то же время здравые рассуждения, что он-де, в конце концов, направится домой, – (не заночует же прямо здесь!), – ободряли меня и прибавляли терпения двигаться вперед. Вскоре мы подошли к переезду, – совершенно пустому, потому что времени было уже около часа с четвертью, – и я вздохнул с облегчением: Олег свернул обратно в город. Почти полное отсутствие автомобилей позволило сворам бродячих собак дефилировать прямо по дорожным полосам; висячие светофоры переключились на желтый гармонический сигнал и теперь словно метрономы отмеряли музыку поднявшегося ветра.

Олег ускорил шаг и минут через десять мы, свернув на проспект, оказались в центре города. Ага, так вот где он остановился! “Корабельная” гостиница! Теперь у него не было квартиры в городе, так как в Швецию он, вероятно, переехал вместе с родственниками, (если таковые у него вообще хоть когда-нибудь были). Я почувствовал секундный соблазн зайти в неприветливое двухэтажное здание, подняться в Олегов номер и поговорить с ним прямо сейчас, но тут же призвал себя к здравому смыслу – я устал, – (он, вероятно, тоже), – и совершенно не был готов к серьезному разговору, мне следовало все как следует обмозговать, выработать правильную тактику поведения, а потом уже действовать. Я помедлил с минуту, наблюдая за окнами, затем развернулся и пошел в обратном направлении.

Ночью мне приснился странный сон: я снова оказался на рельсах, но ни Олега, ни железнодорожника нигде не было, и еще кое-что изменилось: светофоры... вернее, их количество... теперь их оказалось больше раз в десять. Они стояли очень близко друг к другу, иногда даже на рельсовых колеях, и я ходил туда-сюда, заглядывая в разноцветные глаза и табло-рот то одному, то другому. Одни иллюминировали и высвечивали на табло непонятные мозаичные фигуры, иные проявляли большую уверенность, не метались в мимической лихорадке и давали мне единственный сигнал, значение которого я, между тем, не в силах был разгадать.

А маленьких двухсигнальных светофоров-карликов и вовсе было бессчетное количество; киша и соединяясь в наземные фиалковые гирлянды, они простирались до самого горизонта и там уже вплетались в блистающе-зыбкий ковер ночного города.

2006-й март, 19-й день

Вадим позвонил мне часов в пять вечера. Он был взволнован, и голос его не предвещал ничего хорошего; попросил встретиться в кафе рядом со своим домом через полчаса.

– Скажи хотя бы вкратце, что ты узнал, – не выдержал я.

– Хорошо, скажу. Этот человек – Григорий Аверченко. Ее муж.

– Что?!

– Да, да, ты не ослышался. Оказывается, он никогда не погибал, а жив-здоров, и вернулся, чтобы забрать ее у меня.

Вот что рассказал мне Вадим, когда я пришел на встречу.

Утром, в девять часов утра он проснулся от того, что в прихожей кто-то поворачивал ключ в замочной скважине; он протер глаза, взглянул на чуть приоткрытую дверь своей комнаты и увидел, как на секунду узкую, мерцающую дневным светом щель заслонило платье Дарьи. Через пару секунд дверь открылась и тут же захлопнулась.

На счастье ночью Вадим заснул одетым, в кресле, и теперь, не теряя времени, мог следовать за своей девушкой.

Когда он вышел из подъезда, Дарья была уже в отдалении, на другой стороне улицы; проголосовала и взяла маршрутное такси. Вадим быстро остановил машину, проезжавшую мимо, и попросил водителя ехать следом.

Дарья вышла в самом центре города, в начале Суворовской улицы, затем прошла еще несколько кварталов и свернула к дверям кофейни.

За столиком у окна ее ждал вчерашний мужчина. Сейчас, наблюдая с улицы, Вадим мог тщательнее рассмотреть его лицо...

– Это был он, я абсолютно в этом уверен.

– Откуда ты знаешь? Дарья когда-нибудь показывала тебе его фотографию?

– Нет, я сам как-то увидел его изображение. У Дарьи есть кулон. Однажды она оставила его на ночном столике, среди своей косметики. Я открыл его и увидел фотографию, а под нею гравировку: Г. А.

– Да, – согласился я, – значит, и правда нет никаких сомнений. Но Боже мой, это же просто... просто... у меня нет слов... Что было потом?

– В кофейне они провели полчаса. Затем вышли на улицу. Я предполагал, что она отправится к нему, но ошибся – они поцеловались и попрощались. Я последовал за ним. Мы долго плутали – (он почему-то никак не хотел возвращаться домой, а решил прогуляться по городу, и, в результате, где мы только не побывали, даже на местной железной дороге!) – но все же когда-то это должно было закончиться. Он снимает меблированную комнату на южной окраине города. Я сумел выяснить адрес.

– Ты говорил с Дарьей, когда вернулся домой?

– Конечно. Я сказал ей, что следил за ней, и мне все известно...

“Что тебе известно?” – спросила она. В ее голосе слышался испуг.

“Этот человек твой муж. Григорий. Я узнал его”.

Она побледнела и долгое время не хотела ничего говорить, но потом, видно, поняла, что теперь отрицать что-либо не имеет смысла. Она сказала:

“Я узнала, что он жив две с половиной недели назад, – при этих словах лицо ее озарилось счастливым проблеском, но затем тотчас же сделалось совершенно серьезным – Дарья посмотрела на меня, и лишь когда я приметил сверкающую зеленую заколку, ту самую, которая пряталась в ее волосах и в день нашей первой встречи, я понял, куда перебежало счастье с ее лица, – я прошу тебя только об одном: мне нужно пожить здесь еще месяц. Потом мы с ним уедем”.

Бессмысленно было спрашивать ее, уверена ли она в своем выборе, – я видел, что совершенно ничего для нее не значу; все, что между нами было, моя любовь к ней, совместная жизнь – все это было забыто и разом перечеркнуто. Да, она любила своего мужа, и я должен был ее отпустить, но я не видел в ней никаких колебаний, а следовательно она всегда со мною лицемерила и просто боялась остаться одна.

Мне хотелось знать, зачем теперь, когда он объявился, ему понадобилась конспирация. Как ему удалось спастись и почему он дал о себе знать только сейчас? Я спросил ее.

“Вадим, я прошу тебя, если ты меня любишь, отпусти и не проси, чтобы я сообщила тебе больше”.

“Мне кажется, я имею право знать”, – возразил я.

“Это не моя тайна, пойми. Когда все будет закончено, возможно, я расскажу тебе”.

Возможно? Снова я, как и несколько дней назад, почувствовал рождающуюся во мне ярость. Меня ни во что не ставили, ни во что не хотели посвятить, да еще при этом просили об одолжении.

“Ты, наверное, хочешь сказать: если он тебе позволит, тогда ты расскажешь”, – произнес я, стараясь быть при этом как можно более резким и язвительным.

Дарья посмотрела на меня. Я видел, что мои слова ее задели; все же она попыталась избежать назревавшей ссоры и сказала очень ровно, чуть ли не мягко, (таким тоном она обычно разговаривала со своей престарелой матерью, по телефону, провод которого растягивался на тысячу с лишним километров):

“Вадим, давай не будем начинать то же самое”.

“Как ты сказала? – я сделал вид, что ошарашен ее спокойствием, – не хочешь продолжать? Нет, дорогая, мы еще как будем продолжать. Еще как будем...”

После этого я по-настоящему взвился, и меня было уже не остановить. Я кричал, чтобы она убиралась ко всем чертям – я не позволю ей больше играть со мной, не позволю остаться в моем доме ни на минуту, пусть не рассчитывает, – кажется, так я говорил; она дала мне пощечину – думала, вероятно, что после этого я утихомирюсь, но это только еще больше меня раззадорило – я схватил ее за плечи, стал трясти и при этом все продолжал кричать, теперь уже совершеннейшую бессмыслицу вперемежку с чудовищными проклятиями. Вдруг что-то сверкнуло в разгоряченных извилинах моего мозга. Я прижал Дарью к себе и начал срывать с нее блузку. Понимая, что я собираюсь с ней сделать, она начала вырываться и звать на помощь; заколка слетела с ее головы и упала на пол; волосы растрепались, и на меня хлынуло жасмином... Вероятно, я действительно сделал бы это, но вдруг что-то произошло – я даже сам не могу точно сказать, что это такое было; я почувствовал внутри себя некие странные приближающиеся шаги, разом снявшие с меня всю горячность и заставившие меня ослабить хватку... Это было похоже... – Вадим остановился, прищурился и в раздумье обвел взглядом помещение кафе, – ты не смотрел в детстве один странный мультфильм про человека, который шел на работу: по улице, потом сел в автобус, и все это время внутри его живота просвечивал еще один человек, абсолютный его двойник, только размером в десять раз меньше, почти что гомункулус, несчастный гомункулус при всем при том – видишь ли, он повторял все то же самое, что делал его хозяин – так же шел, только как будто на одном месте, ибо так и не выходил за пределы живота, – но как только большой человек где-нибудь останавливался – на автобусной остановке или же случайно встретив на тротуаре хорошего знакомого – маленький все время запаздывал и ударялся о мягкие стенки туловища?.. Нет, не помнишь такого мультфильма? Ладно. Но это настолько угнетало его, что он начинал рыдать и приходил в себя лишь тогда, когда большой продолжал свое размеренное шествие по ровной дороге. И никогда не мог маленький взять дело под свой контроль. Но на самом деле это неправда – ведь в тот момент, когда я, пребывая в полном беспамятстве, навалился на Дарью, этот маленький человек, другой Вадим, живущий внутри меня, победил и заставил отступить, несмотря на то, что переживал не меньше моего. Я уверен, что услышал именно его шаги, понимаешь?.. Павел, знаешь, я думаю, в каждом из нас живет вот такой вот маленький двойник нас самих. Только значит он далеко не одно и то же. И всегда старается взять дело под свой контроль, но редко удается. Я думаю, если бы этот человек вырос и заполнил все оставшееся пространство внутри... нам ровно ничего не нужно было бы менять в себе после этого.

Минуты две мы сидели молча. Я внимательно наблюдал за ним и вдруг понял, что сейчас, в этот самый момент совершенно не могу описать Вадима словами, (а изобразить рукой – и подавно). Не подбирался ни один эпитет.

Я спросил:

– Где сейчас Дарья? У тебя дома?

– Да... когда я отпустил ее, она зарыдала – просто от испуга, а не от тех страданий, которые были во мне, – и убежала в свою комнату.

Что ты теперь думаешь делать?

– Мне нужно только одно: наведаться к Григорию и заставить его ответить на интересующие меня вопросы.

– Предположим, ты узнаешь, а что потом? Отпустишь ее с миром?

– Да. Если ей нужно пожить у меня еще какое-то время – пусть. Я не буду препятствовать.

Я прекрасно видел, что сейчас он кривит душой и надеется отыскать способ оставить Дарью около себя. Неразделенная любовь всегда обращается эгоизмом, если только его не успеет перебороть великая гордость. На языке Вадима это, наверное, выглядело бы следующим образом: большой человек целиком взял под свой контроль маленького. Не очень он следовал собственным выводам, что все должно быть наоборот.

– Итак, ты поможешь мне?

– Конечно.

Я сказал “конечно”, но думаю, должен был сказать просто “да”, ибо в том случае, если бы он признался в своих истинных намерениях, я стал бы его отговаривать.

В гостиничном холле я спросил, где остановился Олег Строганов.

– Номер 207, – ответил мне “reception”, посмотрев в журнал.

Я поднялся на второй этаж и позвонил в дверь; открыли мне не сразу, – только спустя минуту Олег появился на пороге, в серой майке и тренировочных штанах, зевающий, но с веселыми искрами в глазах. Вид его был настолько домашним, что это меня, признаться, обезоружило. Я готовился к бою, а он так ловко остудил весь мой пыл.

– Привет, проходите.

Я молча прошел в комнаты.

– Неплохо я здесь устроился, а? Хотел даже люстру в ванной сменить, но мне сказали – не положено. Я же не комнату снимаю у старушки. Да я и все забываю, что приехал-то ненадолго... А еще говорили, что...

– Вы действительно нисколько не удивлены моему приходу или только делаете вид? – оборвал я его.

Олег опустил голову и рассмеялся. Его борода уперлась в грудь.

– Нет, на самом деле не удивлен. Я даже больше скажу: я ждал вас со дня на день.

– Неужели? Тогда вы, возможно, знаете, о чем я хочу поговорить с вами?

– Да, знаю. Прошу вас, оставьте свой недружелюбный тон. Садитесь вон в то кресло, я принесу вам чаю.

Он открыл балконную дверь и на минуту исчез за ажурной занавеской, а когда появился снова, в руках у него был поднос с узкими стаканами, которые, подобно мензурам, извергали из себя апельсиновый дым.

– Итак, вы пришли поговорить о Татьяне.

– Совершенно верно, – я чуть откинулся назад и выпрямил ноги, – происходит нечто, и я хочу знать, что именно.

– Я...

– Позвольте вас спросить, зачем вы вообще сюда приехали?

– По делам. Кажется, я говорил при первой нашей встрече, – просто ответил он.

– По каким делам? Вы приходите к нам чуть ли не каждый день.

– Слушайте, давайте говорить напрямик. Неужели вы действительно думаете, что она вам изменяет со мной?

Короткая пауза.

– Нет, – произнес я очень тихо, – если бы я так думал, знаете, что бы я сделал?.. – внезапно голос мой задрожал, а кулаки сами собою сжались в два граненых камня. Я почувствовал, что бледнею.

– Знаю. Вы ведь ее любите, и это взаимно. Как вы можете сомневаться? Но ведь таким простым вопросом мне вас не переубедить. Вы хотите знать, было ли что-нибудь между нами раньше, но если я отвечу “нет”, все равно до конца мне не поверите. Пожалуй, дойдет до того, что вам легче будет услышать положительный ответ. Но разве дело в ней или во мне?.. Вы хотите, чтобы ее у вас украли.

– Как интересно. И зачем же мне это нужно?

– Для того, чтобы творить. Вы видели хоть одного настоящего художника, композитора или писателя, который творил бы, потому что ему хорошо? Потому что он бесконфликтно счастлив?

Тут я почувствовал то, чего боялся более всего – симпатию к Олегу. Но он действительно понимал суть того процесса, о котором говорил, – я не мог этого не признать.

И все же я возразил:

– У каждого свой подход. Слишком самонадеянно делать такие обобщения.

– Возможно, – согласился он, – но все же я зацепил правдивую струнку, разве не так? – Олег помолчал, а потом вдруг произнес, – она уже многое успела рассказать мне о вас.

Я внимательно посмотрел на него.

– В каком смысле? Что именно она вам рассказала?

– То, что кроме нее у вас никого нет.

– Только это?

– Нет... Послушайте, исполните одну мою просьбу, хорошо? Вам ничего не стоит... – он вдруг указал мне на стенные часы – усатую пластмассовую таблетку, висевшую слева, под самым потолком, – ...взглянуть на них.

– Ну и что? – спросил я, решив поначалу, что у него какое-то дело, и он хочет меня выпроводить, как выпроваживают от телевизора маленького ребенка, когда подошло время ко сну.

– Не кажется вам, что они идут назад?

Я еще раз пригляделся, но потом заметил лукавый взгляд Олега и почувствовал некую странную игру, которую он пытался вести со мной.

– Нет, не кажется, – произнес я сухо. Что это была за игра? Он старался уйти от разговора? Непохоже. Или хотел показать, что знает обо мне гораздо больше, чем я думаю? Но это слишком скудная цель.

Олег произнес:

– Таня привыкла мне многое рассказывать. Многое – так уж повелось. Мы с ней друзья, а вот что касается остальных – она никому не доверяет историю своей жизни, которая, между прочим, была не из легких. Скажите... – он посмотрел на меня, – за что вы, собственно, полюбили ее?

– Как...

– Не волнуйтесь, – он улыбнулся и похлопал меня по колену, – лишь одно я хотел сказать этим: вы и сами о ней мало знаете, а, стало быть, подтверждается то, что я говорил до того. Быть может, вам стоило бы волноваться – раз уж она доверила мне больше? Нет, я так не думаю, ибо, как я уже говорил, так просто повелось, а что касается вас – если бы вы сильно настояли, уверен, она тоже открыла бы вам свою душу.

Что тут скажешь – его слова звучали убедительно, и я не мог не смягчиться.

– О чем все-таки идет речь?

– О вас, только о вас. Вы полюбили ее по какой-то другой причине, мне неизвестной, но я и не хочу ее знать – это не мое дело.

– Так ли уж нужна причина?

– Верно. Не нужна. Однако из того, что она мне говорила, я делаю вывод, что вас стоит предостеречь. Видите ли... когда мы с Таней еще вместе учились, она встречалась с одним человеком. У них все было хорошо, но один раз он приревновал, и она довольно быстро бросила его. А знаете почему? Она всегда, всегда хотела быть свободной.

Я усмехнулся.

– Не к вам ли он приревновал?

– Ну вот опять вы начинаете! Нет, не ко мне.

– Ладно... хорошо.

Он продолжал.

– Вам следует вести себя совершенно иначе, если не хотите потерять ее. Зачем вы, к примеру, начали ссориться с ней сегодня?

– Вам и это известно?

– Ну а как же? Она позвонила мне и рассказала. Вы все никак не желали ей верить и, в конце концов, даже набросились на нее.

Тут мне стало совершенно ясно, что я и правда ошибался: если между ними было бы хоть что-нибудь или существовал действительный к этому посыл, она после такого эпизода просто ушла бы к нему, а не стала звонить по телефону и рассказывать о нашей ссоре. Во мне боролись ревность и здравый смысл, но...

...В конце концов победил последний. Очевидно, Таня доверяла этому человеку, как обычно доверяют близкой подруге, (вот оказывается кто ее настоящий друг!), а стало быть, мне бессмысленно было препятствовать их общению и лучше всего пойти на сближение с Олегом. Сумел бы я так скоро и невзирая на те странные явления, которые стали происходить после его приезда, (я имею в виду внезапное исчезновение из моей квартиры в самый первый день, а затем еще противоестественно быструю перемену его облика), изменить свое отношение? Да, он был мне не очень приятен, но я должен сделать над собой усилие, иначе потеряю самого дорогого мне человека. Я сказал Олегу, что сожалею о произошедшей ссоре.

– Несмотря на то, что вы серьезно ее обидели, я думаю, стоит вам только извиниться перед ней и все будет забыто.

– Это она вам сказала?

– Нет. Но я чувствовал это по ее голосу.

С минуту мы сидели молча. Потом я произнес, (это был не вопрос, но утверждение):

– Вы очень давно с ней знакомы.

– Да. С тех самых пор, как она приехала сюда. Чуть позже я стал заниматься музыкой, играл в рок-группе на соло и на басах; у меня не шибко получалось, но Таня всегда была рядом и говорила: “Давай, Олег, дерзай. Я верю в тебя”, – он усмехнулся собственным воспоминаниям, – впрочем, она говорила так всегда – за что бы я ни брался. Но она сама любит музыку, и когда у меня не ладилось, она тоже принимала участие в выступлениях нашей группы, пела. Она хорошо поет. Вы и этого не знали?

– Нет, – я покачал головой.

– Ну вот видите. Попросите ее спеть как-нибудь.

– Хорошо, – я чувствовал себя обманутым, но с положительной точки зрения; я говорю о том, что Таня открылась мне по-новому, а я-то думал, ничего такого уже не произойдет, и даже если я и плохо знал ее прошлое, так бы оно и оставалось.

Я сказал, что мне пора уходить. Когда мы были уже у дверей, Олег сообщил:

– Через некоторое время я уеду. (Самое большее, пройдет еще недели две). Но пока я здесь, прошу вас не препятствовать нашим с не встречам.

– Не буду.

– И главное, не ссорьтесь с нею больше. Не ищите повода, если действительно хотите продлить с нею отношения. Таня не будет смотреть вам в рот и не уступит.

Я улыбнулся, пожал ему руку и сказал, что помирюсь с ней сразу, как приду домой.

Глава 4

Сегодня в полдень я увидел, наконец, (или думаю, что увидел), тот самый апогей, ту вершину, достигнув которой птица перестает быть собой, ибо, умаляя всякий триумф, она чувствует такой голод, что съедает собственные крылья и превращается в ущемленное облако, не парит, а двигается уже еле слышно и с безнадежностью в седых локонах созерцает. Вот так созерцал меня сегодня человек, стоявший по ту сторону оконного квадрата. Я увидел этого субъекта еще до того, как приступил сегодня к работе – повернулся и посмотрел в окно – я не мог сначала поверить, что на меня могут смотреть снизу, стоя на тротуаре и увидеть нечто за темнеющим от расстояния стеклом, но потом все же понял, что этот долгий и безнадежно умаляющий взгляд единственного глаза был обращен именно ко мне; человек смотрел на меня так, будто между нами простиралась железная решетка, строительство которой я уже завершал, завязывая последние прутья в узел, словно шнурки, спрятав пару ботинок за спиной. Я не подозревал, что результат, вернее предрезультат, подступ, будет резко контрастировать с той разгонявшейся паникой, которая наблюдала меня в течение последних дней; и в то же время я прекрасно понимал, что изменился лишь наружный ее характер, а внутреннее содержание еще более участилось, ввергнув самое себя уже в область бессознательного. Пожалуй, это было похоже на то, как человек, надрывая свое тело электрическим током и прогибаясь назад так часто, что это перестают замечать сторонние глаза, летит по виртуальному коридору...

Да, я знал, что в людях ничего не изменилось; все подходит к своему завершению, и лишь тогда это, быть может, произойдет. Но изменятся ли они с качественной стороны? Если приглядеться, я, наверное, мог бы увидеть на сетчатке застывшего посреди улицы человека отражение своего деда или кого-то еще, отнятого у меня течением жизни – вором, залезающим в твой карман так глубоко, что в руке его остается не кошелек, а сердце. А может быть лица ушедших слились, образовали нечто общее, и результат на сетчатке напоминает примерно то, что видел я еще давно, во время своих ночных прогулок на катере. Все дело в том, что тот, в чьем глазу это лицо могло отразиться, никогда бы не узнал о нем и не разделил бы моей ненадежной любви.

Возможно поэтому я недолго смотрел на застывшего и умолявшего меня взглядом субъекта. Я сошел с окна и, заслонив собою холст, принялся за работу; выводил цветными мелками линии под углом, все больше и больше прикладывая усилий к тому, чтобы придать им отклик дальнего эхо.

Работал я с полчаса, а потом все же не удержался и снова нашел на окно. Их стало двое! Два профиля, обращенные друг к другу, стояли близко-близко; чем-то напоминали они идолов с обложки “The division bell”, последнего альбома Pink Floyd, слыхали о таком? Вот только они не спорили, и рты их были замкнуты, – пожалуй, не до того им было, чтобы спорить; два человека стояли на тротуаре и смотрели перед собой, но из-за отсутствия перспективы – будто бы на пятый этаж...

И тут меня посетило соображение, еще больше меня уверившее, и, в то же время, в очередной раз подтвердившее исходную причину паники и следствие, поддержавшее ее. Ведь когда я проживал у Великовского, мог видеть через окно – даже только второго этажа, а никак не пятогонебо, звезды, зеленую мозаику листов на деревьях с черенками-лабиринтами – и все. (Не представляю, были ли в этом законы плоскости, но, во всяком случае, так бы нарисовал это ребенок). Почему же я теперь вижу улицу? Моя работа на холсте дает первые результаты? Но я видел улицу именно таким образом еще и в первые дни своего пребывания в плоскости этой квартиры, когда сломался фургон “Скорой помощи”. Так. А что я помню после того момента, когда Берестов только привел меня сюда и сказал: “Располагайтесь”? Находил ли я на окно? Наверняка, но, видимо, не так много раз, чтобы потом сообразить о перемене, а теперь мне действительно кажется, что сначала я видел через окно только небо – больше ничего.

Почему же это простое заключение не посетило меня много раньше? Выходит, я и сам менялся на глазах.

Найдя в очередной раз на картину, я к своему удивлению почувствовал, что не могу дальше писать, пренебрегая людьми на улице, смотревшими на меня. Но это происходило не от того, что мне хотелось пойти на попятную и выполнить то, о чем они меня так умоляли, – нет! В том, как эти два человека выглядели в совокупности, я приметил очень странную, и оригинальную идею-позицию. Я подумал, что если соединить две наклонные стороны носа, смотревшие наружу, тогда получится весьма необычная конфигурация. Почему мне казалось, будто что-то в ней такое есть, и, помимо всего прочего, я должен и дальше следовать в этом же направлении? Трудно объяснить. Возможно, эти два объединенных лица являлись для меня кусочками воспоминаний; соединившись, они явили бы именно ту истину моего прошлого, которую я теперь так искал для того, чтобы вставить ключ.

Я снова нашел на картину, подобрал кисть и принялся выводить нос в новом его выражении. Когда работа была закончена, я понял, что получилось очень неплохо, и решил объединить теперь полугубы. Разумеется, я снова должен был посмотреть в окно, дабы отразить их на холсте как можно достовернее, и тут произошло событие на некоторое время вызвавшее во мне смущение: профилей на тротуаре теперь стало три, к первым двум добавился еще один, женский. Не то, чтобы я не ожидал этого – наоборот, вполне логичное развитие событий, – и все же да, я усомнился в правильности своей находки и испытал настойчивый укол в самый центр живота.

Поборов в себе неуверенность, я принялся рассматривать полугубы первых двух, а вскоре, когда идолов снова стало четное количество, по какой-то причине почувствовал невыразимое облегчение...

В продолжении дня профили-идолы размножались, словно карты из колоды, перевернутые рубашками вверх, во власти умелых рук сдающего, а я сливал их на холсте.

В довершение ко всему я присоединил Великовскому вторую половину лица.

2006-й март, 19-й день. (Продолжение)

Вечер

Узнав, что мы навещали Григория и то, что наше пребывание у него в квартире закончилось грубой ссорой, Дарья закатила Вадиму скандал. Она кричала, что он не имеет никакого права вмешиваться в их жизнь, Григорий любит ее, поэтому и вернулся. Вадим назвал ее дурой: этот человек инсценировал свою гибель, потому что задолжал денег, обманул Дарью, растоптал, причинив ей невыносимые страдания, а теперь, видите ли, ему захотелось спокойной жизни: он расплатится, заберет Дарью, и они будут жить счастливо где-нибудь на солнечном берегу Средиземного моря. Чепуха! А люди, которым он должен? Ходят слухи, что это настоящая мафия!

– Неужели ты готова дать ему еще один шанс? Он играет с тобой и опять обманывает, – сказал Вадим. Они были на кухне, а я наблюдал за ними, стоя в коридоре. Вадим прошел туда, не раздеваясь и не сняв обуви; Дарья стояла перед ним. Заколка все еще валялась на полу, под ногами – ее до сих пор так никто и не поднял.

– С чего ты это взял?

– Да с того что если бы он говорил правду, то давно бы уже расплатился с этими людьми, и вы уехали бы. Зачем он тянет, да еще и попросил тебя на некоторое время остаться здесь?

– Иди к черту. Тебя попросили об одолжении, а остальное не твое дело. Раз не хочешь выполнять, я ухожу.

Она направилась в свою комнату. Больше всего я боялся, что Вадим пойдет на попятную и начнет уговаривать ее остаться – так и вышло, он пошел за ней следом.

– Куда ты? – спросил я, перегородив ему дорогу.

– Оставь меня, я должен с ней поговорить.

– Зачем?

– Я сказал, оставь меня.

– Как угодно...

Он ушел, а я достал из шкафа вино, сел за стол и пока пил, слышал, как из соседней комнаты доносились их приглушенные голоса. Он убеждал ее остаться, говорил, что всегда готов ей помочь и прочую ерунду.

– Зачем тебе все это? – сказала Дарья, по всей видимости, не прекращая собирать вещи, ибо ее вопросу сопутствовал скрип открывающегося шкафа.

Ответ последовал не сразу. Я знал, что в Вадиме борется огромное количество внутренних сил. Он любил Дарью, и ему было наплевать на то, каким способом оставить ее возле себя, но в то же время он не мог сказать это напрямую, ибо его выбросили за борт. В конце концов, когда он почувствовал, что молчание затянулось, начал что-то лепетать, очень тихо, я уже не слышал, а минут через пять она появилась в прихожей и попросила меня закрыть за нею дверь.

Когда я вошел в комнату, он сидел на ее кровати, опустив голову, – точно как все люди, у которых украли любовь.

– Советую тебе отступить... – сказал я тихо, и все не сводил с него взгляда.

Он ничего не ответил, и даже поза его не изменилась. Мне не нравилось это молчание.

Первое, что я сделал по возвращении домой, открыл двери спальни и поднял заколку Татьяны, оброненную у самого порога. Затем прошел в студию – Таня была там, и я чувствовал запах жасмина...

___________________

Я знал, что застывшие профили за моим окном – это предзнаменование, которое представит все в ином свете, – а ровно этого я и добивался. Я пошел по наитию и, как мне казалось, отыскал в результате верное решение.

На следующий день они исчезли – кто-то убрал их с улицы подобно тому, как антиквар убирает в шкаф статуэтки. Я снова писал, но чувствовал, что внутри меня что-то изменилось: тело конвульсировало, а глаз заставлял выводить очень странные линии, рождавшие такую совокупность, какой я никогда раньше не видел. Я так увлекся, что не прерывался на отдых, меня даже не мучил голод. Только к семи часам вечера что-то остановило мою руку – думаю, это тоже было наитие; я отложил кисть и, найдя на кровать, мгновенно отключился, точно свет, источник которого спрятали за рампу.

2006-й апрель, 3-й день

Я очень хочу написать, что у Вадима все так же хорошо, как у меня, но не могу, – просто смелости не хватает. Больше двух недель не садился за дневник, – (иногда мне вообще хочется бросить его; я не понимаю, зачем все это пишу, но потом моя тетрадь со стертыми по краям буквами и превратившаяся от давления локтей в гармонику, снова уговаривает меня взять ручку), – в результате накопилось много всего любопытного.

Я подозревал, что Вадим так и не отступит, будет продолжать отыскивать способ оставить Дарью у себя, а теперь даже выясняется, что чем больше терпит он неудач, тем упрямее становится. Стоило ему хоть один раз забыть о гордости, и он очень быстро утратил ее целиком.

20-го марта, то есть на следующий день после ссоры, он заявился к Григорию с извинениями; тот принял их, но скорее равнодушно, чем даже холодно, после чего Вадим попросил его позвать Дарью.

– Она ведь у вас, не так ли?

– Зачем она вам нужна?

– Я хочу извиниться и перед ней тоже, – сказал Вадим.

– В этом нет необходимости. Я передам ей ваши извинения, если вы так этого хотите, а теперь я прошу вас уйти.

Вадим принялся настаивать; он говорил Аверченко, что прожил с его женой достаточно времени, чтобы заиметь друг перед другом какие-то обязательства, и теперь он просит не так уж много. Увещевания длились недолго: думаю, Григорий решил, что самый простой способ “избавиться от докучливого субъекта”, – это выполнить его просьбу. Через минуту Дарья появилась на пороге. Вадим сказал, что ему стыдно за свое поведение, а затем предложил Дарье снова перебраться к нему.

– Мы благодарим вас, но это лишнее, – тут же вмешался Аверченко, и стал уже закрывать дверь, но Вадим успел схватиться за нее рукой.

– Но ведь учитывая ваши неприятности, ей действительно опасно здесь находиться – вы и сами это знаете.

– Опасно? Ничего подобного. Извините, теперь мы не нуждаемся в вашей помощи.

– Но что же изменилось? – поинтересовался Вадим.

– Я не собираюсь вам это объяснять. Прощайте, – и захлопнул дверь.

Этот эпизод Вадим пересказал мне в тот же день при нашей встрече. Что я мог сделать? Стоило ли и дальше пытаться убедить его отступить? Я уже понял, что он меня ни за что не послушает, а если я напомню ему о гордости, попросит убраться ко всем чертям. Я спросил его, что он теперь собирается делать.

– Я верну ее, – ответил он.

– Ты будешь бороться за человека, который тебя ни во что не ставит?

Вадим бросил на меня секундный взгляд, и я понял, что мои слова угодили в цель. Но он тут же взял себя в руки и, помедлив немного, произнес:

– Я не позволю ей уйти от меня так.

– Это бессмысленно, – сказал я.

– Мне плевать. Я найду способ вернуть ее.

Днем позже ко мне зашел Мишка. Он стал расспрашивать меня, куда я исчез и почему не звоню.

– У тебя неприятности?

– С чего ты взял?

– Калядин сказал, что ты пребываешь в плохом настроении.

– Калядин? – переспросил я, словно бы не мог понять, о ком идет речь, но на самом деле старался сообразить, когда это Павел успел сделать обо мне такое заключение, и тут вспомнил, что на днях встретил его на улице, – ах, да... но он ошибся, у меня все в порядке.

– Послушай, мы ведь с тобой друзья, и всегда и во всем друг другу доверяли...

– Разумеется, – я перебил его, и он удивленно покосился на меня; конечно, мне стоило согласиться, но только не обрывая его на полуслове, а теперь, поскольку я совершил тактическую ошибку, Мишка и сам почувствовал неладное – ведь он всегда только казался простачком, а на самом деле интуиции у него было хоть отбавляй; тем более, это касалось людей, которых он хорошо знал.

По лицу его скользнула легкая тревога, а потом он продолжал:

– ...поэтому если у тебя что-то случилось, я всегда готов помочь.

– У меня все в порядке, – твердо повторил я.

Он изучал меня с минуту, потом вдруг осмотрелся по сторонам и спросил:

– А где Татьяна?

– Ушла в клуб. На рок-концерт.

– Одна?

– Нет, с другом. Я задержался, но теперь как раз собираюсь к ним, – я подошел к вешалке.

– Хочешь, я пойду с тобой.

– Лучше не надо. Я уже позвонил им и сказал, что приду один.

– Все же я не понимаю, почему мне нельзя...

– Послушай, – я повернулся и взял его за плечи, – не обижайся, ладно. У меня действительно все хорошо.

– Прости, но я этого не вижу.

– Хочешь, приходи к нам на днях, – предложил я, игнорируя его слова, – но сегодня я действительно не могу.

– Хорошо, когда?

– Еще не знаю, – я снова отвернулся, – я позвоню тебе завтра и скажу все точно.

В клубе я их не нашел; бармен сказал, что белокурая девушка и мужчина с бакенбардами ушли четверть часа назад.

Я тут же позвонил Тане, но ее телефон был выключен. Я снова обратился к бармену:

– Вы не знаете, куда они отправились? Может, слышали из разговора?

– Нет, ни слова.

Я понял, что мне остается только гадать, и после недолгого раздумья решил попытать счастье и поехать в гостиницу. Я не ошибся – выйдя минут через пять на центральном проспекте, я увидел Олега, стоящим у винной лавки напротив отеля. Я не обратил особого внимания, когда бармен сказал о “человеке с бакенбардами”, но теперь обнаружил, что вид Олега снова изменился, – (слава богу, не так сильно, как в прошлый раз, иначе я вряд ли сумел бы узнать его издалека), – помимо этих самых бакенбард, я заметил немного переменившийся оттенок волос: из черных они сделались темно-каштановыми.

– Ей-богу, Олег, на вас посмотреть – и впрямь вообразишь, будто вы от кого-то скрываетесь.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

– А-а, это вы? Скрываюсь, говорите? Понятно, вы о моей переменчивой внешности.

– Я, быть может, и раньше сталкивался с чем-то подобным, – знаете, каких только эксцентричных людей ни встретишь среди художников: они делают себе пирсинг, отращивают или остригают волосы, пользуются косметикой, – но чтоб такая быстрая перемена имиджа, – нет, подобного я еще не видел.

– Вот поэтому я и не художник, – сказал Олег.

Я рассмеялся.

– Извините, что не дождались вас в клубе.

– Пустяки, – отмахнулся я, делая вид, что совершенно не встревожен.

– Мы хотели позвонить вам, но у Тани сел телефон. Слушайте, вас устроит “Кларет”?

– Что? – не понял я.

– Я говорю о вине, – Олег взял бутылку с прилавка и передал ее мне.

– Да, вполне, если мы собираемся пообедать. Таня осталась у вас в номере?

– Да.

– В таком случае, давайте поспешим к ней, она, наверное, уже заждалась.

Я понимал, что Вадим может совсем потерять голову и наделать глупостей, поэтому решил как можно чаще наведываться к нему, – так я мог если не контролировать ситуацию, то хотя бы попытаться предотвратить нежелательное развитие событий. Вот что я выяснил, зайдя к нему через два дня. Возможно он, зная мою позицию, не стал бы рассказывать об этом сам, но поскольку я этим интересовался, его резонное желание с кем-нибудь поделиться одерживало вверх.

– Я установил наблюдение за домом, – сказал он.

– С какой целью?

– Хочу выследить его и узнать, что на самом деле стоит за этим возвращением, и говорил ли он нам правду.

Я сказал, что если и да, то, наверное, действительно не всю, – в этом Вадим прав. Ну а что потом?

– Если он ведет какие-то махинации, я расскажу об этом Дарье, и она бросит его.

– Не уверен, – произнес я с сомнением, – она упряма, точно так же, как и ты.

– Упряма, говоришь?

Даже не обратив внимания на окончание моей фразы, Вадим задышал полуоткрытым ртом и, покраснев от напряжения, резко встал со стула. Его лоб искромсали глубокие колеи, на которых как на струнах играли два чернобровых смычка. Я не ожидал этого внезапного порыва и смотрел на Вадима широко открытыми глазами.

– Если она и тогда меня не послушает, я его... – он осекся и тут же взял себя в руки, – я видел его вчера...

– Ты его видел?

– На улице перед его домом. Он вышел, чтобы что-то купить в лавке напротив, и когда заметил меня... ну, можешь представить себе его реакцию... Короче, он спросил, какого черта мне тут надо. А я... я собирался поговорить с ним, но уже более настойчиво. Хотел добиться от него правды. Он сказал мне убираться ко всем чертам и... если он меня еще здесь увидит, все ребра мне пересчитает, – ну что-то такое, – Вадим невесело рассмеялся, и, готов поклясться, в этот момент я уловил в его взгляде сумасшедший блеск, в котором было что-то сродни холодному бенгальскому огню.

– Лучше не связывайся с ним. Аверченко может быть опасен. Разве факты не говорят в пользу этого?

– Чепуха, – после своего полуминутного порыва, Вадим уже совершенно успокоился и сейчас только качнул головой, коротко и даже презрительно.

– Нет, не чепуха. Послушай меня...

Я наклонился вперед всем телом, но он даже не дал договорить мне очередное предостережение: его скулы заработали интенсивно и жестко, оставляя на коже короткие вмятинки, странно похожие на те, которыми время жестоко отмечает лицо человека.

– Знаешь, Павел, если тебя что-то не устраивает, можешь идти отсюда на все четыре стороны – я тебя сюда не звал, понял? Я уже сказал: Дарья останется со мной, я буду за нее бороться, – и точка.

Дальнейшее развитие событий показало, что упорство моего приятеля не поскупится даже на борьбу с опасностью для жизни. Продолжая слежку за Григорием, он играл уже более осторожно и тщательно укрывался от любого случайного взгляда, которым могли обнаружить его два человека, рождавшие в душе столь рознящиеся чувства. В конце недели приложенные усилия получили вознаграждение, (если только можно дать подобное определение финалу всей этой истории).

2006-й апрель, 4-й день

В это позднее утро, когда Вадим уже добрые два часа занимал свой наблюдательный пост у дома, где остановился Григорий, тот вышел из подъезда и направился к центру города. На Кутузовской улице он зашел в небольшой магазин под названием “Дежавю”. Вадим остановился перед дверью и стал внимательно наблюдать за тем, что происходило внутри; он чувствовал уже, что, вероятнее всего, именно теперь приблизился к разгадке. В ушах его ожесточенно пульсировала кровь, и на несколько секунд он даже потерял всякую осторожность: подойдя к двери вплотную, Вадим неприкрыто следил за Григорием, который, стоя к нему спиной, о чем-то разговаривал с продавцом за прилавком, – словом, его вполне могли заметить, но в следующий момент он все же опомнился, и когда Григорий развернулся и направился к выходу, был уже на приличном расстоянии. Аверченко обошел магазин и, очутившись на заднем дворе, застыл в ожидании под козырьком черного входа, соединенным со стеной косыми железными прутами. Теперь Вадим прятался за углом; двор был пустынным, грязным и фигуру Аверченко закрывала для него сваленная тут же куча отсыревших картонных коробок.

Дверь скрипнула, и из-за нее показался толстый человек, небольшой, но внушительный, в темных очках и с золотыми карманными часами, цепочка которых свисала у него из правого кармана на бедро, – впрочем, все эти детали Вадим сумел увидеть чуть позже, когда Аверченко вздрогнул и отошел от двери на добрые три метра, а толстяк молча и уверенно приблизился к нему вплотную.

– Ну... вы достали фотографию?

Уверенный смех толстяка.

– Разве это очень сложно? Завтра в восемь вечера он будет ужинать в ресторане “Зеркальный шар”. Вы должны быть там и... ну, словом, вы знаете, что нужно делать.

– Я хочу, чтобы это было последний раз. Я вернулся выполнить свои обязанности и взамен хочу только одного – покоя. Мне надоело прятаться.

– Вы уже и не спрячетесь.

Аверченко побледнел.

– Что, черт подери, вы хотите этим сказать?

Толстяк снова рассмеялся, но на сей раз более сдержанно.

– Без нервов, мой друг, без нервов. Если не будете сохранять душевное равновесие, ничего у нас не выйдет. А если проколитесь, ну, тогда... – толстяк сделал внушительную паузу, и Григорий вздрогнул, – ладно, ладно, не бойтесь. Все будет хорошо. Пистолет еще остался у вас?

– Да...

* * *

Вадим позвонил в дверь, потом еще и еще, но его настойчивость была вознаграждена лишь через полторы минуты: резкий поворот дверной вертушки, и Дарья появилась на пороге, в розовом халате, с мокрыми растрепанными волосами.

– Что тебе нужно? Уходи.

– Нет, прошу тебя, не прогоняй меня. Ты не знаешь, как на самом деле обстоят дела.

– Вадим, мы все уже обсудили.

– Ты не понимаешь. Я выследил его и все выяснил. Он собирается убить человека!

– Что?

– Да, именно так. Впусти меня, я все тебе расскажу, а верить или нет – дело твое.

– Ты с ума сошел! Он будет здесь с минуты на минуту.

– Вот и отлично. Мы припрем его к стене.

– Нет, если действительно не хочешь тратить время, рассказывай здесь.

– Как угодно...

Вадим постарался быть как можно более кратким, и в то же время не упустить ни одной мелочи. По окончании рассказа он спросил, есть ли у Григория пистолет.

– Я не знаю... послушай, нет, это не может быть правдой.

– Даша, вспомни, что между нами было. Я потратил много сил, чтобы докопаться до истины, и теперь хочу только одного: уберечь тебя... Фотографию он сунул в левый карман брюк. Ты можешь спросить его, когда он появится.

На минуту решительность изменила Дарье: она пристально посмотрела на человека, который до недавних пор был единственным, кто по-настоящему заботился о ней; казалось, в ее глазах, подобно ленте в кинопроекторе, мелькают фрагменты жизни, связанные с двумя мужчинами, мелькают и борются своими антагонистическими половинами.

– Хорошо, проходи. Когда он будет здесь, мы сможем все окончательно прояснить. Я пойду, оденусь.

Вадим облегченно вздохнул. Несмотря на то, что ему всего лишь удалось заставить себя выслушать и добиться единственной уступки, не более того, у него будто гора с плеч свалилась; видно, он теперь нисколько не сомневался в успехе своего предприятия. Сел на стул в конце коридора так, чтобы можно было видеть входную дверь, и все ждал, ждал...

Глава 5

2006-й апрель, 4-й день. (Продолжение)

Олег заявился часа в два.

– Здравствуй, Павел. Я завтра уезжаю, поэтому уж позволь мне увести ее до вечера, хорошо? – сказал он прямо с порога.

– Как тебе будет угодно, – произнес я сухо, – заходи, я пойду, позову ее.

Заглянув в ее комнату, я столкнулся с ней в дверях: она была уже одета, и от нее пахло жасмином. Мы встретились глазами. Я был удивлен, и она тоже. Шагнув в сторону, я пропустил ее и не оборачивался до тех пор, пока входная дверь за ними не захлопнулась. Потом только я прошел на кухню, достал из шкафа бутылку вина и стал пить прямо из горла. Я, видно, выпил бы очень много, но вдруг не с того ни с сего заснул, сидя прямо на деревянном стуле, а когда проснулся, понял, что у меня затекли руки; я совершенно их не чувствовал и начал испуганно кричать. Как ребенок. Потом, когда мое кровообращение нормализовалось, я долго думал, почему вдруг так запаниковал? Мне кажется, все дело в том, что я не просто не ощущал своих рук, но не ощущал их именно затекшими, а думал, будто произошло нечто иное: мог ли мне их кто-то вывернуть с умыслом отжать кровь, как воду с пуховых полотенец? А потом, когда я это обнаружу и начну орать, ко мне прибегут на помощь и рванут за них так сильно, что не только руки оторвутся, но вслед за ними наружу вылезут моя печень, кишки и сердце, подвешенные к кости окровавленными патлами?..

...Вечером я решил позвонить ей. Ответила она не сразу, а когда все же подняла трубку, ее голос заглушала уличная какофония.

– Ты где? – спросил я.

– В баре у реки. Приходи, если хочешь.

Я спрятал телефон в карман, немного помедлил, но затем все же оделся и, выйдя на улицу, отправился к парку.

Солнце еще не зашло, и пока я шагал по тротуарам, его красный диск то и дело запутывался в ветвях деревьев, которыми было усыплено небо; затем он выбирался из них и ласкал мою сетчатку так слепо, что я сумел различить черные ворота парка только когда подошел к ним вплотную. Солнце попалось в самую большую и тернистую сетку, никак не могло из нее выбраться, и когда мое зрение пришло в норму, я увидел следующую картину: слева от ворот, у железной калитки стоял мужчина лет сорока, в совершенно обычной одежде, но с карнавальной маской в руке. Разговаривая о чем-то с охранником, он то и дело засовывал большой и указательный пальцы в прорези для глаз. В другой руке он держал бульварный роман про убийство, “Возвращение”, – тот самый, который когда-то принесла с собой Дарья на вечеринку в моей квартире и который я после этого прочитал.

Я прошел мимо и стал спускаться к воде. Бар – открытая терраса с темно-красными столбами, обвитыми плющом, и гранеными железными фонарями – располагался в конце бетонной дороги, у самого берега. Подойдя к нему, я отыскал глазами Таню очень быстро – она сидела за угловым столиком. Одна.

Я подошел.

– Здравствуй.

– Привет. Он уже ушел? – я сел.

– Как видишь.

– Нет, я этого не увидел. Это началось с первого дня его появления. Вообще, каждый раз, когда он возвращается, я начинаю думать, что этот человек все время был с нами, – рассчитывая выбить почву у нее из-под ног, я старался говорить неестественно ровным голосом, но вдруг посмотрел на нее и понял, что мои слова не оказывают никакого действия: правая бровь Тани была чуть отведена в сторону, а рука мерно прикасалась к бокалу, задумчиво, но с тем оттенком удивления, какой бывает у чужих женщин, если ты зачем-то решил признаться им в любви.

И тут я почувствовал, как снова внутри меня все меняется. Ровный голос? Да к черту его! Не мог я подавить эту странную, тупую злобу, рождавшуюся во мне; самому не верилось! Я был сбит с толку – возможно поэтому?

Я спросил ее очень язвительно, не собирается ли она поехать вместе со своим другом. Боже, какая глупость! Я ведь прекрасно знал, что между ними ничего нет. Но как же мне в тот момент хотелось задеть ее за живое, больно уколоть! И в результате я потерпел неудачу, (так мне и надо), – Таня только повернула голову, а потом сказала, что не собирается уезжать с Олегом, но и со мной тоже не останется.

В этот самый момент мне и показалось, будто она кривит душой, хочет напугать меня, дабы я сам пошел на примирение – ну, что-то такое. И тогда я набросился на нее как коршун. Хотел убить в ней последний маленький порыв, отвернуться от единственно оставшейся тропки; если раньше причиной всех наших ссор была моя ревность, придирчивость и желание подчинить ее себе всецело, то теперь я лишь испытывал досаду, что меня собираются бросить, и решил сделать это первым.

– Буду ждать этого с нетерпением. Ты мне больше не нужна.

– Паша, оставь это. Не надо. Ты же так не думаешь, – сказала она вдруг.

– Думаю, еще как думаю! – накинулся я опять. Вряд ли в этот момент меня кто-то слышал, кроме нее, однако я изрядно повысил голос.

– Хорошо, я поняла... – она опустила голову, взяла в руку бокал с вином и принялась им тихо покачивать. В этот момент он похож был на отчаявшегося человека, который, раскачиваясь во все стороны, бьется головой о стену. Она была этим человеком? Должно быть так.

Внезапно моя злоба исчезла. Так же быстро, как и появилась. Но теперь-то никакой дороги назад уже не было, да я в тот момент и нисколько не жалел об этом, мысленно продолжал гнуть свою линию, настраивал себя, но не так яростно, а просто уверенно. По какой-то причине мне хотелось пойти на принцип, проявить твердость и наконец-таки расстаться с ней.

Я сказал ей, что когда мы только познакомились, я представлял ее себе совершенно другой, и все то время, пока мы вместе жили, на меня постепенно находило прозрение.

– На меня тоже.

– Что ты хочешь сказать?

– Помнишь... – она поставила бокал. Вино замедлило свое вращение и, в конце концов, остановилось, – ты говорил о девушке, с которой хотел бы жить в доме на берегу моря?.. Об утрах, свежих и солнечных, о светозарных вечерах, отбрасывающих на воду столбы алых искр.

Я помедлил.

– Да, помню, – сказал я тихо, – что-то в этом роде.

– Но это же не море. Посмотри... разве ты не видишь? Это всего лишь река. И когда она уносит нас, а мы оглядываемся и смотрим в наше прошлое, оно кажется именно таким, какой ты видишь и свою мечту: город заката, миражи, море из солнечной мозаики... А на самом деле ничего этого нет и никогда не было.

– Я бы сказал немного иначе. Это мелькало, надев другое обличье... – смягчился я, повернул голову и некоторое время наблюдал за бордовой водой, – река времени...

К моему удивлению она встала и, не выпуская из рук бокала, быстро направилась к берегу. Подойдя к самой воде, она некоторое время смотрела перед собой, потом чуть окунула правую ногу и больше уже не двигалась.

Я навсегда запомню ее такой. Тенью на фоне рубинового неба. И только бокал с вином нестерпимо сверкал в ее руке, переливаясь всеми цветами радуги. Сверкал яростно и равнодушно, проникаясь огнем из какого-то невидимого мне источника.

Домой я, конечно, возвращался один. По дороге встретил Дарью и Вадима. Они шли в обнимку, весело болтали, смеялись.

– Здорово, вот так встреча! Ты откуда?

– Из парка. Только что был там с Таней.

– А где она сама? – удивленно спросила Дарья.

Я невесело улыбнулся.

– Лучше не спрашивай.

– Как? Вы что, поссорились?

– Хуже... но главное, у вас все хорошо...

– Ну да, даже очень хорошо... – удивленно произнес Вадим, – а почему ты это говоришь? Не понимаю... Слушай, по поводу Тани... ты что...

Он не договорил, но подразумевал наше расставание; а я не отвечал, но он и так все понял без слов.

– Как же это?.. Черт возьми, да разве...

Я оборвал его:

– Не стоит. Теперь уже поздно что-то менять. Простите меня.

– Простить тебя? За что?

– Неважно...

Я минул их и шествовал дальше, глядя сугубо себе под ноги; только когда был уже на приличном расстоянии, решился вдруг и, обернувшись, крикнул:

– Простите, что сочинил о вас такую нелепую историю! – и тотчас же пошел дальше.

Вадим и Дарья тоже обернулись на мои слова, но, разумеется, так ничего и не поняли, и покуда я ни свернул за угол, чувствовал на своем затылке две пары удивленных глаз. Они, должно быть, подумали, что я сошел с ума, и действительно недалеки были от истины.

Я действительно плохой человек, раз даже своим друзьям желаю зла. Боль, таящаяся в других людях, которую ты переживаешь как свою, – вот удел настоящего творчества; это говорил еще наш маэстро на семинаре живописи, в академии; я всегда думал, что уважаю этого сухощавого старичка-фанатика, но, видно, не слишком я внял ему, раз в один прекрасный день переставил все с точностью до наоборот.

2006-й июнь, 5-й день

Меня часто одолевают очень странные размышления о взаимоотношениях между людьми, (не только между мужчиной и женщиной, – я делаю обобщение: друзья, просто приятели). Я обратил внимание на одну вполне логичную вещь, но нечто заставляет меня реагировать на нее с удивлением. Я говорю о побочных событиях или даже можно сказать выгодах, которые получают люди от обоюдного времяпрепровождения. К примеру, если я иду домой к Мишке, то он может угостить меня бутылкой пива, стоящей у него в холодильнике, а я прокачу его на катере, но все это прекратится, если мы с ним рассоримся; аналогично, одно-единственное решение мужчины и женщины о том, встречаться или не встречаться друг с другом влечет за собой огромную цепочку последствий: она получает от него букеты цветов, переселяется к нему на постоянное сожительство, готовит еду и проч.; всего один положительный отзыв о твоем творчестве от известного искусствоведа может обеспечить тебе не только кусок хлеба, но даже славу на всю оставшуюся жизнь и много дальше. Выходит, что твоя судьба зависит от каких-то кратких эпизодов “да/нет”, единичных решений. Но справедливо ли это?..

Сегодня, когда Таня вошла в мою комнату и сказала, что ей придется остаться здесь еще на пару недель – примерно столько времени понадобится жильцам, снимающим у нее квартиру, для того, чтобы подыскать себе новое место, – я понял, что у меня появился шанс найти ответ на этот вопрос, ибо мы уже не вместе, а связи, не человеческие, но вещественные, сохранялись в том роде, в каком были и раньше.

В два часа дня она как всегда приготовила обед, а затем сварила кофе, и мы пили его, сидя на кухне друг против друга, но так и не обмолвились ни словом. Как мне было удивительно: я будто бы видел нас обоих со стороны, наши чашки, которые, подчас синхронно поднимаясь ко ртам, могли бы раньше коснуться друг друга, но теперь, чуть только сблизившись на уровне шей, тут же и расходились, рисуя в воздухе надбровные дуги.

Во второй половине дня Таня всегда любила смотреть, как я работаю; заглянула она в студию и на сей раз. Я удивленно повернул голову, но она тут же отвела взгляд и, подойдя к окну, взяла несколько полотенец, висевших на спинке стула.

– Что ты собираешься делать? – не выдержал я.

– Хочу положить в машинку. Постираю свои вещи, а потом уже определю их в чемодан. Возьму и твои заодно.

Ее поступки, желания, возникавшие в голове как будто вынуждали ее оказываться в тех же самых местах, что и до нашего расставания, – при этом неважны были настоящие цели подобного присутствия, – и если бы меня избавили от этих совпадений, я испытал бы то самое удивление, о котором уже упоминал, но теперь его сменили странный холод и испуг, ощущения, на первый взгляд, мягкие и ласковые, а на самом деле обладавшие способностью выйти из-под контроля со скоростью размножения человека в зеркальном коридоре, – вот по этой-то причине я сразу и догадался об их змеиных ухищрениях и прирожденной тяге пускать пыль в глаза. Насмотревшись на мои творческие изыскания, Таня обычно отправлялась на кухню, чтобы вскипятить чайник и машинально включала старый приемник, стоявший на столе, – ровно так произошло и на сей раз: через полминуты я услышал отдаленный голос диктора, который, словно стараясь вести со мной диалог, уговаривал меня механическим голосом, понуждал к тому, чтобы я пришел, пришел, ПРИШЕЛ, и предстал своим торсом перед тысячью глаз, ощупывавших зрачками алюминиевую решетку динамика, а затем, обменявшись с ними взглядом, (быть может, даже имелся в виду буквальный смысл), продолжал бы наблюдение за Татьяной, – мне важно, жизненно необходимо было определить, по какой причине она оказывалась в тех же самых местах, что и раньше, – или это было простое совпадение, и я, как только приступил бы к более пристальному наблюдению, сразу понял бы всю беспочвенность своих подозрений; управлял ею кто-то или же я просто раздувал из мухи слона. Я, верно, еще сумел бы остановить свои ноги, свои колени с их бамбуковыми хитросплетениями, которые могли бы в точности совпасть по форме с любым закоулком моей квартиры и с каждой ее вентиляционной решеткой, но когда услышал короткий звон поджига на плите, понял, что нет, я не в силах, встал и, покачиваясь так, словно зомбирующая рука Всевышнего схватила меня за голову и кидала ее от одной стены к другой с целью свернуть шею, проглотил черную пасть коридора...

Таня стояла у плиты, и чайник обдавал паром ее грудь, он уже почти кипел, – а мне казалось, что с того момента, как я услышал щелчок поджига на плите, прошло каких-то полминуты!

– А куда ты дела белье? – осведомился я, и она удивленно взглянула на меня, потому как, видимо, уловила оттенок подозрительности, звучавший в моем голосе.

– Оно в машинке, – Таня равнодушно пожала плечами.

– Почему же ты ее не запустила? – не отставал я.

– Сейчас. Я собираюсь приготовить чай, разве не видишь?

И тут я осознал вещь, которая меня ужаснула: всегда, когда она готовила чай, я прерывал работу и отправлялся на кухню, и теперь сделал то же самое, – стало быть, и мною управляли. Я побледнел, развернулся и пошел обратно в студию...

Шум в голове, где-то выше потолка.

Со своей матерью в последние годы ее жизни я ссорился постоянно, в среднем – раз в день, но все это было не очень серьезно: просто я учился, жил на ее иждивении, и денег у нас было всего ничего, да еще к этому прибавлялись тяжелые запои дяди. Мать, часто поглядывая себе через плечо, порывалась принудить меня найти себе “денежную специальность”, а когда я бросил программирование – так подавно. И все же мать могла это понять, (я писал уже, что она работала в толстом литературном журнале, и творческий дух ее не обошел), – вот почему и это я не приписываю к таким уж крупным ссорам. Но один раз мы действительно крупно повздорили.

У матери не было мужчин после отца, а те, кто были, не являлись мужчинами в полном смысле этого слова. Как-то раз она привела к нам в дом редкостного идиота, губы которого напоминали нитку, а все лицо, казалось, было выстругано столярными инструментами, – словом, он напоминал деревянного солдата из армии Урфина Джуса, но мать-то, конечно, им восхищалась, потому что он работал в нефтяной компании, ездил на “Audi” и жил в четырехкомнатной квартире. Его звали Анатолий Веревкин; он сидел за столом с таким важным видом, что мне хотелось взять его в охапку и, спустившись по лестнице во двор, как бревно засунуть в боковое окно его машины, разбив при этом пару ветровых стекол. Как выяснилось позже, его горячо любимый отец был воякой, который, всю жизнь, подписывая приказы в Министерстве обороны, кидал в горячие точки вновь поступившее пушечное мясо.

Мать уже сказала В., что я собираюсь зарабатывать живописью, поэтому он, то и дело поглядывая на меня, сардонически растягивал свою нитку до ушей и обращался ко мне не иначе, как “дурачок”; впрочем, мне, слава Богу, не долго пришлось это терпеть: как только он узнал, что ее брат после развода все чаще и чаще общается с бутылкой взасос, его тут же и след простыл. Некоторое время моя мать поплакала, а затем нашла себе “человека попроще”: клерка из страхового общества, который, как он сам признавался, был актером по призванию и даже до сих пор по воскресеньям выступал в каком-то мелком театре. Однажды утром, появившись у нас дома, – это было за месяц до гибели моей матери – он, как только узнал, что я занимаюсь живописью, сразу же изъявил желание поглядеть на мои картины, а когда я попытался отказать, несчастно вытянул губы трубочкой.

– Ну пожа-а-алуйста, я же только одним глазком! – и внезапно расхихикался.

Вообще он совершенно не был похож на клерка

а на актера и подавно

скорее, на актеришку – его тело все время одолевала какая-то инфантильная мимика, а поведение – истерия. Очутившись в студии, он мигом подбежал к одному из холстов и приподнял занавесь, но тут же выпустил ее, так и не сняв, выпрямился и сделал на своем лице ту самую заинтригованную мину, какая может быть только у дебила, который, улучив момент, когда женщина наклонилась, втихаря поднимает подол ее юбки.

– Можно? – спросил он со счастливой интонацией и прыснул. Улыбка так расперла ему губы и челюсти, что мне показалось, будто лоб, и без того маленький, сделался совсем крошечным. Все лицо по форме стало напоминать каплю воды.

Я кивнул.

– Понимаешь, я все боюсь, что открою что-нибудь не то.

От такого изречения я удивленно приподнял брови, а затем произнес с расстановкой:

– Военные действия в XIX веке. Англия, – подошел к холсту и сам сорвал с него тряпку.

Клерк некоторое время стоял молча, застыв в экстазе. Я знал, что если и сейчас буду испытывать к нему неприязнь, то следующей ночью, во время какого-нибудь сновидения, меня охватит чудовищное высокомерие.

Если над городскими башнями нависают клубы дыма и среди людей со штыковыми ружьями, которые с высоты птичьего полета кажутся маленькими черными буковками, виднеется одна-единственная фигурка человека с увесистым молотом, то сразу создается впечатление, что в городе идет не жестокая оборона, но заряженное, ударное строительство – даже пар из домов идет, и кровавый пот льет градом со стен, вот как жарко!

Этот один-единственный человек с молотом, у которого на голове военная фуражка, но вся остальная одежда по какой-то причине гражданская, стоит на краю черепичной крыши небольшого пятиэтажного дома, и рядом с ним виднеются еще несколько людей в военных мундирах. И кажется, если бы помимо молота он держал в другой руке еще и длинный лист бумаги, где были бы написаны имена всех обороняющихся, то это было бы самое что ни на есть красноречивое свидетельство великой драмы.

Characters?

Он еще долго заглядывал в мои картины, и его реакция на каждую новую неизменно выражала одно и то же: восторг, экстаз и пр. А мать, все это время стоявшая рядом со мной, то опускала глаза долу, то заводила их вверх, как будто собиралась помолиться Богу за мою удачу в “карьере живописца”, но все это время так и оставляла на своем лице скептическое выражение, а потом заявила, что “мое предприятие очень рискованное, и я мог бы, но не захотел, пойти другим путем”.

– Да-да, твоя мама права. Очень рискованное! – наш клерк мгновенно смекнул, что она не разделяет его щенячьего восторга, и тут же сделался очень серьезным. Выходит, он был смышленым!

Видно ее действительно тянуло на ничтожеств; в этом смысле мой отец тоже не являлся исключением из правил.

Я, естественно, не преминул нелестно отозваться в адрес ее нового поклонника – когда он всеж-таки ретировался, я был зол, и мне хотелось побольнее задеть ее. Разумеется, она тут же взвилась и снова кричала, что я никогда не заработаю себе на жизнь, ничего не добьюсь, и что буду, как свой отец, ходить в одних штанах, что “моя мазня” никому не нужна, что я совершенно не умею о себе позаботиться и никчемен в быту и прочее, и прочее, и прочее... Я смотрел на нее и не видел ничего, кроме пустоты. Не слов, брошенных без смысла и порядка, а именно пустоты. Мне стало так тяжело на душе... Я не мог поверить, неужели люди только по молодости стремятся вверх? Если бы каждый из нас мог сделать все, что позволяют ему способности, данные от природы, все от него зависящее!.. Но это горькая, безжалостная усмешка – не более того. И разве я сам сумел достигнуть того, чего мне так хотелось от других?

Пока мы спорили, бабка пришла из другой комнаты, села в кресло и через открытую дверь язвила меня взглядом, коротко подрагивая головой, будто у нее тик.

Я уже не рад был, что затеял эту ссору; у меня звенело в ушах, и я всеми силами старался не вникать в то, что она говорила, но не получалось, ушел в студию, но мать направилась следом.

– Господи, как же я устал от вас!

Возможно, если бы я это прокричал, она просто сказала бы, как мне ни совестно заявлять такое “в адрес матери родной”, но я произнес это негромко и презрительно, фыркнул, поэтому мать остановилась и замолчала в недоумении. В то же время и на сей раз она ничего не поняла: у нее просто сработал рефлекс.

– Я устал, оставьте меня в покое, – повторил я еще ровнее и уткнулся в холст.

2006-й июнь, 6-й день

Сегодня я проснулся в девять часов утра.

Открыл глаз...

Что-то изменилось. Я сошел с кровати и некоторое время созерцал то, что выхватило мое зрение: ободок зеркала, в котором отражалась полка с бордовыми энциклопедическими томами, и рядом – карточка с изображением профиля Афанасия Никитина. Та самая, которая когда-то не давала мне покоя? Нет. Откуда она взялась? Я стал передвигаться по комнате вверх-вниз, вправо-влево и внимательно рассматривал каждую вещь, которую мне удавалось заслонить. Все предметы напоминали теперь планиметрические фигуры, но я легко узнавал каждый из них; выходит, эта карточка оказалась единственной новой (старой) вещью, и, безусловно, несла какое-то тайное значение.

Потом отправился в плоскость студии. Закрытые холсты превратились в белые прямоугольники, и когда я убирал с них материю, мне требовалась целых полминуты, чтобы только разглядеть холст, потому как мой глаз видел по отдельному его квадрату. Та незначительная часть моих полотен, которая когда-то была написана с соблюдением традиционной перспективы, утратила ее и ничем уже не отличалась от всего остального. Признаю, меня не так сильно это огорчило – в своем новом выражении было даже еще лучше; если сам мир не румянился здоровьем, могло ли это распространиться на моих полотнах?

Вообще по какой-то причине мне совершенно не хотелось удивляться тому, что происходило, и в последствии, я думаю, мне с легкостью удастся держать себя в узде – я буду испытывать безразличие даже тогда, когда этот мир сильно постарается удивить меня своей причудливостью. Но откуда я знаю о его намерениях? Не знаю.

Потом... я заслонил окно. Я чувствовал, что моя Таня там, внизу, но не мог увидеть ее, потому что не способен был высунуться и посмотреть вниз, как раньше; я, пожалуй, и не хотел. Этот мертвый профиль, вокруг которого стекались прохожие. Таня не должна была быть профилем, потому что я любил ее... раньше. А теперь ничто, даже ее смерть, не вызывала у меня ни капли страдания. Я видел лишь квадратный участочек неба; одна его половина голубая, а другая – с кружевной облачной поволокой, – словом то, что находилось перед моим глазом.

Чуть позже линия входной двери завибрировала от того, что кто-то стучал, а затем я почувствовал, как из-за нее показались двое. На одном белел бумажный халат “Скорой помощи”, другой был в милицейской форме. Я не мог открыть им дверь, потому как теперь не воспринимал замка на ней, вот почему они попросту вошли сами.

В продолжение всего дня они задали мне кучу разных вопросов, (я посчитал – ровно 117 штук, а в минуту – в среднем по три), и все время, когда заслоняли меня, я видел в глазу подозрение.

Я тоже подозреваю себя, но почему я не помню, как выбросил ее и ссоры, которая должна была бы этому предшествовать? Будто кто-то вырезал это из круга моей головы.

Так или иначе, это только кажется, будто она упала с высоты, а на самом деле, – и я уже говорил это, – ее просто не должно было быть здесь. Вот и все.

_________________

Теперь я должен завершить картину. Я рассчитывал, что она будет готова сегодня к полудню, но когда намеревался сделать последний мазок кистью, что-то остановило мою руку; я сел в кресло и даже не заметил, как заснул, а когда проснулся, ощутил волнительную потребность немедленно выйти на улицу. С того момента прошло уже ровно 17 часов и 22 минуты, утро зреет и набухает, точно несколько сотен весенних почек на ветках, но я так и продолжаю без устали ходить туда-сюда по змеистым, сцепившимся друг с другом улицам. Все думаю о том, что мне осталось сделать и хочу ли я этого на самом деле. Последний штрих и все начнет раскладываться в динамическую идиллию: конверт для писем превратится в коробку с теннисными туфлями, монеты – в лучи восходящего солнца, журнальная страница – в книгу, из двери выправится зеркальный шкаф и так далее и так далее... Мир снова станет трехмерным.

Я шел по мостовой, и прохожими были мне только сияющие фонарные столбы. Все, все вокруг долго готовилось к тому, что я собираюсь сделать, – видно, никто не жаждет внезапных изменений: город умер, но не по причине, что было еще слишком рано, – невидимая рука убрала с улиц застывших людей и не вернет их обратно, пока не произойдет это. Заботливо убрала, для того, чтобы с ними не случилось того, что случилось с Таней...

Сегодня мою руку остановило сомнение, и все же странный сон, который я увидел, заснув в кресле, лишь подтвердил неизбежность того, что должно произойти. Я ехал в поезде и вышел в тамбур для того, чтобы посмотреть на помощника машиниста: тот сидел возле автоматических дверей и регулировал спрадник – двустворчатый, как жилище моллюска, вделанный в пол железный бугор, на котором помощник, сидя, балансировал в такт покачивающемуся вагону, чтобы поезд не сошел с рельс. Солнечный свет, проникавший через пыльное с потеками ржавчины стекло, золотил этому человеку лысину и венчик рыжих волос по краям; его рабочий халат, длинный и синий, как у гардеробщика, то и дело хмурился на спине десятками складок-морщин. Помощник замечательно регулировал спрадник, так умело сдерживал поезд от сильных покачиваний, что этому можно было только восхититься, но вдруг произошло недоразумение: спрадник со скрипом качнулся, еще раз-другой шевельнул створками, а потом я понял, что помощник проскальзывает, и поезд ему больше не подчиняется. Тут же в динамике послышался строгий голос машиниста, начавший перечислять наказания, которые последуют за неумелое использование спрадника. Не унимался он довольно долго: “... сначала ты разовьешь память, выучив наизусть роман Достоевского “Бесы”, затем напишешь в тетради слово “спрадник” пять миллионов раз, затем столько же подтянешься на турнике – это позволит тебе развить мозжечек, затем, затем, затем, затем...” – голос становился все более занудным и кое-кто из людей, вышедших в тамбур, даже рассмеялся. В то же время помощник сохранял полное спокойствие, так и сидел, отвернувшись, как будто эти слова не имели к нему никакого отношения. Поезд остановился у платформы, и автоматические двери открылись – за ними показался машинист; это был мужчина серьезный и уверенный в себе, но все же приветливый, и вот этого никто из нас не ожидал.

– Я ни в чем не виноват, здесь какая-то поломка, – заявил помощник.

– Хорошо, давай посмотрим.

Солнца уже не было видно, и через запутавшиеся ветви деревьев я мог видеть однородную кучевую мозаику пасмурного неба. Двое мужчин развинтили на спраднике несколько болтов и вызволили из пола левую его створку. (В полу виднелась теперь черная полулунка).

– Да, и правда поломка! Видишь, он немного покорежился?

– Ну а я что говорил, – помощник утвердительно кивнул.

Пока они меняли испорченную часть, с другой стороны по высокому холму прогрохотал поезд.

– Мы никого не задерживаем? – спросил кто-то.

– Что вы, конечно нет, – ответил машинист. Руки его были в масле, – здесь вокруг одиннадцать свободных путей.

Когда работа была закончена, один из пассажиров – парень, стоявший впереди меня, держа под руку свою девушку, и все это время внимательно наблюдавший за происходящим, протянул машинисту сто рублей.

– Зачем это?

– Можно я куплю испорченную часть?

Тот пожал плечами.

– Пожалуйста, если она вам нужна...

Спустя минуту помощник снова уселся на спрадник, и поезд двинулся дальше. Солнце вышло на волю; я прошел в вагон и, расположившись напротив парня, купившего левую створку спрадника, осведомился, зачем она ему понадобилась.

Парень улыбнулся. Я узнал себя. И подобно тому, как за чертами девушки я тщетно старался угадать Таню, так же и он, (то есть я), старался ответить, схватить губами хоть слово, но не мог издать ни звука, и я вдруг поймал себя на том, что сам уже мысленно помогаю ему... самому себе, придумывая ответ...

Я пробуждался, и снова испытывал то самое чувство, которое до этого посещало меня лишь однажды, лет десять назад: тогда я проснулся и сказал себе, что грядут перемены... и это невыразимое облегчение, вдыхавшее в меня свежий воздух, – я не знал причин его, но надеялся, что оно останется со мною дольше, а мириады истин, устав развенчивать и надрывать друг друга, прилягут ненадолго и сольются в то, чего никогда не могло быть.

г. Москва

Версия для печати