Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2008, 2

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ МИХАИЛА Х

Засыпал Шухов, вполне удоволенный. На дню у него выдалось сегодня много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся. Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый. Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три. Из-за високосных годов — три дня лишних набавлялось...

А. Солженицын. “Один день Ивана Денисовича”

Каждое утро, кроме пятницы и субботы, Михаил Ш. встаёт, чистит зубы, завтракает и отправляется на работу. Сначала пешком, проходными дворами, с полчаса до остановки, а потом ещё минут пятнадцать на автобусе. Всё обычно, казалось бы. И сам Михаил, на первый взгляд, вполне обычный, даже импозантный мужчина, слегка за сорок, со вкусом одет. Умён, начитан, отличный собеседник. Обычен, да вот только одно “но” — Миша болен. Тяжело и, скорей всего, навсегда. Шизофренией. Вся жизнь наперекосяк: ни семьи, ни детей, ни профессии. Болезнь впервые проявилась в юности, и с тех пор, до приезда в Израиль, Миша почти всё время кочевал по больницам. В России домой редко отпускали. Здесь же, у нас, лекарства понадёжней — крепко держат “в седле”. Болезнь отступила, дала передых. Уже полгода, как не попадал в больницу. Но... Он вернётся туда. Как медик понимаю это лучше других.

А пока мы едем в сумасшедший дом. Он — на работу. Я — на экскурсию... Сейчас Миша здесь не лечится, а работает. Место называется Отделение трудотерапии при беэр-шевском центре душевного здоровья... Миша работает реабилитируемым.

...Эту систему придумали, как и всё у нас, в Америке, правда, не от хорошей жизни. Раньше душевнобольных пожизненно содержали в больницах. С годами стационар дорожал, и власти, дабы сэкономить, затеяли реформу. Всех сколь-либо способных обслужить себя больных, согласно нововведениям, следовало выписать на волю. Но нетрудно представить: человек, ничего, кроме сумасшедшего дома, не видавший, никак не приспособлен к вольной жизни. Поэтому к свободе его решили приучать постепенно, через ту же трудотерапию. В Америке реформа провалилась. С треском. Выписанные больные в большинстве своём на воле не прижились и нынче бомжуют по городам и весям самой свободной страны.

Израильтяне же усердно адаптируют неудачный опыт старшего брата. И выписывают всех, кого можно, и трудом врачуют.

...Хорошо в сумасшедшем доме. Тихо, уютно, прибрано. Палисадники в цвету вдоль мощёных аллей. Невысокие корпуса отделений чем-то похожи на саркофаг четвёртого реактора ЧАЭС. Правда, весёленькие, светло-бежевые. Кругом разгуливают шизофреники: приветливые и агрессивные, весёлые и безразличные.

Посередине — площадь с фонтаном. Фонтан, вопреки надеждам депрессивных, неглубокий. Рядом с ним — кафе, магазины для “прихожан” — посетителей... Одна беда — мочой повсюду несёт и, чем ближе к стене, тем сильней...

...Он (Михаил Ш.) вернётся cюда скоро, может, навсегда. То, о чём он сегодня расскажет, станет его повседневностью. Верить или нет — каждый решит сам для себя... Чем тут поможешь. Но тогда хоть выслушаешь сумасщедшего человека. Пока можно.

РАБОТА

Работа, как любая другая, пять раз в неделю, с восьми до двенадцати. Собираем, клеим, шьём, пакуем. Жаль только, что платят мало...

Мало — это сто шекелей. В месяц. За ежедневную работу.

Что за работа? В разных комнатах по-разному. В основном, пакуем. Укладываем одноразовые ложки.

Другие собирают наборы для “Эль-Аля” — пакетик: вилка, ножик, соль, перец. Да ты видел их тысячу раз в самолётах. Пакетик — он изначально склеенный, и разлепить его, чтоб наполнить, — адский труд.

Есть комната, где к шахматным фигурам бархатные лоскутки приклеивают, — казалось бы, что за работа, а знать нужно, к какой фигуре — какой лоскуток. Да и платят “шахматистам” по пятьдесят шекелей в месяц...

А я сейчас в лучшем нашем, элитном, отделении. Мозаикой занимаюсь. Есть у нас и художники, и чеканщики. Работа куда интересней, так вот, видишь, стольник заплатили. На этих постылых мне ложках я имел сто с полтиной...

НАКАЗАНИЯ

В одном отделе можно и припоздниться, и не вкалывать особенно — и ничего, пройдёт. А в других опоздал на несколько минут — десять шекелей из зарплаты вон. Не побрился — ещё десять шекелей минус, не принял душ — опять отымут десятку. Принюхиваются. А ты представить себе не можешь, когда плохо, когда задавлен этими лекарствами, помыться-побриться — это тяжкий труд. Я себе бороду отрастил, чтоб не бриться, сил нет... Вставать каждый день в семь утра тоже пытка. А бросить жалко, да и врачи говорят: режим, полезно... Если б вообще ничего не платили — бросил бы, конечно. Живу на сущие гроши, каждый шекель на учёте. С этой сотней я хоть что-то могу себе позволить...

Устроиться бы в другое место, где платят тот же минимум, да куда?! Кому мы нужны... Живём кто как может. Один, бывший адвокат, печёт дома оладьи и продаёт их здесь по пять шекелей штука. Кто-то купит пачку сигарет и потом торгует в розницу, по шекелю каждая. Ещё — купят бутылку колы, продают на разлив...

Но всё равно лучше так, чем опять в больницу.

МИЛОСЕРДИЕ

Чего мочой-то несёт — нас несколько раз на день выгоняют из палат на прогулки, два-три часа каждая. И если тебе приспичило — твои проблемы. В туалет не пустят. Ведь медбрат в таком случае тебя должен сопроводить. А он отказывается, мол, перетерпите. Терпеть — не терпит никто, где стоят, там и... и спят там же, между говна. Какие прогулки — в жару, с лекарств! Еле на ногах держишься...

Душевные у нас медбратья. Подходит ко мне как-то один такой душевный перед сном.

Наш, “русский”. Говорит: “Сейчас я сделаю тебе укол. Ты от него ночью обо...ся. Но учти: я тебя мыть не буду”. Так и было. После сопрел весь, долго маялся...

В “БУЙНЫХ”...

Голодно в “буйных”. Если привозят еду (курицу, например) — её сначала персонал разбирает. Остатки “выбрасывают” больным. На всех не хватает. Кто посильней, подходит к слабым, отбирает. Если тот сопротивляется — бьют. Здесь же, на месте. И потом тоже изобьют. Для профилактики.

А эти... персонал. Стоят, смотрят... Они в наши дела не вмешиваются. Хотя когда как. Однажды я в “открытом” лежал, к нам сбежал какой-то дедок из “буйного”. Увидал телегу с едой — подскочил, начал всё подряд надкусывать... Весь обед нам перепортил. А дедок хиленький. Я взял его аккуратно под руки, пытаюсь оттащить от еды — не даётся. Сёстры увидали, позвали санитаров. Меня же и скрутили, дали аминазин...

...Что еды! Элементарного — подушек в “буйном” вечно не хватает. Жуткие драки из-за подушек, воруют их друг у друга. А не дай Бог, у пахана подушку стащить — всё, незачем тебе подушка после этого...

Бывалых у нас достаточно... Особенно в “буйных”. Это зона. Только вместо ВОХРа — санитары, аминазин вместо карцера.

ЛЮБОВЬ

В “буйных” отделениях мужики и бабы в одной палате лежат. Секс — много его, обычно в туалет за этим идут, но иногда тут же, в палате, при всех. Одной бабёнке курить захотелось. Сосед её по палате рядом с нею дымил. Говорит ему: “Хоть чинарик оставь, а?” — “Отстрочи, милая, — отвечает, — тогда оставлю”. И что? Отстрочила ничтоже сумнящеся. И докурила потом — заработала. Минет за окурок да ещё и при всех — дело у нас обычное. Другие бабы, кто покультурней, делают это в клозетах и по двадцатнику за раз берут. Не всё, конечно...

Наши бабы, много наших...

...Сходятся у нас иногда. Не семья, но всё равно не один. Была пара — оба “глуховые” (деградированные), жить им было негде, лежали в больнице много лет. А потом их выгнали. На улицу.

ЛЕЧЕНИЕ

Я только поступил в “открытое”. Так на душе было тошно, не мог уже — поговорить нужно было. Срочно. А смена ночная, иду к сёстрам, прошу: доктора позовите, плохо мне. А мы, по таким пустякам врачей не беспокоим, отвечают. Я не то чтоб разбушевался — прикрикнул. Прибежала врач. Выслушивать меня и не собиралась, наоборот, наорала и говорит: выбирай себе наказание (за то, что крикнул) — или привяжем тебя, или укол. Я выбрал укол. Мамочка родная! Что со мной после укола этого сделалось... Я был, как сомнамбула. Где находишься — не понимаешь. Сознание включается лишь на несколько секунд, а потом пропадает. Пытался до туалета дойти. Всю ночь блуждал (куда только не попадал: и в женское отделение, и в другие корпуса). Потом мои вещи по всей больнице находили. А до туалета я так и не дошёл... И не помню почти ничего.

ТРУД

Перед выпиской перевели меня в лёгкое оздоровительное отделение. Там ещё старый заведующий был. Так он — то ли метода у него такая, то ли на уборщицах экономил — уборкой корпуса занимались только больные. Вторник и пятницу драили палаты и туалеты, раз в месяц — весь коридор. В столовой посуду мыли, столы протирали. Заведующий ходил за нами, проверял, хорошо моем или нет. Баллы ставил, потом подсчитывал. Каждую пятницу устраивал общие собрания в столовой, оглашал результаты “соцсоревнования”. Тому, кто хорошо драил, приз — шоколадка или домой на выходные отпускал... Когда отсидел в дурдоме безвылазно несколько месяцев и так домой хоть на пару дней хочется, сидишь, дрожишь: отпустят или недоусердствовал в отмывке унитаза, баллами не вышел. Слава Богу, пришла новая заведующая, уборщиц наняла...

КОНЕЦ

Нет, не в “буйном”. В гериатрии, в старческом, — там страшнее. Туда умирать свозят. Кто из старичков из ума выживший — тому полегче, а когда всё понимаешь... Долгое время старик у нас в садике сидел почти весь день, если погода разрешала. Древний старик, не ходил совсем. Сидел в старой женской кофте, взгляд у него был такой всепонимающий. И в этом взгляде прощение. Он прощал всем и всё: санитарам — кофту, миру — одиночество и никому на хрен ненужность.

МЕЧТА

Обещали ведь, буду хорошо работать — заплатят сто пятьдесят в следующем месяце. А я добротно работаю, стараюсь...

Если бы набавили полтинничек!

г. Тель-Авив, Израиль

Версия для печати