МЯЧ, БЕРЁЗА, ТРОПИНКА, ДОМ

МЫ ПЕЧАТАЛИ ФОТОГРАФИИ

В полутьму затворённой комнаты
      луч — лазутчик — не проскользнёт.
Здесь таинственностью подёрнуты
      очертанья вещей. И ждёт
нас какой-то фонарь диковинный
      с тёмно-красным слепым стеклом.
И раствор. И ещё штуковина
      возвышается над столом.
Мир знакомый, на плёнку пойманный,
      мы печатаем в тишине
на бумаге — такой — особенной.
      Даже чуточку страшно мне!
Угадай, что сейчас появится,
      замерев над пустым листом, –
и волшебным пятном проявится
      мяч, берёза, тропинка, дом!
И скамейка как настоящая,
      и ворота. А свысока
кучевые, на юг летящие,
      проявляются облака.
Что-то чудное совершается,
      возбужденьем в зрачках горя.
Наша комната освещается
      комом красного фонаря.
Вот загадочно! У родителей
      есть какой-то секрет простой –
Снимки плавают в закрепителе
      и в глубоком тазу с водой.
Мы их на ночь сушить развесили.
      Ну, а утром, при свете дня,
Разгляжу, как на снимках весело
      чёлка встрёпана у меня.

...Смыта памятью эта ранняя
      беззаботная благодать.
Но какую-то книжку давнюю
      с верхней полки хочу достать.
Прямо в руки летит стремительно,
      чёрно-белым черкнув крылом,
Миг далёкий и удивительный:
      мяч, берёза, тропинка, дом.


РУССКИЙ КРЕСТ

Всем нерождённым детям посвящается
Господи! Что она делает? Это не сон:
Белый застенок, уже инструмент занесён –
Острый, стерильный. И руки в кровавой росе.
Крохотной жизни, которую предали все,
Не появиться на белый немыслимый свет.
Время разъято. Грядущего попросту нет.
И за больничным окошком столетье подряд
Белый, холодный, преступный идёт снегопад.
Но ведь когда-то придётся признаться себе:
Непоправимое корни пустило в судьбе;
Ночью рыдать, осознав, что случилась беда –
Это дитя не родится уже никогда.
Что ты наделала? Белый халат на стене.
Дети России, убитые не на войне,
Молча очами небесными смотрят на нас.
И не укрыться от вещих младенческих глаз.


***

На Украине — затмение.
Время распутное
Смутное.

Прошлого горестный пепел.
Где совесть была твоя,
Латвия?

Попранной памяти тени седые.
Контузия.
Грузия.

Раны великой истории.
Тропочка узкая
Русская.


***

Ночь раскинула тайные руки ветвей по дворам –
Из мятущихся хлопьев крылатое ткать полотно.
Но слепая метель своё дикое веретено
Рассекла о громады домов. Умерла до утра.

Город сном припорошен и лунным залит молоком.
Он почти что не дышит, насквозь безучастьем пронизан.
Только слабнущий ветер, очнувшись, сухим языком
Одинокую кошку рассеянно слижет с карниза.

Неуверенный скрип каблуков на снегу: это здесь?
В закоулки чужого веселья, как в гул балагана.
И, подсев к незнакомцу, глотнёшь горьковатую смесь,
Огранённую твердью прозрачной простого стакана.

И увидишь, что рядом не лица — лишь отсветы лиц,
Что в овале напротив ещё алкоголь не остыл.
Только мир, обернувшийся каплей, вдруг рвётся с ресниц,
Об расшатанный пол разбиваясь в столикую пыль.

Только вдруг зачарованно крикнешь в нездешний огонь,
Чтобы, призрачный блеск погасив, отошла суета.
Лист бумажный ложится на стол, как на Божью ладонь.
И стихи зарождаются в белом пространстве листа.


СТАРУШЕЧКА

Уже и здесь, округу подминая,
Встал ультрасовременный магазин.
Она ходила, глаз не поднимая
На роскошь ослепительных витрин.
С морщинистой кошёлкой появлялась
В своём колючем шерстяном платке
И думала: не шибко-то осталось
От пенсии в потёртом гомонке;
Что этот новый мир — он ей неведом,
Он чёрств и даже страшен иногда;
И сыплет лампа одиноким светом,
И утекают годы в никуда;
А на земле, родимой и ненастной,
Всё тяжелей нести житьё-бытьё.
И улица взирала безучастно
На тихую растерянность её.

г. Кемерово